Тому, кто ждет, и минута кажется годом.

Лу Гуан знал — это плохая идея. Но все равно согласился. Заказ как заказ. Можно было и отказаться — он делал это раньше и сделает снова. Но Чэн Сяоши, как обычно, не дал даже подумать о слове «нет». Его стремление помочь всем подряд уже давно перешло границы разумного и откровенно бесило. Особенно когда он отрицал очевидное — что это не «благородство», а самый обычный, безнадежный синдром спасателя. Возможно, все было бы не так плохо, если бы заказчиком оказался кто-то чужой. Но нет — за помощью обратилась старая знакомая. Сюй Шань-Шань. Они вместе учились, когда все еще казалось простым. Сяоши с первого же момента пустился во все тяжкие: подначивал Шань-Шань, перебивал ее, пытался смутить глупыми шуточками — мол, настолько же глупо и просить их о помощи с такой простой задачей. Болтал без умолку. И, вероятно, не заткнулся бы вообще, если бы не Цяо Лин, которая появилась вовремя и, молча, отвесила ему тяжелый подзатыльник. Лу Гуан едва заметно кивнул ей в благодарность. Цяо Лин сделала вид, что не заметила. Конечно, он еще услышит от нее — как только поставит на стол стакан ее любимого молочного чая. — Итак, — Лу усаживается за стол, сложив руки перед собой. — Расскажи еще раз, только спокойно. Что случилось? Шань-Шань заерзала. — Это… наверное, глупо. У меня нет никаких улик. Просто ощущение. Интуиция. — Мы не детективное агентство, — вставляет Лу Гуан. — Но мы имитируем его довольно успешно, — с улыбкой добавляет Сяоши. — Ладно, давай уже, рассказывай. У нас завалялась свободная пара часов. — Есть один парень… Дун И. Мы с ним вместе работаем. Он… хороший. Был. Но в последнее время он стал каким-то другим. — Каким — «другим»? — уточняет Лу Гуан. — Отстраненным. Иногда — слишком добрым. А иногда — будто и не со мной. Он сказал, что его переводят за границу на стажировку, и я должна радоваться. Но у меня… нет доверия к этому. Все слишком резко, слишком… чисто, понимаете? — Хочешь, чтобы мы проверили, врет ли он тебе? — Чэн Сяоши приподнимает бровь. — Это немного унизительно, нет? — Сяоши, — предостерегающе бросает Лу Гуан. — Ну а что? Я просто уточняю. — Я просто хочу понять, — вмешивается Шань-Шань. — Понять, почему все так странно. Мне кажется, там что-то еще. Наступает пауза. Цяо Лин вздыхает, ставит на стол чашку с кофе. — У нее просто плохое предчувствие. Иногда это хуже, чем любая улика. — Иногда — да, — кивает Лу Гуан — У тебя есть фото с того дня, когда он впервые заговорил о стажировке? — Есть. Мы были в караоке. Там пела девочка с соседнего отдела, и я как раз делала снимки для внутренней рассылки. Она достает фотографию. Ничего особенного — барный свет, приглушенные цвета, Дун И, прислонившийся к стене, с усталым выражением. И да — тонкий сдвиг в его лице. Что-то в глазах. Неестественное. Лу Гуан хмурится. — Он действительно выглядит… не в себе. Сяоши берет фотографию, вертит в руках, и только вымученно вздыхает. — Она просит нас о помощи, — говорит Лу Гуан, скрестив руки на груди. — Не превращай это в цирк. — А я, по-твоему, что делаю? — Сяоши уставился на него, наигранно оскорбленный. — Танцую на столе с коктейлем? Лу не отвечает. Он просто смотрит. Тяжело. Прямо сквозь. — Ну ладно, — пожимает плечами Сяоши. — Не переживай. Я буду лапочкой. Аккуратненько влезу в тело Шань-Шань, посижу в уголке, помолчу, поплачу, если что — сломаю пару стульев. Все как ты любишь. — Ты не в форме. — Это сейчас было оскорбление или забота? — Это было предупреждение. — Угу. А потом ты снова сделаешь это лицо — как будто мы незнакомцы. — Сяо— — Не перебивай, я разогреваюсь. Он ухмыляется, как будто у него есть план. На самом деле — просто злость. Горькая, дерганая, обидная. Та, что копится с тех пор, как