Рыщет в ночи голодный лев

От Тэлбота, тенью скользнувшего в комнату, пахнет кровью — своей ли, чужой, Кошон едва ли возьмётся разобрать: пусть встречаются они довольно часто, не настолько хорошо он выучил запахи его тела. Интересные мысли посещают вашу голову, епископ, уж не решите ли вы и правда изучить вдоль и поперёк английского маршала — пока он, быть может, изучает вас? Будь Кошон лет на двадцать, а то и тридцать младше, он смутился бы, но сейчас поводит плечом: в конце концов, во многом именно страсть к познанию сделала его тем, кто он есть. Да и разве не стоит знать своего врага не только в лицо — вплоть до жестов, привычек, запахов и даже вкуса?.. Вкус губ Тэлбота ему, по крайней мере, неплохо известен. — Маршал, вы ранены? — Это война, — ухмыляется Тэлбот, кланяясь, — здесь каждый день кого-нибудь ранят. Сегодня, так вышло, меня. — И морщится, мол, это всё пустое, давайте вы лучше позволите мне наброситься на еду? Кошон и не собирался его останавливать, тем более стол давно накрыт, еда стынет, что-то вы припозднились, маршал, неужели битва была важнее нашего ужина?.. Жестом приглашает садиться, разливает по кубкам вино; ждёт с любопытством, едва ли достойным святейшего епископа: снимет ли маршал сапоги, как снимал раньше? Или позволит себя, беспомощного, раздеть?.. Вопреки обыкновению, Тэлбот не предаётся обжорству: берёт немного мяса и сыра, почти не притрагивается к фруктам, зато налегает на вино. Не вызвана ли жажда кровопотерей? Но он ведь не призна́ется, и если надавить — лишь отмахнётся, скривится, протянет кубок: ни к чему обсуждать моё самочувствие, мессир епископ, выпьем за нас и наши встречи! Но — вряд ли кровопотеря никак не проявит себя, верно? А Кошон умеет ждать. Застёгнутый на все пуговицы, ничуть не ослабивший ремень, Тэлбот допивает — с молчаливого позволения — остатки вина и осоловело потирает глаза. — Я могу остаться у вас? Он не договаривает, но Кошону чудится: мне не хватит сил дойти до лагеря. Дело в вине, в усталости или?.. — Мне казалось, ваши ночёвки стали такой же традицией, как наши ужины. — Рад слышать, что моя компания не успела вам надоесть, — усмехается Тэлбот. И, отойдя к кровати, неспешно раздевается. Левой рукой он почти не двигает — Кошон замечает это лишь сейчас; а ещё собрался вдоль и поперёк изучить своего врага!.. Поменьше бы вы хвалились, епископ, неужели забыли, что гордыня — смертный грех? Думали бы лучше о помощи нуждающимся, ведь… Ведь, как бы маршал ни прятался, видно, что левый рукав его камизы пропитан кровью. — Вам помочь? Он оборачивается; прикусив нижнюю губу, поглаживает кровавые пятна, словно надеясь, что лёгкие прикосновения заставят эту улику исчезнуть. Наконец выдыхает: — Если вас не затруднит сменить повязку… О маршал, до чего странны ваши представления о доверии! Наесться и напиться до отвала вы, значит, можете — даже не убедившись, не отравлены ли еда и вино; подставить под поцелуи беззащитно обнажённый живот, не опасаясь ножа, — тоже. Но подпустить к ране… Или речь вовсе не о доверии — о нежелании оказаться не просто гостем, но тем, кому нужны помощь и защита? Тем, кто напряжёт хозяина своими нуждами. Кошон закатывает рукав, осторожно разматывает повязку, пропитанную кровью и грязью. Рана, успевшая подсохнуть, заштопана явно наспех — края сходятся неровно, шрам будет страшный, грубый. Распороть бы, перешить, пока не поздно, но Кошон имел дело только с тканью, не с человеческой кожей! И из врачей никого не позвать: риск слишком велик, даже если приплатить за молчание. — Прорезали прямо до кости, представляете? — хвастается Тэлбот. И вздрагивает, когда Кошон прикасается к опухшим, воспалённым краям. Любуетесь, епископ, стараетесь запомнить врага вплоть до всех его ран?.. О, любоваться можно долго: на Тэлботе даже воспалённая рана кажется… нет, не мёртвым искусством — следом кипящей, бурлящей, сводящей с ума жизни. И гладить, гладить неровные края и грубые швы, борясь с греховным желанием попробовать на вкус сочащуюся кровь. Быть может, маршал потому вам и не доверяет: видит, как вы дичаете, стоит дать вам хоть немного власти?.. Комната, несмотря на открытое окно, успевает вся пропахнуть кровью. А может, это не комната, а постель и ковёр, одежда и пальцы; может, это сам Кошон пропитывается кровью, пока возится с раной, — и уж теперь-то наверняка запомнит её запах, чтобы сразу почуять, когда маршал вновь явится раненым. — Благодарю, мессир, — Тэлбот неловко кланяется. Ноги, кажется, едва его держат, а он, в свою очередь, едва держит открытыми глазами. Кошон целует его в уголок губ. — Ложитесь, маршал. Раненым нужно отдыхать.

***

Просыпается Кошон от явственного шороха одежды. Тэлбот, видимый в свете луны, торопливо одевается, словно поднятый набатом. — Вы уходите? — Н-нет, — вздрогнув, он выдавливает виноватый смешок. — Просто холодно. Холодно? Ему, крепкому и мягкому, холодно там, где не мёрзнет костлявый Кошон?.. Когда Тэлбот, вернувшись в постель, натягивает одеяло до самого носа, Кошон касается ладонью его щеки — неправильно горячей. Час от часу не легче. Согреть бы вино со специями, напоить и оставить у себя, пока жар не спадёт, — но английский маршал не зверушка, чтобы держать его на привязи, да и так до скандала недалеко: сколько ты сумеешь его прятать? Поэтому… — Тэлбот, — шёпотом зовёт Кошон, и маршал удивлённо хмурится, услышав не звание — имя. — Обнимите меня: так вы быстрее согреетесь. Даже в таком состоянии он способен на самодовольную ухмылку! Тэлбот стискивает в по-военному крепких объятиях, утыкается лбом в плечо, подстраивается под медленное, размеренное дыхание Кошона — и бьющая его дрожь постепенно утихает. — Вы, мессир, продолжаете спасать мне жизнь. — Не так ли делают все, кто любит?.. Он что-то бормочет, горячими губами касаясь плеча, а может, просто негромко мурлычет. У Кошона не было кота — но что ж, теперь есть английский маршал.