Ничейная земля: любить вопреки

Влюблённо рассматриваю пока ещё не запечатанную коробку средних размеров, которую практически доверху наполнила базовыми припасами. Оставляю её на полу, а сама обхожу стойку регистрации, вырываю из одной тетради лист, беру синий карандаш и, решив даже не присаживаться на стул, принимаюсь выводить коротенькое сообщеньице нелюбименькому человечку: «Kjærlighet og hat, længsel og forsoning — skjønne drømme». Вряд ли он кинется переводить, но зато точно поймёт, от кого этот прекрасный подарок. Ну а если поймёт послание, то до него дойдёт, что я предлагаю перемирие. Радостно улыбнувшись, подбегаю обратно к коробке, останавливаясь возле неё и задумчиво вертя в руках записку — надо её как-нибудь красиво свернуть, но не знаю, как. — Это кому такой заказ? — раздаётся удивлённый голос Виктора справа, и я оборачиваюсь и вижу его, стремительно приближающегося по коридору; должно быть, он только что вышел из зала со сценой. — Ты наладила с кем-то обмен? — приподнимает одну бровь, поравнявшись со мной. — Это птичке, — отвечаю, радостно улыбаясь. — Пингвину? — на этот раз Виктор приподнимает обе брови, кажется, не одобряя мою затею. Протягиваю ему записку, которую он с подозрением берёт. — Красивые буквы, — комментирует с притворной серьёзностью. — Это послание, — выхватываю записку из его рук. — Любовь и ненависть, тоска и примирение — прекрасные мечты, — перевожу специально для него, и Виктор выжидающе на меня смотрит, видимо, желая услышать интерпретацию. — Я переделала одну из фраз известного художника, которую тот написал в своём дневнике. Да, вырвана из контекста, но вполне подходит к нашей с Пингвином ситуацией, — пожимаю плечами. — Вообще надо было укоротить до ненависти и примирения… — хмурюсь, рассматривая написанный текст. — Нет, тогда некрасиво будет, — отмахиваюсь, качая головой. — Видишь, здесь положительные и отрицательные явления стоят вместе и сводятся к мечтам. А с мечтами что делают? Правильно, исполняют! — радостно восклицаю, но Виктор не разделяет моего восторга, скептически скрестив руки на груди. — Нам с птичкой нужно сохранять баланс в отношениях! — закатывая глаза, говорю уже совсем простым языком. — Допустим, — серьёзно кивает, хотя в его голосе слышится львиная доля неуверенности, а затем переводит взгляд на стойку регистрации. — Это тоже ему? — Да, — подхожу к стойке, пока что откладывая записку, и беру в руки бутылку наверняка дорогого алкоголя. — Смотри, выглядит дорого? — спрашиваю, показывая Виктору коньяк. — Значит, хороший, да? — Не знаю насчёт хорошего, но знаю, что Пингвин такое точно пил и что его это устраивало, — припоминая прошлое, отвечает он. — Я не особо ориентируюсь в алкоголе. — Почему? — Потому что практически не пью, — выдаёт как общеизвестный факт, а я удивлённо приподнимаю брови. — Как, по-твоему, совмещать профессию наёмника и алкоголь? С учётом, что я практически всегда работал на кого-то на постоянной основе, нужно было быть внимательным и трезвым круглые сутки. Да и не нравятся мне запои… — То есть ты вообще не пил? — Крайне редко, — поправляет он. — И вообще, кто из нас двоих должен разбираться в алкоголе? — вопросительно указываю на себя пальцем, и Виктор кивает. — Ты работала барменшой. — Целых два месяца, пока с тобой не познакомилась! — с сарказмом отвечаю, кивая головой. — Я наливала то, что просили. Откуда мне было знать, хорошее они пили или плохое! А сама я алкоголь не пробовала ни разу, так что для меня это просто крашеная водичка, которая приводит к циррозу, язве, сердечно-сосудистым патологиям… — Можешь остановиться, я понял, — сдержанно улыбается Виктор. — Решила споить Пингвина? — Отравить, — поправляю его, кладя бутылку в коробку. — Подожди, коньяк отравлен? — переспрашивает, и я кидаю короткое «ага». — А ты не думаешь, что он сначала даст