они вечно не договаривают. — Пожалуйста, — говорит Лу Гуан, тише. — Что, правда «пожалуйста»? — Просто… будь собой. Только нормальной версией себя. Не той, что хочет доказать, что может плюнуть мне в лицо, даже находясь в теле другой девушки. Сяоши резко поднимает взгляд. Что-то в груди щелкает. — А ты попробуй удержаться, когда я это сделаю, — говорит он, и в голосе уже не шутка. Не дожидаясь ответа, он берет фотографию и смотрит на нее некоторое время. Лу Гуан тоже молчит. Даже не напоминает о правилах, а лишь молча протягивает руку для того, чтобы… Сяоши тоже, не говоря ни слова, просто хлопает своей ладонью о чужую ладонь и исчезает из комнаты, в которой Лу Гуан остается один, наедине с обидой, и ссорой, которая тянется вот уже несколько недель между ними. Шум, свет, запах алкоголя и чужих духов — все наваливается сразу. Голова у Шань-Шань кружится — или это уже его голова, трудно сказать. Сяоши на долю секунды замирает, впуская чужую память. Чувства. Осколки. — Сконцентрируйся. Голос Лу Гуана звучит прямо внутри. Ни звука, ни вибрации. Просто мысль, плотно втиснувшаяся в его сознание. Сяоши закатывает глаза — физически. — Ты скучный даже в чужой голове. — Ты пришёл выполнять задание, а не устраивать шоу. — А если я совмещу? — Сяоши. — Да слышал я тебя, слышал. Все сделаю. Только чуть-чуть развлечься… можно же, да? Он идет к барной стойке, перебирая в голове воспоминания Шань-Шань. Здесь все на месте — знакомые лица, вечер, где все должно было быть просто. Он не спешит искать Дун И. Наоборот — позволяет себе чуть больше. — О, Шань-Шань, — машет рукой кто-то из знакомых, и Сяоши с легкой улыбкой садится рядом. — Ты снова с камерой? — Ты чего тянешь? — Лу уже начинает раздражаться. — Хочу прочувствовать атмосферу. Вдруг он сам подойдет ко мне? — Ты не на свидании. Ты в теле человека, который тебе доверяет. — Знаешь, ты звучишь как моя совесть. Только более занудно. Он берет бокал. Официантка даже не спрашивает — просто наливает. Видимо, это обычное дело. Сяоши пьет и почти наслаждается: не вкусом — возможностью. Ему не нравится, когда Лу Гуан прав. Поэтому он делает все, чтобы раздражать его. — Ты меня сейчас бесишь. — Это взаимно. Но признай, ты скучал. Лу Гуан не отвечает. Но злость в его присутствии — ощутимее. Сяоши усмехается и выходит на середину зала, под музыку, которая уже сбивается в ритме с сердцебиением Сюй Шань-Шань. Он двигается. Слишком свободно, слишком игриво. Люди смотрят. В том числе и тот, кто нужен. Дун И стоит у стены — чуть напряженный, взгляд скользит по комнате, как будто он высматривает кого-то. Или что-то. — Он тебя заметил. — Так и было задумано. — Не ломай образ. — А что, если именно так Шань-Шань себя чувствовала? Живой. Спонтанной. И влюбленной? — Ты снова хочешь все повернуть в драму. Сяоши, пожалуйста. Просто выясни, о чем они говорили. Не отвлекайся. Но он уже подходит ближе. Дун И оборачивается, и в его лице есть нечто… странное. Половина улыбается — вежливо, мягко. Вторая — будто бы испугана. — Привет, — говорит Сяоши голосом Сюй Шань-Шань. Он и есть сейчас — Шань-Шань. — Ты… хорошо выглядишь, — отвечает тот. — Ты не скучал? — она наклоняется ближе, будто слегка шутя. — Конечно. Почему ты спрашиваешь? В этот момент, в голове у Сяоши — не просто голос Лу Гуана. А как будто резкий холод. Ощущение, что тот напрягся. Что-то в тоне Дун И его задело. — Врет, — тихо. Почти шепот. — Вижу. — Слушай, — продолжает Сяоши, — я хотела спросить. Ты правда уезжаешь? — Да. Получилось неожиданно. Но я рад. Это хороший шанс. — Он скользит взглядом. Не смотрит в глаза. — Что ты чувствуешь? — Он боится. Но не за себя. — Ты уверен? — Почти. Или это я боюсь. За Шань-Шань. Чэн Сяоши немного меняет выражение лица, становится