Ничейная земля: любить вопреки

— Ты всю охрану заморозил? Сюрпризиков не ждать? — уточняю у мистера Фриза, как только тот возвращается к нам в укрытие. — Если кто и появится, превращу в лёд, — хмыкает он, присаживаясь за огромный кусок металла рядом со мной. — Там в принципе мало было охраны. — Det er bra, — растягиваю губы в злобной усмешке и перевожу взгляд на завод Пингвина. — Нам чего ожидать? — Я заложил несколько бомб, они сработают через пару минут. Ожидай начала ледникового периода. — Мы просто приобщаем Пингвина к его естественной среде обитания, — мистер Фриз смеётся, и я тоже не сдерживаюсь, тихо хихикнув. Однако мы быстро замолкаем и принимаемся в тишине наблюдать за моей маленькой местью. Само здание завода наводит скуку: это просто огромная серая коробка с маленькими окошками ближе к верху, окружённая большими контейнерами, в которых, скорее всего, складируются патроны и оружие, и обнесённая таким хлипким сетчатым металлическим забором, что возникает вопрос, как ещё до меня никто не покусился на эту территорию. Восходящее над горизонтом солнце раскрашивает безрадостный завод в красные оттенки, но, если честно, небо куда красивее: алый цвет постепенно переходит в оранжевый, затем в персиковый, а затем в нежно-голубой. И ветерок приятный дует, но мне он нипочём, потому что на сегодняшнюю месть я надела тонкую чёрную куртку, которая оказалась большевата на размерчик-другой, да и под ней чёрная водолазка с горлом, а на ногах — те самые штаны ультрамаринового цвета, которые надевала на первую встречу с мистером Фризом; одним словом, не замёрзну. Даже когда месть свершится. Мне становится скучно наблюдать за отсутствием всяких изменений, а потому уже хочу отвести взгляд и спросить у своего напарника, сколько ещё ждать, как вдруг со стороны завода что-то громко громыхает с явными отзвуками хрустящего льда, и меньше, чем через секунду, одна из стен рушится, здание складывается, как гармошка, покрываясь льдом и изморозью, а вокруг расстилается морозная пыль. Практически сразу гремит второй взрыв, но уже с другой стороны, и точно так же разрушается корень всех моих проблем. Завороженно смотрю на разваленный завод, покрытый льдом, который в рассвете горит светло-оранжевым, а в тени темнеет практически до глубокого синего. — Как это красиво! — восхищённо пищу, не в силах отвести взгляд от этого буйства красок. — Я хочу себе такую картину в номер! — поражённо прикладываю руку к сердцу. — Пойдём посмотрим поближе, умоляю! — резко поворачиваюсь к мистеру Фризу и вцепляюсь в его холодный костюм пальцами. — Пойдём, но только быстро, — соглашается с полуулыбкой и поднимается, подавая мне руку и помогая встать. — Иначе сейчас начнут сбегаться люди Пингвина. — Да-да, мы быстро! — озорливо киваю и бегу в сторону завода, совсем не смотря по сторонам: знаю же, что вокруг пока никого нет. Быстро пересекаю расстояние до забора, который, к слову, тоже задело, и замедляюсь до размеренного шага, ступая на территорию завода, с любопытной жадностью рассматривая каждый фут. Возле металлических контейнеров — теперь тоже заледенелых — валяется два трупа, тела которых покрыты плотной изморозью; их глаза в ужасе распахнуты, а рты раскрыты, словно они собирались звать кого-то на помощь. По земле расстилается морозная дымка, какая бывает, когда ты открываешь морозильную камеру, и искусственный холод нежно касается пальцев, пока что не сильно морозя. Перешагиваю через замёрзшие обломки стены, вхожу в само помещение завода и замираю: здесь всё раздроблено льдом, что я даже не могу разобрать, в какой части какие механизмы находились — теперь это всё превратилось в обломки, покрытые толстыми слоями изморози. Алый свет солнца проникает через отсутствующую крышу, окрашивая всё в цвет разбавленной в воде крови и придавая ещё большего символизма этому событию: Пингвин ранил моих людей, теперь же я раню его производство. Прохожу чуть дальше, с детским восторгом осматривая разруху. В голове уже рисуются сцены, где