кому-нибудь этот коньяк, чтобы проверить на нём наличие яда? — Думаю, — серьёзно отвечаю, распрямляясь, и вновь беру в руки записку, рассматривая буковки. — Алкоголь-то не мой. В своё время я выменяла его у Барбары. Яд… ну да, тут я постаралась, — признаюсь, усмехаясь, и складываю записку пополам два раза. — Он узнает, что алкоголь отравлен. Рассердится. Наверняка захочет вызвать меня к себе. Я с невинным выражением лица скажу, что это не моя бутылка и что ответственности за содержимое не несу. Обращу его внимание на записку, в которой предлагаю примирение, укажу на своё милосердие — я ведь оставила ему хотя бы какие-то запасы патронов… — Ты хочешь стравить его с Барбарой? У них и так взаимная ненависть. — Хочу показать, что, имея теперь большую власть, чем он, и сохранив его жизнь как минимум раз, я всё ещё хочу идти на компромисс и жить в мире. — Герда, ты сейчас серьёзно или это маскировка убийства? — действительно не понимая, спрашивает Виктор, хмурясь. — После всего, что он тебе сделал, после всех недружелюбных высказываний в его адрес и попыток убить ты действительно хочешь… примирения? — Мне нужно подчинение, — твёрдо заявляю, вздёрнув подбородок. — Увидев, как я милосердна и невинна в несостоявшемся отравлении, у него не будет причин не пойти мне навстречу. Тем более завода у него теперь нет, патроны ограничены, он не станет их тратить впустую. Пришло моё время брать верх. Но, — поднимаю указательный палец, — под соусом примирения и союзничества, — мило улыбаюсь, невинно хлопая ресницами. — Я пойду с… — Нет, — тут же перебиваю его. — Kjære, я пуленепробиваемая, — понижаю голос до шёпота, чтобы лишние ушки этого не услышали. — Птичка меня не прихлопнет. Виктор качает головой, растягивая губы в одобряющей улыбке. Пожимаю плечами и принимаюсь заматывать коробку скотчем, сверху прикрепляя записку. В это время как раз приходит Марк, и я поручаю ему отправить эту посылку дружбы Пингвину. Остаётся только ждать реакции. За это время успеваю заняться рутиной; к сожалению, без Виктора, потому что тот сначала отправляется на пробежку, а затем и вовсе уходит проверять окрестности, так что мне не остаётся ничего, кроме как заняться делами. Обнаруживаю, что в отеле сейчас не так уж и много пациентов: всего лишь тот раненный взрывом на теплице мужчина и одна женщина, которую во время нападения полоснули ножом. Остальные же постояльцы целы и невредимы. Ближе к вечеру, закончив делать необходимое, накидываю сверху свой излюбленный горчичный жакет, хотя мне и не нравится, как он сочетается с чёрной водолазкой, и выхожу на улицу. Моросит дождь, и я мысленно благодарю саму себя за то, что надела ультрамариновые штаны — на них не будет потом видно следов от дождя. Направляюсь прямо к могиле кукушонка, намереваясь, как и всегда, рассказать о жизни. Заканчиваю только тогда, когда вижу у ворот подозрительно знакомого человека. Прищуриваюсь, пытаясь рассмотреть, кто же это: пусть дождь и несильный, но видимость снижает. А мужчина всё направляется ко мне, не останавливаясь и не замедляя шаг. Не доходит до меня несколько шагов, но я уже понимаю, что это именно тот, кто обвинил меня во всех смертных грехах и покинул отель. Скрещиваю руки на груди, с претензией смотря на подходящего. — Что же привело тебя сюда? — спрашиваю с притворной любезностью, когда он останавливается возле меня. Его чёрные волосы ещё не успели намокнуть под дождём, но отчего-то взъерошены. — Пингвин хочет видеть тебя, — заявляет со злобным оскалом, выпрямляясь и тем самым показывая, что ничего не боится. — Так ты заделался к нему в помощнички? — получаю в ответ полный удовольствия кивок головой. — Тогда скажи своему господину, что человек, захотев посмотреть на картину, приходит в музей собственными ножками, — растягиваю губы в недружелюбной улыбке. — И больше не смей ступать на