мягче. Он становится ближе к Дун И, бок о бок, будто по-дружески, будто не разглядывает каждое движение. — У тебя ведь всегда были большие планы, да? — говорит он голосом Шань-Шань. — Я… Да. Ты знаешь меня, — он улыбается. Но улыбка не доходит до глаз. — Я не из тех, кто застревает. — А мы все застряли? — Нет. Но ты… Ты заслуживаешь больше. — Ты меня избегаешь. — Это не так. Я просто… Он замолкает, опускает взгляд в стакан. Рука на колене дрожит еле заметно. Сяоши наклоняется ближе, почти касается плечом. — Просто? — Просто не все можно объяснить. — Например? — Например, почему в один момент ты понимаешь, что все вокруг… больше не твое. Он поднимает взгляд. Теперь в нем нет улыбки. Только усталость. — Ты что-то скрываешь, — говорит Сяоши. Сюй Шань-Шань. — Не все нужно говорить. Иногда правда — это то, что делает только хуже. — Мне хуже уже от того, что я ничего не понимаю. Пауза. Музыка сменяется на глупую поп-песню, и кто-то из сотрудников притворно подпевает в микрофон. Караоке превращается в фарс. А они — будто в отдельной тени от всего. — Знаешь, — говорит Дун И, — я все думал: сказать тебе или нет. Но ты все равно поймешь. Ты всегда все видишь. — Тогда скажи. — Это не стажировка. — Что? — Это бегство. — От чего? Он смотрит на нее — на Сяоши в ее теле — и опускает голос. — Если я останусь, они… я не знаю, что они сделают. Но я видел кое-что, чего не должен был видеть. — Кто — «они»? — Не спрашивай. Это… все сложнее, чем кажется. — Ты слышал это? — Да. Он не лжет. Он боится. И, похоже, он вляпался во что-то серьезное. Дун И неожиданно встает. — Прости. Мне нужно выйти. Я не должен был ничего говорить. — Дун И, подожди! — Сяоши хватает его за руку, как Шань-Шань могла бы, но тот уже уходит, не оборачиваясь. Все внутри дрожит от переизбытка чужих эмоций. Шань-Шань чувствует боль. Разочарование. А теперь — страх. — Выходи. — Это не просьба. — Почему? — Пока не поздно. Если он сказал правду — кто-то может следить и за ним. И за этой фотографией. За нами. Понимаешь? — Ты просто хочешь, чтобы я не «баловался» дальше. — Я просто хочу, чтобы ты остался жив, идиот. Сяоши вздыхает, вытирает ладонью влажные глаза — не свои, а Шань-Шань, и бросает последний взгляд на сцену, где кто-то только что закончил петь. Люди хлопают, смеются, как будто ничего страшного не происходит. Он выходит через запасной выход, хлопает дверью и, уже на улице, говорит вслух: — Ну я сейчас тебе такое покажу… такое, — бормочет он вслух, будто пытается убедить самого себя. Но внутри — вихрь мыслей и чувств, непроизвольных и противоречивых. Тело Шань-Шань было легким, мягким и почти хрупким, но Сяоши ощущает его чуждость. Каждое движение кажется акцентированным, каждое дыхание — чужим и немного пугающим. Он думает о Шань-Шань, о том, что она скрывала от всех, о ее тревогах, о своем страхе о Дун И. Он чувствовал, как напряжение этой тайны тянет вниз, словно тяжелая тень, и он — в ее теле — обязан помочь, найти выход из этой паутины секретов. — Что я могу сделать? — тихо спрашивает он сам себя, едва слышно. — Как помочь Шань-Шань? Как помочь Дун И? Мысли мечутся между страхом, волнением и странным приливом ответственности. Его разум стремится найти хоть малейший ключ, понять, как распутать эту головоломку. Вдруг, не осознавая, как именно, он оказался на улицах города ночью — темных, пустынных, но странно знакомых. Его ноги будто сами вели его к фотоателье, тому месту, где он чувствует безопасность. В голове послышался голос Лу Гуана, резкий, но спокойный: — Что ты делаешь? Почему ты туда идешь? — Я должен быть здесь, — отвечает мысленно Сяоши, все еще внутри тела Шань-Шань. — Нужно поговорить. Нужно понять. Нужно почувствовать. А что, если бы… Дверь фотоателье тихо