Пингвину докладывают новость об ужаснейшем ледяном взрыве, от которой он поначалу теряет дар речи, а потом кричит на всех и ломает всё, что попадётся на глаза; возможно, даже пристрелит парочку своих людей, если те попадут под горячую руку и скажут что-то не то. Получается, мы с мистером Фризом подорвали не только физическую власть Освальда, но и психологическое его состояние. Новости замечательнее и быть не может! — Ты уверена, что это соразмерно твоим потерям? — с некоторым скептицизмом протягивает мистер Фриз, и я разворачиваюсь к нему: он без интереса пинает носком ботинка какой-то заледеневший обломок. — Всё-таки после этого Пингвин уже не сможет делать патроны. — Во-первых, он терроризировал мои теплицы и покушался на ферму не один раз, — начинаю, вопреки своим ожиданиям не испытывая раздражения или возмущения. — Причём он этим занимался, когда мы спокойно обменивались припасами друг с другом. И сейчас Пингвин разворотил теплицу с лечебными травами! А они, поверь мне, скоро станут незаменимы, потому что лекарства не бесконечны и имеют срок годности, и тогда лучше иметь хотя бы что-то, чем ничего. — А «во-вторых»? — Во-вторых, я служу благой цели, — гордо поднимаю голову. — Сохраняю мир для будущего его процветания, — отвожу взгляд вдаль, цепляясь за пламенный небосвод. — Ведь, если подумать, весь наш с Пингвином конфликт построен на каких-то пульках. И не только наш, — вновь смотрю на мистера Фриза, прищурившего глаза и внимательно меня слушающего. — Если бы не было оружия, сейчас никто не боролся бы за территории и не вынуждал бы шантажом разрушения обмениваться благами. Мосты бы не пали, а Готэм никогда бы не был клоакой, куда стекались преступники со всех городов. Тем не менее, это всё случилось, — перевожу взгляд на заледеневшие обломки оборудования. — Но на нашем клочке ещё можно что-то сделать. Уничтожить главный источник оружия и пулек. Потом ликвидировать малые. А поскольку мы изолированы от материка, то никто не сможет поставлять нам это зло, — закрываю глаза и блаженно улыбаюсь. — Грядёт новый мир… Надеюсь, в мою честь возведут церковь! — с надеждой восклицаю, складывая руки в молебном жесте. — Хорошие мысли, но у тебя тоже есть оружие, — как бы между прочим напоминает мистер Фриз, и я открываю глаза, переводя на него взгляд. — Немного противоречит всему, что ты сказала, — чуть приподнимает пушку, наглядно показывая, что имеет в виду. — А как, по-твоему, я должна разоружить всех, если у меня самой нет оружия? — раздражённо спрашиваю, вскидывая руки, и тут же сама отвечаю: — Правильно, никак, потому что никто даже слушать не станет моё предложение — пустят пулю в лоб и до свидания! Поэтому приходится пока что подчиняться кругу насилия. Но однажды, — нравоучительно поднимаю указательный палец, — я разорву этот круг. Пусть не во всём мире, но хотя бы здесь, в Готэме. Тогда и откажусь от оружия, — пожимаю плечами. — Маленькими шажками в дивный новый мир… — Боюсь, что некоторые люди сотканы из насилия, — с некоторой печалью в голосе выдаёт Виктор; даже его ярко-синие глаза словно потухли. — Заберёшь у них оружие — найдут новый способ причинять боль. — Хорошо, пусть, — просто соглашаюсь, действительно понимая, что в его словах есть правда. — Тогда их стоит уничтожить вместе с оружием. — Радикально, — просто комментирует мистер Фриз. — Склады будем замораживать? У нас ещё есть время: никто вроде не бежит. — Склады уже не играют значимой роли. Это конечные запасы, — направляюсь на выход, потому что чувствую, как руки начинают подмерзать. — Трогать их мы не будем, пусть это будет проявлением моего милосердия, — снисходительно улыбаюсь, смотря себе под ноги, чтобы не споткнуться об один из ледяных обломков. — Ты сейчас уйдёшь в своё морозное царство? — осведомляюсь, уже выходя за территорию завода. — Если хочешь, можешь зайти ко мне. Отпразднуем маленькую победу над птичкой, — хихикаю, не удержавшись от злорадства. — Спасибо за приглашение, но я пойду к себе, — останавливаюсь и