территорию моего отеля, drittsekk, — презрительно фыркаю и хочу уже двинуться в сторону крыльца, как мужчина усмехается. — Нет, ты пойдёшь со мной, — упрямо заявляет он. — Или мне заставить тебя силой? — уточняет с хищным оскалом. — Fin, сделаю одолжение твоему господину, — снисходительно изрекаю, закатывая глаза. — Тебя, кстати, звать-то как? — Колт. — Н-да, ну и имечко, — бормочу под нос и обхожу его, начиная двигаться в сторону ворот. — Неудивительно, что я его забыла. Такое незапоминающееся, — бросаю через плечо. На удивление, он ничего не отвечает, лишь молча идёт за мной. В таком же безмолвии мы доезжаем до мэрии Пингвина. Досмотра на входе никакого нет, и меня впускают внутрь прямо с тремя ножиками. С подозрением кидаю взгляд на охрану, не понимая, что происходит. Карт-бланш на убийство поехавшей птички? Нет уж, мне такого теперь не надо! Дохожу до середины мраморного помещения и останавливаюсь. Пингвин, одетый в идеальный чёрный костюм с красным галстуком, стоит возле своего стола, на котором находится та самая бутылка с отравленным алкоголем. Птичка кивает своим людям, и те покидают здание; все, кроме мистера Пенна, который слился бледной тенью с одной из колонн. — Мне сказать, зачем ты здесь, или догадываешься? — с притворным спокойствием спрашивает Пингвин, вперившись в меня острым взглядом. Растерянно пожимаю плечами и приподнимаю брови, словно ничего не понимаю. Тогда он берёт со стола бутылку и демонстрирует её мне. Всё ещё молчу, глядя на него вопросительно. — Не делай вид, что не понимаешь! — Да что не так? — восклицаю на повышенном тоне. — Эту бутылку я положила тебе в коробку примирения, да. К чему твоё возмущение? — К чему моё возмущение? — нервно переспрашивает, усмехаясь. — Хорошо, — открывает бутылку и кивком головы подзывает меня к себе. Неуверенно подхожу к нему, опасаясь, что меня могут сейчас ранить. — Пей, — протягивает мне бутылку, но я смотрю на него, как на умалишённого. — Я не пью. — Ну глоточек-то можно, — обольстительно улыбается он. — Ради, как ты там сказала… примирения! — Ладно, — пожимаю плечами, с подозрением глядя на Пингвина, и беру бутылку из его рук. Подношу бутылку к носу и тут же морщусь. — Фу, как вы это пьёте? Это даже пахнет мерзко! — выдыхаю и касаюсь губами горлышка бутылки, но отпить не успеваю, поскольку Освальд тут же выхватывает коньяк из рук. Ошарашенно смотрю на него, замирая. — Ты либо совсем спятила, либо правда не знаешь! — раздражённо-удивлённо восклицает он, отставляя бутылку на стол. — Он отравлен! — Что? — с изумлением распахиваю глаза, переводя взгляд на алкоголь, а затем обратно на Пингвина. — Клянусь, я не знала! — прикладываю руку к сердцу. — Я бы не стала тебя травить, ведь какой смысл в смерти противника, если даже не увидишь её! Эту коробку я действительно прислала в знак примирения, — честными глазами смотрю на него и вижу в его взгляде сомнение. — Бутылку я выменяла у Барбары ещё месяц назад и… — У Барбары… — протягивает он, и губы его расплываются в жутковатой улыбке. — Теперь всё ясно. «Герда замечательная актриса! Оскара!» — Та-а-ак… — протягиваю, замечая, что Пингвин впал в задумчиво-злое молчание, наверняка уже мысленно травя Барбару, — что насчёт нашего примирения? — спрашиваю с милой улыбочкой. — Примирения? — спрашивает, как у сумасшедшей. — С чего бы это? Ты ранила меня, потом снова пыталась убить, а вчера разгромила мой завод! — под конец не сдерживается и кричит, сжимая кулаки, и я на всякий случай делаю шаг назад. — А ты терроризировал мои теплицы и ферму, убил кое-кого важного, едва ли не отправил меня на тот свет и, к твоему сведению, уничтожил практически все лечебные травы, — перечисляю без повышения тона. — Заметь, всё, что ты перечислила, делал не я! — А твои люди, — произношу, не моргая, — что всё равно делает тебя виновным. Я же сейчас