открывается, и он входит внутрь, чувствуя, как знакомый запах красок и бумаги охватывает его. Шаги эхом разносятся по пустому залу, а в груди — нарастающее чувство тревоги и волнительного предвкушения. Он поднимается по узкой лестнице на второй этаж, где, как обычно, находится их комната. В его груди сердце стучит чаще, когда он видит его, сидящим в темной комнате, которую освещает только настольная лампа возле ноутбука, погруженным в мысли, когда он сам — Сяоши, мирно спит на своей постели. Ого, оказывается, пока тот спит — Лу Гуан в это время… О чем-то думает? Его что-то беспокоит? Или он просто уже настолько не доверяет Чэн Сяоши, что предпочитает делать что-либо тогда, когда он не видит? — Сяоши, немедленно вылезай из фотографии! — говорит знакомый голос в голове. — Сюй Шань-Шань? — удивленные глаза Лу Гуана поднимаются на него в темноте. — Что ты здесь делаешь?.. — Чэн Сяоши! Не думая, не колеблясь, Сяоши бросается к нему на всех парах. Тело Шань-Шань движется легко, но в каждой его клетке кипят эмоции — отчаяние, надежда, желание быть понятым. И вот он — настолько близко, что может видеть каждую черту лица Лу Гуана, каждую мельчайшую эмоцию, играющую в его глазах. Он наклоняется и нежно, но решительно целует Лу Гуана в губы — мягко, как будто говоря без слов: «Я здесь. Я с тобой. Я сделаю все». В этот момент вокруг будто происходит взрыв, яркий свет — хлопок в ладоши, и все меняется. Чэн Сяоши открывает глаза — и оказывается не в фотографии, а в настоящем времени. Стоит прямо перед Лу Гуаном, который сидит на диване и смотрит на него с широко раскрытыми глазами, явно не понимая, что происходит. Слишком близко, но недостаточно, и поэтому Сяоши мягко опускает ладонь на затылок Лу Гуана, осторожно притягивая к себе на встречу, а после — повторяет поцелуй. Не чужими губами, своими, как надо. Как положено. Так, как давно уже нужно было поступить. Это был не поцелуй тела Шань-Шань, а его собственный — искренний, жгучий, долгожданный. Сяоши чувствует, как все сомнения и страхи смещаются на задний план, уступая место желанию быть понятым и быть рядом. Лу Гуан сначала пытается отстраниться, его руки едва заметно поднимаются, пытаясь сдержать этот внезапный порыв, но не смогли полностью оттолкнуть. Его тело напрягается, а глаза мечутся — не в отторжении, а скорее в борьбе с неожиданностью и внутренними барьерами. Но Сяоши не сдается. Он крепче прижимает Лу Гуана к спинке дивана, словно обещая не дать уйти и не позволить больше скрываться. Его дыхание учащается, каждый вдох пропитан той самой непередаваемой смесью тревоги и страсти, которая поднимается из глубины души. В этой тесной близости, в этом тихом сражении взглядов и прикосновений, Сяоши стоит неподвижно, будто на пороге чего-то важного и судьбоносного — момента, который нельзя было упустить. Он чувствует, как напряжение между ними растет, словно электричество, готовое взорваться. Сердце бьется так громко, что кажется — его услышит весь мир. Он видит, как руки Лу Гуана дрожат, как дыхание сбивается, а глаза мечутся в поисках ответа — или, может, способа убежать. Но Сяоши не может позволить этому случиться. Он хочет быть рядом, хочет, чтобы этот момент наконец перестал быть просто мечтой. Медленно, осторожно, словно боясь причинить боль, он опускается ниже — до лица Лу Гуана, подбородка, его глаз, щек. Каждое прикосновение наполнено мягкостью и силой одновременно — силы, которая больше не хотела скрываться. Лу Гуан дрогнул, сопротивляясь, но не отталкивая. В его взгляде проскальзывает растерянность и страх, но в глубине чувствуется искра — зажженная, но пока еще едва мерцающая. Сяоши прикрывает глаза, отдаваясь этому чувству, этому моменту, который кажется одновременно и конечным, и началом