разворачиваюсь к нему, вопросительно изгибая бровь. — Хочу побыстрее снять этот костюм, — признаётся, отводя взгляд в сторону, словно ему стыдно об этом говорить. — Привык уже к нормальной одежде, а носить могу её только при низких температурах, сама понимаешь. — Я тебе не завидую, — сочувствующе протягиваю и киваю в сторону дороги, и мы продолжаем идти. — Но понимаю твоё желание, так что не настаиваю. Может сама как-нибудь к тебе приду отметить, — игриво подмигиваю, но в следующее мгновение вновь становлюсь серьёзной: — Спасибо тебе за помощь, без неё было бы намного тяжелее. А ты пришёл, всё своими ледяными бомбочками порешал, и дело в шляпе! Бесконечно благодарна тебе, Виктор! — прикладываю руку к сердцу в знак искренности. — Плохого человека таким именем не назовут… — бормочу себе под нос. — Мне самому не в тягость помогать тебе. Хотя бы какое-то развлечение в этом городе, — наконец мы доходим до дороги и останавливаемся. — Если придумаешь ещё что-нибудь интересное, то зови, — мягко улыбается он, и я киваю. — Или если я придумаю игру против Светлячка, позову. — Конечно! Обнимемся? — предлагаю, раскидывая руки в стороны, и мистер Фриз, не говоря ничего, обнимает меня. — Взрывы были красивые… — протягиваю, по-дружески хлопая его по спине. — Хорошего тебе дня! — желаю, отстраняясь. — И тебе того же, Герда Йоргенсен, — кивает он на прощание и уходит в свою сторону. Смотрю ему вслед ещё несколько секунд, а потом перевожу взгляд на уже отсутствующий завод, который из грязного серого цвета превратился в разрушенные пламенно-голубые ледяные конструкции, и довольно улыбаюсь. Вот же будет радость, когда Пингвин об этом узнает! Жаль, что мне не представится возможность это увидеть. «Можешь пойти к нему…» Я что, самоубийца? Ещё чего! Конечно, мне хочется увидеть его гнев, панику, ужас, но не настолько, чтобы тут же получить один точный удар ножом в самое сердце. Вы за кого меня вообще принимаете? «За любительницу адреналина!» Обозлённо разворачиваюсь, желая затоптать наглых чертенят, но никого, как и всегда, не обнаруживаю. Тогда делаю глубокий вдох, затем ровный выдох и направляюсь к своему отелю, при этом не забывая осматриваться по сторонам, чтобы не угодить в ловушку или, ещё хуже, не попасться врагам на глаза.

***

Небо сегодня ярко-голубое — настолько, что оно заставляет меня лечь на землю на заднем дворе отеля и смотреть не прекрасную гладь широко распахнутыми глазами. Но самое любопытное даже не этот дивный цвет, а белёсые облака: они томно тащатся по небосводу, как разводы белой краски в воде. Или как изношенная временем и изорванная ткань. Или как отщипнутые куски ваты. Да, точно, как вата! Они такие же объёмные, а краска или ткань плоские! Интересно, может ли это быть каким-то намёком на что-то от самой Вселенной? Вдруг мне пытаются таким способом сказать, что не стоило выгонять того чудика из отеля просто потому, что он обвинил меня во всех смертных грехах? Ведь между мной и этими облаками есть существенное сходство — вата. Ею промокаю раны, и она плывёт по небу. «Знак от Вселенной был пулькой отмечен!» Вы намекаете на мою близость с Виктором? «А то!» С ним странно ощущается. Прекрасно и боязно одновременно. Не так, как со всеми. Он сказал не спешить — говорил же? — значит, не будем. Если что-то пойдёт не так, между нами разверзнется огромная пропасть, как излом в земной коре, и заделать это будет невозможно. «А если не разверзнется?» Если не... Что? Подначиваете меня пробовать, так что ли? Пищите, что не так всё однозначно? Вместо ответа по небу молча проплывает маленький чертёнок. — Еле отыскал тебя, — раздаётся не так далеко голос Виктора, и я отрываюсь от рассматривания облаков, приподнимаясь на локтях, и поворачиваю голову в сторону приближающегося человечка в чёрном. — Ты знаешь, что если лежать на холодной земле, то можно заболеть? — спрашивает, подходя ко мне, и склоняет голову набок. — Знаю, — односложно отвечаю и отворачиваю от него голову, сталкиваясь взглядом с кованым