предлагаю тебе мир, — сцепляю руки в замок перед собой, выпрямляясь. — Теперь при всём желании я не буду ни с кем обмениваться. Ты ведь лишила меня этой возможности, — выдвигает он гневную претензию. — На обмен патронов нет, так что и мира тоже не будет. — Предлагаю подумать ещё, — произношу совсем без враждебности в голосе, и Пингвин хитро прищуривается, ища подвох. — У меня хорошие отношения с полицией, которые занимают десятиквартальную площадь вокруг своего участка, — загибаю большой палец, принимаясь считать. — Налажены связи с мистером Фризом, а у него половина севера, — теперь загибаю указательный палец. — Я не враждую с Барбарой, у которой тоже есть свои преимущества, — не сдерживая улыбки, загибаю средний палец. — Ну и плюс у меня территория немаленькая: практически весь восток Готэма и немного его южной части. Мои достоинства ты знаешь, — наконец загибаю безымянный палец. — Пугало, Светлячок, Тёмная Зона и Готэмский Центральный Парк ни с кем союзничать не собираются, — опускаю руку, внимательно смотря на Пингвина, злость которого заметно утихла. — Если ты продолжишь вести бесплодную войну со мной, то проиграешь. У тебя нет никого, Освальд. — Это угроза? — шевелит одними губами. — Это факт, — отвечаю спокойно. — И предложение мира. — Ты сказала, что есть те, кто ни с кем союзничать не собирается, — с оттенком злорадности замечает он. — Мне ничего не мешает настроить их против тебя и твоих драгоценных так называемых друзей. — А мне ничего не мешает их устранить, — спокойно пожимаю плечами, и Пингвин усмехается. — Я сказала что-то смешное? — Теперь понимаю, почему у нас не складываются хорошие отношения: мы одинаковы, — хмурю брови, не совсем понимая, что он имеет в виду. — Ты просто избавляешься от тех, кто переходит тебе дорогу. Устраняешь неугодных. И совсем не дипломатичным способом. — Это участь исключительно злых людей, — не соглашаюсь с ним. — Если они причиняют вред, не понимают этого и не хотят исправляться, то ничего не остаётся, кроме как уничтожить их самих. Зарубить зло на корню. — Зло субъективно, — растягивает он губы в довольной ухмылке. — Кем же ты себя возомнила, что решаешь, кто злодей, а кто герой? Для кого-то злом являешься ты, кто-то считает, что устранять нужно именно тебя, — фыркаю и уже открываю рот, чтобы перебить, но он тут же продолжает: — Такие люди наверняка найдутся, потому что никто не может абсолютным благодетелем. — Эта грань тонкая, — спокойно соглашаюсь, хотя сердцебиение отчего-то учащается. — Но я её вижу, — Пингвин усмехается, и я продолжаю: — Люди получают знаки, но не все могут их считывать. И не всегда правильно. А я могу, — понижаю голос, не моргая. — Борьба со злом предначертана мне судьбой. — Боже, ты правда считаешь себя особенной? — с насмешкой спрашивает он. — Не хочу тебя расстраивать, но это всё звучит как бред сумасшедшего. — Всех, кто отличается от других, считают сумасшедшими, — чувствуя неприятную волну раздражения, отвечаю со всем спокойствием, на какое только способна. — Я же просто действую на благо этого мира. Так что, если тебе не хочется погрязнуть во мраке, предлагаю прекратить наш конфликт. — А знаешь, я приму твоё предложение, — слишком просто соглашается Пингвин, и я подозрительно прищуриваюсь. — Хочу посмотреть на твой конец. Ведь все звёзды рано или поздно гаснут, Герда Йоргенсен, — в его голосе нет угрозы, но ощущается это так, словно настроен он враждебно. — Ничего не имею против тебя, но… — качает головой, — с такими убеждениями и намерениями люди заканчивают плохо. — Посмотрим, — коротко отвечаю, по-прежнему не веря, что он согласился на перемирие исключительно из-за желания увидеть мой конец. — Но в чём подвох? Мой конец ты бы смог наблюдать и будучи врагом. — Смог бы, — соглашается с победной улыбкой. — Но к чему мне портить отношения с кем-либо, если