чего-то нового. Его руки обвивают плечи Лу Гуана, удерживая его рядом, как будто боясь потерять. Время словно замедляется. В этом тихом, почти неуловимом мгновении, два сердца бьются в унисон — не идеальном, не безошибочном, но настоящем. И это было важнее всего. Тишина, наступившая после поцелуя, кажется почти оглушительной. Комната, залитая мягким светом ночной лампы, вдруг становится слишком тесной, слишком насыщенной чувствами, которые долго прятались под слоями молчания и чужих забот. Лу Гуан не сразу шевелится. Его дыхание все еще было неровным, губы чуть приоткрыты, взгляд устремлен куда-то в пространство между ними. Но постепенно он начинает приходить в себя, словно выныривая из воды. Он моргает, тяжело сглатывает и тихо выдыхает сквозь зубы: — Ты… идиот. Голос звучит хрипло, будто бы в нем застряло слишком много несказанного. Сяоши чуть отпрянул, но не опускает ладони с его плеч, выпрямляется. Губы его дрожат, то ли от волнения, то ли от желания что-то ответить, но он молчит. Лу Гуан поднимает на него глаза — полные не злости, а чего-то другого. Смятения. Тепла. Усталой, сдерживаемой привязанности. Он качает головой, словно не знает, смеяться ему или снова оттолкнуть. — Ты все делаешь по-своему, — продолжает он, чуть тише. — Всегда. Без предупреждения. Без плана. На эмоциях. Он поднимает руку, почти машинально, и касается Сяоши за подбородок, взгляд все еще напряженный, но уже не отталкивающий. Большой палец едва заметно проходится по его губам, будто Лу Гуан пытается понять — это все правда? — Я не знал, — шепчет он. — Или знал, но не хотел знать. Сяоши медленно опускается на колени, оказываясь перед ним, глазами на уровне чужих глаз. Его руки, все еще обнимающие Лу Гуана, но уже за талию, чуть дрожат. И в этом дрожании — неуверенность, страх быть отвергнутым, но и решимость остаться, не убежать, не спрятаться. — Я знаю, — наконец шепчет Сяоши. — Я все испортил. Как обычно. Лу Гуан качает головой и закрывает глаза. — Не все, — говорит он после паузы. — Но ты, черт возьми… совсем идиот. Он открывает глаза снова — в них больше нет отстраненности. И если бы Сяоши вслушался внимательнее, он бы понял: в этом слове, в этом «идиот», звучит не обида, а нежность. Признание. Почти — просьба: не исчезай. Медленно, будто опасаясь, что все может рассыпаться от одного неловкого движения, Лу Гуан сам тянется вперед. Его рука поднимается — нерешительно, как будто в первый раз — и ложится на щеку Сяоши. Пальцы чуть дрожат. Он находит губы, почти на ощупь, и мягко прикасается к ним, будто учится поцелую заново, осторожно, уважительно, бережно. Сяоши отвечает сразу, в нем все кипит, все говорит: «Вот оно». Он двигается ближе, горячее, глубже, позволяя себе больше — чуть прикусывает нижнюю губу, прижимается сильнее. Он все еще стоит на коленях перед Лу Гуаном, но тело уже поддается эмоциям — все будто подкашиваются от жара в груди. Не от страсти даже — от близости. Он поднимается медленно — с пола, где сидел, поднимается коленями на диван, нависает над Лу Гуаном, продолжая целовать его, будто наверстывает все упущенное. Одна рука скользит по щеке, в волосы, другая опирается на спинку дивана рядом с его лицом, замыкая этот маленький, отдельный мир, в котором сейчас есть только двое. Лу Гуан отвечает теперь увереннее — он открывается, позволяет себе то, что столько времени прятал. Его пальцы скользят по линии талии, находят край бомбера, сжимаются там, будто напоминая себе: это происходит по-настоящему. И может быть, завтра они снова будут спорить, снова бояться, снова убегать от чувств. Но не сейчас. Сейчас — только это. Их дыхание смешивается. Поцелуи становятся жарче, дольше. Губы, язык, пальцы — все говорит громче любых слов: «Я здесь. Я с тобой. Я