чёрным забором. Рассматриваю пару секунд узор, выражающийся в приплюснутых кругах посередине, после чего ложусь обратно на землю и сцепляю руки в замок, кладя их на живот. — Но я в куртке, видишь? — безэмоционально протягиваю, наблюдая за тянущейся по небосводу белёсой ватой. — Это не гарант того, что ты не заболеешь, — со скептицизмом отвечает Виктор, до сих пор стоя рядом, хотя мог бы уже давно присесть на рядом стоящую лавочку; да, она перекошенная и одна из древесных досок в спинке отсутствует, но в остальном вполне функциональна! — Кто тебя лечить будет? — Ты, — тут же отзываюсь, ни секунды не думая. — А, ты уже всё продумала! Тогда замечательно, — усаживается на землю рядом со мной, и я с возмущением поворачиваю к нему голову. — Я не буду ложиться, просто присяду. Так что вдвоём мы не заболеем, — теперь приходит моя очередь выражать скептицизм: он-то в обычной одежде, а я в утеплённой. — У тебя, кстати, в волосах земля, — спокойно замечает и тянется к моей голове, но я тут же возражаю. — Не трогай! Я хочу слиться с природой, — бью его по протянутой ко мне руке. — У меня сегодня, между прочим, день начался с созерцания красоты! — Ты ведь ходила с мистером Фризом взрывать завод Пингвина? — Я про это и говорю! Там такая красотища была: алый рассвет, ледяной взрыв, повсюду обломки оборудования и стен, покрытые изморозью… А какой лёд был, какой лёд! — причитаю, восхищённо прижав руки к груди. — Он тоже окрасился в пламенный рассвет… А тот, что был в тени, наоборот стал таким тёмным, словно чернел с каждой секундой. Представляешь этот контраст? — смотрю на Виктора, ожидая увидеть такой же восторг, но на лице только заинтересованность. Ну, тоже неплохо. — Представляю, — кивает он. — Особенно твою реакцию, — загадочно улыбаясь, добавляет Виктор. — Значит, у вас получилось взорвать его завод? — оживлённо киваю несколько раз. — Что ж, теперь ждём его ход. — Если он поймёт мою истинную цель, то не станет громить мои владения, — поворачиваю голову прямо и прикрываю глаза. — Напомни, в чём заключается твоя истинная цель? Просто мне до этой минуты казалось, что ты хочешь убить Пингвина. — Это вторично, — мечтательно улыбаюсь. — Но пока не буду этого делать: у меня другая цель. Избавить его от патронов, затем и остальные части города, объединиться и сделать Готэм раем на земле. Без насилия. Без грязи. С ограниченными запасами, но… всегда найдутся минусы. И, предугадывая твоё замечание о том, что люди продолжат причинять вред без оружия, — добавляю, вспомнив скептицизм мистера Фриза, — заранее отвечу, что несогласных можно будет устранить вместе с оружием. Нам же лучше будет. — Утопия — это прекрасно. Но не забывай про оппозицию, — открываю глаза и перевожу хмурый взгляд на Виктора. — Сможешь ли ты вычислить всех несогласных? Вспомни Суд Сов: они были теми, кто на самом деле управлял Готэмом. В их составе были люди всех слоёв, начиная от мелких преступников и заканчивая верхушкой власти. И узнали о них, только когда Суд был ликвидирован. — О них я не подумала, — обескураженно протягиваю, поворачивая голову к небу и с вопросом глядя на медленно тащащуюся вату. — Я не говорю конкретно о Суде, Герда. Мы не знаем, что в Тёмной Зоне, кто ею управляет, насколько они сильны. Нельзя исключать варианта, что они разом могут выкосить оставшуюся часть нынешнего населения. — А что, если Суд Сов всё ещё существует? — предполагаю, замерев. — Тогда они наверняка наблюдают за нами и ведут какую-то свою игру! — взволнованно восклицаю, всецело начиная верить в эту теорию. — Если в газетах писали, что они были очень могущественными и при этом скрытными, значит, им было где скрываться, а где самое лучшее укрытие? Правильно, под землёй! Что, если у них есть целый подземный город с кучей запасов, где они сейчас живут припеваючи? — Герда, это бред, — отвергает он мою идею, но я не унимаюсь. — Когда Суд Сов прекрасно функционировал, все тоже думали, что это бред и что никаких тайных обществ не существует! — язвлю, сморщив