собираюсь покинуть Готэм? — Что? — вмиг оживляюсь, широко распахивая глаза. — Ты не можешь покинуть город, никто не может! Река заминирована, мосты подорваны, с воздуха помощи ждать не стоит… — Да-да, всё верно, — кивает, останавливая меня. — Но у меня есть способ. И тебе о нём знать необязательно. Могу ли я рассчитывать на то, что ты сохранишь это в секрете? У нас ведь теперь мир, — довольно-злорадно улыбается, и мне ничего не остаётся, кроме как смиренно кивнуть. — Вот и славно. Пингвин протягивает мне руку, и я её пожимаю, испытывая смешанные чувства: на душе облегчение, ведь теперь мой главный враг не будет причинять мне неудобств, но в то же время появляется недовольство, поскольку он нашёл способ сбежать из Готэма, оставив остальных здесь помирать. Впрочем, стоило ли ожидать от него щедрости в виде помощи другим? — Хотелось бы уточнить одну вещь, — начинает он, и я внимательно его слушаю. — У нас с Барбарой, скажем так, плохие отношения. А у тебя нет теперь вражды ни со мной, ни с ней. На чью сторону ты в случае конфликта встанешь? — Замечательный вопрос! — комментирую, судорожно подбирая правильный ответ. Пингвин ставит меня перед сложным выбором: или он со своими патронами и оружием, или она с хорошей осведомлённостью об обстановке в городе. И на преданность обоих надеяться не стоит. — Поскольку мне не хочется портить отношения ни с тобой, ни с Барбарой, то я сохраню нейтралитет. — И всё же, — настаивает он. — Если нужно будет выбирать, то кому ты поможешь? «Да, кому?» Освальд мне неприятен как человек, но у него есть в запасе патроны. К тому же, я с ним уже конфликтовала, и знаю, чего ожидать. И обмен у нас длился чуть ли не с самых первых дней после падения мостов. Барбара же производит впечатление интересного человека, более того, она может поделиться нужной информацией, но я никогда не имела с ней дел и не представляю, что можно от неё ожидать, если та станет моим врагом. А Освальд знает. И кто из них с большей вероятностью поможет мне в случае проблем? Вряд ли Барбара. Но Пингвин… ему я тоже не верю. Не хочу верить. — Тебе, — отвечаю, стиснув зубы. — Но в моём приоритете нейтралитет. — Вау! — с приятным удивлением восклицает он. — Правильный выбор! Ну, не буду тебя задерживать. «Расслабься, у него из союзников только ты…» — Я задержусь, — возражаю, вспомнив о неприятном человеке. — У тебя есть один человечек, который раньше охранял мои теплицы. Мне он не нужен, сразу говорю: мы разошлись не на хорошей ноте. Его зовут Колт, припоминаешь такого? — Пингвин пожимает плечами, однако ему явно интересно, что я попрошу. — Он привёз меня сейчас, — подсказываю, и тогда он нетерпеливо кивает. — Так вот мне нужно, чтобы ты от него избавился. В знак нашего мира, — улыбаюсь как ни в чём ни бывало. — Просишь его убить? — уточняет, приподнимая брови. Уверенно киваю. — Без проблем, — соглашается подозрительно легко. — Но тогда мне нужен будет кто-то на его место, сама понимаешь. С учётом, что ты не только разгромила мой завод, но и убила нескольких людей… — протягивает он, и я с нетерпением вздыхаю. — Отдай мне одного человека. В знак нашего мира, как ты говоришь. Например… — растягивает он гласные в притворной задумчивости. — Виктора. — Виктора?! — вопросительно восклицаю, совсем не ожидав такого поворота. — Да ни за что на свете! Он мой, и я никому его не отдам даже ради объединения, ясно тебе? — скрещиваю руки на груди, а Пингвин тихо посмеивается. — Что? — Мне не нужен твой Виктор, успокойся, — обольстительно улыбается он. — Этот парнишка, сбежавший от тебя, упомянул о ваших с Виктором отношениях. Я просто проверил, — поджимаю губы, не ожидав такого исхода; с другой стороны, рано или поздно он бы узнал о моей слабости. — И да, Виктор сам не отдастся ради объединения, можешь не переживать, — хлопает меня по плечу и хочет пройти