не отпущу». Сяоши чувствует, как мир сжимается до одного-единственного центра — до этого поцелуя, до горячего дыхания, до пальцев Лу Гуана, все увереннее обнимающих его за талию. Он чуть наклоняется, чтобы оказаться ближе, и скользит коленями по обивке дивана, перемещаясь прямо к нему, между его ног, задыхаясь от близости и тихого, несмелого счастья. Их губы снова встречаются — в этот раз жарко, с нетерпением, с легкой тоской за упущенное, за все то, чего они не говорили, не делали, боялись признать. Лу Гуан впервые не отстраняется. Он тянется навстречу, сжимает ладонями спину Сяоши, будто боится, что тот снова исчезнет — как иллюзия, как фотография. Сяоши отстраняется сам, только на мгновение, лоб ко лбу, дыхание смешивается. — Лу, — шепчет он между поцелуями, все еще касаясь его губ мимолетно. — Мы… все еще должны помочь им. Дун И. Сюй Шань-Шань. Лу Гуан смотрит на него в упор, зрачки расширены, грудь тяжело поднимается. Он не отвечает сразу — только пальцы скользят по щеке Сяоши, откидывают назад прядь волос. Но в его взгляде — понимание. Принятие. И что-то еще, очень тихое, что звучит громче любых слов: мы разберемся. Вместе. Поцелуй, что следует за этим, был мягче. Глубже. Почти обещанием. Следующее утро выдается ясным, с редкой для Лу Гуана прозрачной тишиной во дворе и солнцем, пробивающимся сквозь стеклянную витрину студии. Все было почти как всегда: знакомый запах кофе из задней комнаты, чуть приоткрытая дверь в темную лабораторию, тиканье часов на стене. Почти — если бы не странная тяжесть, повисшая в воздухе, которую даже Цяо Лин почувствовала бы, войдя внутрь. Сяоши сидит за столом, пытаясь делать вид, что занят — листает журнал с пробами, хотя глаза его не фиксировались ни на одной строке. В груди колотится все еще вчерашнее, слишком близкое, слишком настоящее. Лу Гуан, напротив, стоит у стойки, монотонно разбирая технику, но с почти каменным лицом. Они молчали, оба, и в этом молчании звучит куда больше, чем слова. Когда дверь открывается, в помещение входит Сюй Шань-Шань, ее шаги были неуверенными, как будто она идет по льду. Она держит в руках планшет и какую-то тетрадку, но кажется неуверенной даже в том, зачем пришла. Она сразу замечает Лу Гуана — и резко отводит взгляд, будто случайно посмотрела на солнце. — Доброе… утро, — говорит она тихо, почти в нос. Но не Лу. Смотрит на Сяоши. Он поднимается, будто по команде. Но прежде чем успевает подойти, заметил, как Шань-Шань краем глаза снова соскальзывает на Лу Гуана — и тут же снова отворачивается. Лицо ее чуть вспыхивает. Внутри у Сяоши все ёкнуло. Он вспомнил тот момент в караоке — как приблизился к Дун И, как флиртовал с ним, как играл роль слишком живо, слишком искренне. И, конечно же, поцелуй. Один-единственный поцелуй, оставшийся на чужих губах. То, что он тогда сделал — было эгоистично, для самого себя. Но не только. Он чувствует, как обидно все перекосилось, как теперь все запуталось. Лу Гуан бросает короткий взгляд на девушку, но тоже ничего не говорит. Его лицо остается непроницаемым, почти закрытым. Только кисти рук чуть напрягаются, когда он ставит объектив обратно в коробку. — Эм… — начала Шань-Шань, неловко прокашлявшись. — Я… хотела бы уточнить, как у вас дела продвигаются… с делом. Ну, с моей просьбой. Вы нашли что-нибудь? — Да, — мягко говорит Сяоши, подойдя ближе, стараясь говорить спокойно. — Есть пара мыслей. Но… нам нужно будет еще раз пройтись по деталям. Все-таки, это не такая простая история, как ты и думала. — Ага… — кивает она, все еще не глядя в сторону Лу Гуана. — Простите, если… я тогда… может быть, была немного… ну, эмоциональной. Он чувствует, как Лу Гуан отстраняется чуть дальше — на полшага, будто тоже не знает, как вести себя теперь. Сяоши