нос. — Обзывали таких, как я, сторонниками теории заговора, а некоторые вообще начинали открыто клеймить сумасшедшими! А потом кто-то из них бесследно исчезал, и только после ликвидации Суда все неожиданно поняли, что тайное общество было и что это именно они похищали людей! Видишь? — взволнованно поворачиваю к нему голову и даже привстаю, подставляя под себя локти. — Всё может быть реально, — понижаю голос практически до шёпота, смотря на Виктора широко распахнутыми глазами. В отличие от меня, он не выглядит так, словно ему только что рассказали сущность бытия, наоборот, в его взгляде открыто читается неверие и даже какая-то насмешка. — Думаю, нам стоит закрыть эту тему, — мягко предлагает он. — Зачем тебе лишний раз нервничать или переживать, правда? — успокаивающе гладит меня по голове, и я с опаской наблюдаю за ним. — Бурное воображение до добра не доводит. — И правда, — мрачно хмыкаю и ложусь обратно на землю, смотря на небо, чтобы утихомирить эмоции. «Не откладывай эту мысль! Ведь за тобой наблюдают!» Ага, я даже знаю кто! Мелкие, наглые, безобразные чертенята! А ну пошли вон, пока не разогнала вас пинками! — Кажется, всё пошло не совсем по плану, — решаю сменить тему, чтобы не дать им и шанса пискнуть. — Я ведь сказала, что мы вечером продолжим наше занятие, а в итоге кое-кто особо умный разгромил мою теплицу. Потом я ходила мстить, — перечисляю, загибая пальцы. — Теперь вот наслаждаюсь небом. В общем, у нас есть незаконченное дело, Виктор! — Ну не здесь же? — осторожно уточняет он, и я не сдерживаю смеха. — Не смейся: я тебя знаю. Иначе не спрашивал бы. — На заднем дворе я бы обязательно попробовала, но сейчас совершенно нет настроения. Даже трогать тебя не хочу, — понимаю, как это звучит, и перевожу взгляд на Виктора, который уступчиво кивает, понимая, что я не имела в виду ничего плохого. — Давай лучше поговорим! — восклицаю и вновь приподнимаюсь, опираясь на локти. — Итак… — интригующе протягиваю, хитро прищуриваясь: Виктор отзеркаливает мою мимику, испытывая явное любопытство. — Они мучались? — Ты… имеешь в виду насильников? — уточняет аккуратно, и я живо киваю несколько раз, чтобы он наверняка понял, что мне нужно это знать. — Тебе описывать прямо всё? — вновь киваю, и он коротко вздыхает, на несколько секунд замолкая и не решаясь начать. — Сначала я получил заказ. В тот день я был в… — Нет, не прямо всё! — прерываю его, раздражённо мотая головой. — Ту часть, где ты их убиваешь! — С удовольствием, — его губы расплываются в садистской улыбке, и он усаживается поудобнее, опираясь рукой о землю чуть позади себя. — В заказе не было упомянуто деталей: ни как пытать, ни сколько пытать, пытать ли вообще… поэтому я взял инициативу в свои руки. Поскольку мне было неизвестно, насколько эти будущие мертвецы провинились, и в принципе это был один из первых необычных заказов на множественное убийство, то ничего особенного я не выдумывал. — Неужели они не страдали? — огорчённо спрашиваю с замиранием сердца. — Не переживай, Герда, они умоляли о пощаде настолько громко, что их при желании могли услышать даже в городе, — успокаивает он, с нежностью проводя пальцами по моим волосам. — Сложность была в том, чтобы собрать их в одном месте. Пришлось немного погрузиться в их рутину, чтобы вычислить, во сколько часов они будут возвращаться и из каких мест. Ну а дальше по базе: усыпил, связал, затолкал в грузовик, увёз. — Ты их всех привёз в грузовике?! — изумляюсь, открывая рот. — Как тебе удалось избежать проверок на дороге? — И правда задаёшься этим вопросом? — тоже удивляется Виктор, на что я лишь безмолвно хлопаю ресницами. — Это Готэм. Дал денег — езжай, — поясняет он, и я протягиваю понимающее «а-а-а». Действительно, почему я задаю такие глупые вопросы? — Когда привёз их в пункт назначения, четверо уже пришли в себя. Тем не менее, затолкать их всех в одну комнату не составило труда. Кстати, должен сказать, что они оказались слабаками, потому что уже на этом этапе двое начали