мимо, но останавливается совсем рядом и, понижая голос, добавляет: — Но меня он всё-таки предал, не забывай об этом, — заходит за стол, опираясь о него одной рукой. — Вы, кстати, хорошо смотритесь. — До следующей встречи, Освальд, — никак не комментирую его замечания и разворачиваюсь к выходу. Естественно, довозить меня обратно до отеля никто не собирается, поэтому приходится идти пешком. Под дождём. Зато есть времечко подумать о словах Освальда и о том, что Виктор его предал. Имел ли он в виду, что тот не так надёжен, как кажется? Но ведь… Виктор не раз спасал меня: сначала убил уродцев, потом защитил от тех чудиков в ночном клубе, после не раз выручал, недавно буквально отвёл от пули. Ещё всегда был рядом, даже если я его просила уйти. Меня же он точно не предаст. Или… «Пока не думай об этом!» Шелест дождя и правда заставляет меня выкинуть эту чушь из головы. Действительно, вернёмся к этому позже. В отель заявляюсь вся промокшая до нитки; одно радует — Виктор встречает прямо на входе. По дороге к моему номеру рассказываю, что мы с Пингвином теперь союзники, а также упоминаю о неприятностях с тем сбежавшим от меня дурачком. Мне же в ответ рассказывают, что нашёлся пропавший с теплицы, вот только мёртвым, что заводит в тупик. Интересно. Говорю Виктору, что приму душ, хотя бы немного высушу волосы, а потом мы займёмся чем-то очень важным, и тот, конечно же, соглашается. Когда пытаюсь хотя бы немного посушить волосы, стоя перед зеркалом обмотанная в полотенце, замечаю, что внизу в углу откололся кусок плитки. Расстроенная и рассерженная на недолговечность материалов, прохожу в комнату и открываю ящик комода: здесь должен лежать специальный клей. Вот только в куче всего его найти не так уж и просто, это занимает время. Так много, что ко мне уже стучится Виктор. — Я уже подумал, что ты утонула, — одновременно с тревогой и усмешкой произносит он, как только открываю ему дверь. — У меня кусок плитки откололся! — возмущённо восклицаю и киваю головой в сторону ванной комнаты, имея в виду, чтобы следовал за мной. — Вот! — указываю пальцем в нижний угол, другой рукой придерживая полотенце, чтобы оно не свалилось с меня раньше времени. — Я клей искала, пока не нашла, — расстроенно рассказываю, опираясь бедром о край ванной тумбы. — Но это может подождать, — вмиг сменяю эмоции, теперь уже игриво улыбаясь. Виктор ухмыляется и делает шаг мне навстречу. — Поцелуешь меня? — невинно спрашиваю, наматывая кончик мокрых волос на палец. — А ты разрешишь? — приближается ко мне, касаясь талии. — Осторожнее: под этим полотенцем совершенно нет никакой одежды, — игриво шепчу, кладя руки на его плечи. Он легко касается моих губ своими, но поцелуй не углубляет. — Знаешь, — отстранившись, смотрю ему прямо в глаза, в которых плещется нескрываемый интерес, — тебе бы тоже не помешало снять ненужную одежду. Например, футболку, — с намёком провожу кончиками пальцев до края названной вещи. Виктор усмехается и снимает её, откидывая куда-то на пол. — Так лучше, — улыбаюсь, приобнимая его за шею. — Я ещё ни перед кем по своей воле такой раздетой не была, — тихо делюсь с ним своим откровением. — Не люблю, когда кто-то смотрит на моё тело. Вот только совсем недавно начала футболки носить, — притягиваю его к себе. — Но тебе можно делать со мной всё, — шепчу с полуулыбкой и целую его. Он осторожно касается моего бедра и медленно проводит пальцами вверх, доходя до края полотенца. Кладу руку на его и перемещаю чуть выше, давая молчаливое согласие на продолжение. Тогда его пальцы оказываются под махровой тканью, надолго не задерживаясь на одном месте и скользя всё дальше. Когда он доходит до места, где должна быть ткань нижнего белья, разрываю поцелуй, чувствуя, как учащается от волнения сердцебиение. — Мне остановиться? — деликатно уточняет он, замирая. — Ни в коем