Перемены

      Не каждый раз имеет значение, насколько приятен и блаженен привидившийся сон, ежели по утру или внезапному пробуждению он обрывается. Пелена как будто сползла, и Женя действительно проснулась. Она помнила, что произошло между ними, ею и голым, укрытым отельным одеялом Ваней, тихо сопящем на противоположной стороне кровати, помнила и, едва не рыдая в стыду, выползла из по-особенному тёплого укрытия. Не вспоминались позже только сборы (одеяние и упаковка заброшенной на кресло скрипки), всё остальное — как проклятие, мешало избавить голову от мучительно-приятных подробностей.       Отныне всё утро, начиная с позорного побега без всякого предупреждения из отеля, заканчивая пересадками в метро, Женю настигали картины минувшей ночи: губы любимого, но чужого мужчины на её губах, шее, плечах; руки то гладили спину, то сжимали в объятиях жарче любого одеяла — и вся любовь за пределами подросток в первый и единственный раз. Вряд ли давшая сбой Женина правильность допустит подобное дважды.       Всю неделю Ваня не писал. По окончании каждого съёмочного дня прощался без лишних слов или говорил исключительно по делу. Понял, что минувшая ночь — позорная ошибка, и нужно перетерпеть, переспать несколько ночей с осознанием неизбежного. Но финал съёмок заставил посмотреть на произошедшее несколько под иным углом.       В этот новый день декабря солнце светило по-особенному ярко, отражаясь лучами от снега. Ещё на торопливых сборах на съёмочную площадку Женя с оханьем полюбовалась видом из окна — остатками московской природы — и, если б не плотный график съёмок, весь морозный день бы прогуляла в компании наушников или подруги Даши.       Опоздать всё же вышло, хотя вряд ли можно утверждать, что Женя действительно задержалась. Дольше ожидали Ваню, в другой раз безоговорочно пунктуального. За досадное недоразумение он извинился, а режиссёр благополучно закрыл на него глаза.       Финальная сцена — последний рывок, усилия — на максимум... Только бы довести дело до логического ума. На выбранном холмистом поле за Москвой Жене назначено пробежать полкилометра в одной ночной рубахе под отыгранную сценическую бойню ружей и гранат в поисках того самого, кто обещал вернуться. — Мотор! Начали! — слышит Женя из громкоговорителя, ощущая босыми ногами рышлую землю и по-утреннему мокрую траву.       Пошли первые секунды съёмок, и Женя бежит, падает, переворачивает муляжи мёртвых солдат, кричит, словно обезумев, на срыв имя — Серёжа.       Конечной её точкой должна стать канава, в которую её на репетициях учили правильно, сценически падать, ибо от каскадёра Женя наотрез отказалась. Бежать осталось недолго, всего какие-то двести метров отделяли её, задыхающуюся от слёз, от кульминации — выстрела в спину немецким полицаем. «Безупречно — и никак иначе. Ведь я всё могу». — сосредоточила саму себя она, ещё во времена оттачивания актёрского мастерства с Ваней. Но вся та безупречность часто ложилась боком по вине нетерпения самой начинающей актрисы. Желание уметь всё и сразу — главная мотивация и болезненный комплекс, который каждый раз толкал к разочарованию.       Сегодня, как по сценарию, вышла беда. Неладное, вялое состояние принесло плоды на съёмочной площадке. Женю стошнило, не успела та и заглянуть в лицо пропасти. — Чёрт! — откашливалась она, падая на колени. — Стоп! Снято! — режиссёр бросил громкоговоритель и с ещё некоторыми ассистентами добежал до Жени.       Последний обратил внимание на недоразумение Ваня, повторяющий реплики перед финальной сценой. И, убедившись, что с подругой не всё гладко, отправился выручать. — Ты как? — поинтересовался режиссёр, поглаживая Женю по плечу. — Странно. — неопределённо ответила она, пока заправляла прилипшие к лицу волосы, а одна из суетливых помощниц тычила ей в нос бутылку воды. — Что с ней? — прибежал Ваня в гимнастёрке. — Женя, ты как? В порядке? — Как? Как? Да в больничку её. Ещё случится что. Тьфу. Весь день насмарку. — ругался режиссёр, отходя к съёмочной группе. — Нет-нет... Я... Я смогу играть... — убеждала Женя, поднимаясь, но измаждённый организм кричал, вопил, чтобы она даже не думала шевелиться. — Но тебе плохо. И не думай притворяться как будто всё иначе. — Лучше скажи, что играю. — возразила Женя, и режиссёр, богровея от сжатых сроков, перебил её. — Лечись давай. Два дня тебе. И очень прошу, подойди серьёзно. В противном случае мне некем тебя заменить из-за невероятно малом временном промежутке между нынешним числом и датой окончания съёмки. — Я вас не подведу. — Очень на тебя рассчитываю. — завершил режиссёр и вернулся к работе. — Всем по местам! Снимаем сцену в бедсанбате! — Идти надо. Ты домой езжай, не сиди тут. — Ваня помог Жене встать на ноги и одарил светом искренне добрых глаз.       На жест актриса ответила слабым кивком и проводила взглядом любимого (и в кино, и в реалиях) до выстроенной декораторами камуфляжного цвета палаты. Ваня забрался в неё вместе с главным оператором.       Не надеясь на чью либо помощь, Женя вызвала такси и направила его дальнейший маршрут от поля прямиком в больницу, так как к прочим не самым приятным симптомам разболелся живот.       Заключение врача не утешало — беременность сроком в две недели повергла Женю в отчаяние. На пути к метро, держа в синем прогулочном рюкзаке снимок, она не сдерживала поток слёз. Какой позор! Какое наказание! «Расплата за соблазнение чужого мужчины. И почему я удивляюсь?» — рассуждала Женя, включая любимую группу Аигел и транслируя репертуар через наушники. «Свет» ненадолго успокаивал на время перемещения по московским тоннелям, не давал прохожим повода для спонтанных раздумий. Эту боль она вынесет в себе самостоятельно, как и случайно зачатого ребёнка.