предлагать деньги в обмен на их жизни, а остальные молили о пощаде с расширившимися от паники глазами. — Зато со мной они показывали силу, — проговариваю сквозь зубы, чувствуя, как внутри начинает бурлить злость. — Самоутверждаться за счёт других — удел слабых, — с сожалением отвечает Виктор, и от его тёплого понимания во взгляде на душе становится чуточку спокойнее. — Мне продолжать? — уточняет, и я коротко киваю. — Многих пугает неожиданность, но что страшит ещё больше — ожидание неизбежно-ужасного, — зловеще понижает голос, словно рассказывает байку у костра посреди ночи. — Поэтому, когда собрал всех их в одной комнате и убедился, что они не высвободятся из верёвок, я сделал небольшой анонс: наступает время мук и боли, усаживайтесь поудобнее и наслаждайтесь криками. И после этого — гробовая тишина. — А я не знала, что ты умеешь театральничать! — восхищаюсь, широко улыбаясь. — Чтобы не было скучно, — игриво подмигивает Виктор. — В общем, оставил я их в этой комнате одних на пару минут. Ну, знаешь, пока перенёс все необходимые инструменты, пакеты… всё же хотелось потратить минимум времени на уборку, — открываю рот, чтобы сделать замечание, как он сдержанно улыбается, перебивая меня: — Да, в заказе был оговорён момент с уборкой, но улики, указывающие на мою причастность, замести нужно было, — теперь возражений нет, и я молча киваю, подначивая продолжить. — В доме была ещё одна пустующая комната. Как раз туда я и отводил будущих мертвецов одного за другим. — А ты потом их возвращал в ту же комнату, где они были и до? — с распалившимся интересом спрашиваю, едва ли не принимая положение сидя. — Нет, — загадочно качает головой, растягивая гласную, — они должны были слышать, но не видеть. Чтобы понимали, что их ожидает что-то страшное, но не знали наверняка что. — Какой ты всё-таки профессиональный садист… — завороженно комментирую. — Спасибо за комплимент, — довольно улыбается Виктор. — По очереди я отводил их в отдельную комнату и там уже занимался отсоединением ненужных частей. И другие слушали все крики и мольбы о пощаде, но ничего не могли сделать. — Как они себя вели в той, другой комнате? — спрашиваю, затаив дыхание. Даже сердце бьётся тихо-тихо, словно боится своим стуком заглушить все остальные звуки. — Сначала они все пытались откупиться деньгами. Я молча рассматривал лезвие небольшого топорика, то и дело поглядывал оценивающим взглядом на жертву. И не произносил ни звука, потому что проверял, раскаются ли они в содеянном, да и вообще что будут делать в такой ситуации. Потом, когда уже подходил прямо к ним и спускал с них штаны, в их взгляде читались неприкрытый ужас и понимание, что сейчас произойдёт. Возможно, они даже осознавали, кто меня нанял. Хотя нам неизвестно, мучили ли они кого-то ещё, — отводит задумчивый взгляд в сторону, а у меня сердце проваливается куда-то в желудок от одной только мысли, что они могли причинять боль ещё какой-нибудь девочке. — Надеюсь, их желания заканчивались на мне… — от вмиг разыгравшегося воображения по телу пробегает холодок. — Мы уже никогда не узнаем правды, — Виктор нежно касается моей скулы костяшками пальцев. — Не бойся, милая, они получили то, что заслужили. Смерть, — медленно киваю, и тогда он, убирая руку, продолжает: — Знаешь, это был диковинный заказ, потому что больше никогда я не отрезал никому члены. Тот ещё опыт… — усмехается, то ли с теплотой вспоминая тот вечер, то ли с удивлением. — Я отрезал много частей тела за свою жизнь и могу сказать, что никто так сильно не переживал из-за ноги или руки, как эти насильники за свои драгоценнейшие органы, — добавляет саркастической экспрессии в последние два слова. — Когда я отрезал первый, то поражался громкости, с которой тот урод кричал: мне казалось, что человеческое создание в принципе не способно издавать такие оглушительные звуки. Он дёргался, вопил, умолял остановиться, рыдал… такая гамма эмоций из него выходила, но самой основной был страх. — Страх? — спрашиваю, улыбаясь. — Какого