касается плеча Шань-Шань — легкое, поддерживающее прикосновение. — Не волнуйся. Все под контролем. Она слабо улыбается, но глаза по-прежнему избегают одного единственного взгляда в комнате. И, возможно, именно поэтому напряжение кажется почти физическим — будто они все оказались в одном маленьком помещении, но при этом — слишком далеко друг от друга. Сяоши чувствует, как воздух начинает густеть — не от жары, не от плотности мыслей, а от чего-то почти осязаемого: неловкости, напряжения, неясности. — Я… кофе сделаю. Для всех. Он уходит на кухню, даже немного поспешно, и тишина, будто по команде, сомкнулась за ним. В студии остались только двое. Сюй Шань-Шань все еще стоит у входа, все еще крепко сжимает планшет, будто он мог защитить ее от всего происходящего. Она смотрит в пол, в плечах — скованность, почти детская. Несколько секунд она молчит, потом все же выдыхает: — Я… я хотела извиниться. За тот раз, ну, — Голос ее дрожит, но она старается держаться. — Это… Это было неправильно. Я не знаю, почему так получилось. Я… я люблю Дун И, вообще-то. Правда. Все это… — она замялась, мотнув головой. — Это не должно было случиться. Прости. Лу Гуан стоит немного в стороне, руки в карманах, лицо — как всегда спокойное, но внимательное. Он смотрит на нее, как будто сквозь, а потом немного наклоняет голову: — Не переживай. Я понимаю. — Ты не злишься? — Нет, — он делает короткую паузу, будто что-то обдумывал, а потом сказал тихо, почти рассеянно: — У меня, вообще-то, тоже есть чувства. К одному человеку. И в этот самый момент дверь кухни чуть скрипнула, и Сяоши входит обратно, неся поднос с напитками: два кофе и молочный чай. Он услышал только последние слова — и чуть не роняет поднос. — Подожди… — он удивленно приподнял бровь. — Тебе кто-то нравится? Тебе? Серьезно? Лу Гуан поворачивается к нему, не меняясь в лице. Но в его глазах на миг мелькает что-то почти веселое, почти смущенное. — Угу, — ответил он. — Один идиот. Сяоши фыркает, краснеет и отводит взгляд, будто это его поймали на признании, а не наоборот. Поднос с напитками он ставит на стол с чуть резким движением — и молча протягивает Сюй Шань-Шань ее кофе. Сюй Шань-Шань, к счастью, быстро оправилась. Ее щеки еще красные, но взгляд уже стал собранным. Она благодарно кивает и делает глоток. — Ладно, — говорит она, — давайте вернемся к делу. Дун И все еще не сказал мне ничего определенного. Он уходит в себя, увиливает, а я боюсь надавить. Но если он уедет — все, считай, конец. Сяоши и Лу Гуан переглядываются. Взгляд Сяоши спрашивает: «поможем?» Взгляд Лу отвечает: «разумеется». — Нам надо понять, о чем он сомневается, — говорит Лу. — Его тревоги могут быть глубже, чем просто страх перед расстоянием. Возможно, он боится быть брошенным. Или потерять себя. — Или, — добавляет Сяоши, — он считает, что делает тебе одолжение, отпуская. Типа благородный дурак. Такое бывает. — Узнаю интонации, — раздается голос от входной двери. Цяо Лин входит, перекидывая через плечо сумку. — Кто-то тут снова психоаналитик. Только вот с собой бы сначала разобрался. — Доброе утро, Цяо Лин, — хором пробормотали все трое. — Утречко, — она усаживается на край стола и тут же тянется за чужим молочным чаем. Лу Гуан не против. — Так что у нас тут, операция «верни парня»? — Типа того, — говорит Сяоши, чуть улыбаясь. — Ну, тогда я с вами. В этой легкости, в этих подколах, в общих взглядах и невысказанном согласии есть что-то очень простое, очень настоящее. Все встало на свои места. Лу Гуан смотрит на всех — на Сяоши, все еще прячущего глаза, на Шань-Шань, ставшую чуть увереннее после их разговора, на Цяо Лин, не меняющуюся никогда — и чувствует, как в груди распускается что-то теплое. Дом. И чувства — наконец-то — взаимны.