именно рода страх? — Страх, граничащий с истерикой, — отвечает, чуть подаваясь вперёд. — Такой возникает у тех, кому неожиданно сообщают новость о погибшем родственнике: они сначала не верят в происходящее, а потом ударяются в отрицание, действительно боясь не увидеть близкого ещё раз. Завершающей нотой этого страха было траурное отчаяние. У некоторых даже оцепенение. И слёзы. Так что умирали они, смирившись с неизбежным. — Кто бы мог подумать… — потрясённо шепчу, не моргая. — Они сдавались уже после отрубания отростка. И никто из них не продержался дольше? — Никто, — качает он головой. — После этого они, конечно, ещё просили не убивать, но уже не так рьяно. Сухо, без эмоций. С пустотой во взгляде. Так, что сразу становилось понятно, что жизнь, о которой они просят, им больше не нужна. Он замолкает, давая мне время обдумать это всё. Я же убираю из-под себя локти, ложась на землю, кладу руки на живот и скрещиваю ноги. Всматриваюсь в рваные облака, теперь уже больше напоминающие потрёпанные временем бинты, и наблюдаю, как они плывут по ярко-синему небу в размеренном темпе, совершенно не заботясь о происходящем вокруг. Возможно, уродцы тоже совершенно не заботились о происходящем вокруг, раз уж потеряли интерес к жизни после обрубания отвратительных отростков. Неужели их мир крутился вокруг этого насилия? Неужели всё, что могло привлечь их внимание, было сосредоточено на сексуальном удовольствии? А когда появился кто-то сильнее, то они заскулили о пощаде, поджав от страха хвосты? Мерзко. «Отвратительно…» — А где ты их убивал? В той же комнате или уже у входа? — спрашиваю у Виктора, продолжая смотреть на небо. — Умирали они все вместе. Ну, почти, — слышится саркастичный смешок с его стороны. — Одного за другим я вытаскивал к входу. Они видели, что их постигла одна и та же участь, но не представляли, что теперь может их ждать. По крайней мере, виду не показывали, — на секунду задумывается он. — Я начал убивать их в той последовательности, в которой отводил во вторую комнату. Пока вонзал нож в живот первому, второй в ужасе пытался уползти, третий мотал головой из стороны в сторону, четвёртый, кажется, едва ли не потерял сознание, а пятый в ужасе замер. В тот момент все четверо поняли, что будут мучительно умирать от кровопотери так же, как корчился в муках первый. Обесчещенные, униженные, без шанса на помилование. — Они не были обесчещены, — хмурюсь, не соглашаясь в этом с Виктором. — Они не имели чести. — Но, похоже, именно их драгоценнейший орган давал им право унижать слабых. Не стало его — не стало и смысла жить. Дорожить чем-то, а затем потерять… — поворачиваю в его голову сторону и вижу, как он с театральной печалью качает головой, — должно быть, они страдали, а значит, получили по заслугам, — с деликатной улыбкой дьявола заключает Виктор. — О да, — с триумфом протягиваю я, — своё они получили, — наконец принимаю положение сидя. — И я ещё сверху добавила, — злобно хмыкаю, после чего поворачиваюсь к внимательно наблюдающему за мной Виктору. — Спасибо, что любишь пытать, — приближаюсь к нему и коротко целую в губы. — Если бы ты сказал, что просто убил, а потом уже стал выполнять детали заказа, я бы не смогла сейчас испытать неописуемое удовлетворение, что бурлит внутри меня, — практически шепчу, не отстраняясь от его лица ни на дюйм. — Как приятно, когда профессиональные умения ценятся, — теперь уже он целует меня в губы, и я чувствую тёплые пальцы на шее. По коже пробегают мурашки, грозясь пробиться сквозь слои одежды. На душе становится спокойно. Виктор отстраняется, и я улыбаюсь, хитро на него глядя. — Время интересных историй на сегодня подошло к концу. Пойдём в отель, иначе точно замёрзнешь и заболеешь. Он с лёгкостью поднимается на ноги и протягивает мне руку, за которую я хватаюсь и тоже встаю, тут же сталкиваясь с загадочным взглядом тёмно-карих, практически чёрных, глаз, которые никогда не предавали. Благодарно киваю и, взяв Виктора за руку, тяну за собой в сторону входа в отель.