случае, — мотаю головой, и сердце уже подскакивает к самому горлу. Он в одно мгновение подхватывает меня под бёдра и усаживает на край ванной тумбы. От резкости такого движения полотенце немного съезжает, ослабляясь, и на долю секунды я забываю, как дышать. Виктор хочет меня поцеловать, но я чуть отстраняюсь, вместо этого касаюсь дрожащими руками верхнего края полотенца. Медленно вытаскиваю уголок, заткнутый за махровую ткань, и не свожу взгляда с тёмных глаз напротив, внимательно наблюдая за его эмоциями: в коричневой радужке отблёскивают жгучий интерес, страстное желание и нежная осторожность. Одно движение руки, и полотенце сползает по телу. Сердце дрожит, дыхание и вовсе замедляется, едва ли не исчезая, а по спине пробегают колючие мурашки тревоги и переживаний. Виктор, так и не опуская взгляд на моё тело, целует меня, касаясь одной рукой затылка, а другой проводя по талии вверх. За секунду до того, как он дотрагивается до моей груди, сердце производит последний ощутимый стук, после чего замирает. В голове вспышкой проносится воспоминание о руках уродцев, трогающих моё тело. — Подожди, — останавливаю его, упираясь руками в его грудь. — Я… — закрываю лицо руками, зажмуриваясь. — Эти воспоминания когда-нибудь меня догонят и утянут на дно, — тихо признаюсь в своих мыслях, качая головой. — Герда, — Виктор аккуратно берёт меня за запястья и убирает руки от лица. Смотрю на него, испытывая смесь стыда и затаённого страха. — Закрой глаза, — мягко просит он, и я подчиняюсь. — Успокойся, — медленно опускает мои руки. — Дыши глубже, — его голос раздаётся совсем рядом. — Ровно, — ощущаю мерное дыхание возле своего уха. — Ты в безопасности, — касается моих волос, с любовью заводя их за ухо и вызывая этим действием лёгкую волну мурашек по плечам. — Наедине со мной, — его рука переходит на шею, и дыхание, которое пока что удаётся контролировать, едва ли не сбивается. — Представь себе место, о котором никто, кроме нас, не знает. — Вымышленное? — спрашиваю, когда Виктор с нежностью проводит по ключице. — Или реальное? — последнее слово шепчу на выдохе. — Любое, — его голос приобретает цвет тёмного тиснённого бархата. Чувствую, как его пальцы спускаются дальше, медленно скользя по груди. Сглатываю, представляя себе поле с россыпью белых цветов. — Там только мы, Герда, — он задевает кончик моего соска, и я едва ли не рассыпаю воображаемую картинку на мелкие кусочки. — Никто нам не помешает, — его чарующий голос и нежные руки ласкают слух и тело, спутывая все чувства в один трепещущий комок, именуемый сердцем, и расплавляя его до вязкой лавы. — Ни воспоминания, — руки скользят ниже, пальцы проводят по рёбрам, и в голове цветочное поле и мягкие прикосновения Виктора смешиваются воедино, — ни страхи, — доходит до моих бёдер и останавливается. — Никто. Виктор целует меня, чувственно, ласково, вкладывая в это все не произнесённые вслух слова, и я нежно кладу руки ему на грудь, чувствуя ладонями шероховатость кожи. Когда он отстраняется, открываю глаза и молча смотрю на него несколько секунд, обдумывая произошедшее. Он тоже не произносит ни слова, давая мне время. Его руки по-прежнему покоятся на моих бёдрах, но уже мало обращаю внимание на это: я привыкла. К его прикосновениям, его поцелуям. К нему. Значит ли это, что я привыкну и к чему-то большему? — Это было… — качаю головой, не зная, какие слова подобрать, чтобы описать всё то, что почувствовала за считанные пару минут. — Волшебно, — улыбаюсь, а затем притягиваю Виктора к себе за коротким поцелуем. — И действенно, — киваю несколько раз. — Но… настроение уже испортилось. Не из-за тебя, не подумай! — испугавшись, что он может не так понять, резко восклицаю, вцепившись в его плечи. — Это из-за… ну… — Я тебя понял, — с доброй улыбкой отвечает он, позволяя мне не заканчивать фразу. А заканчивать не хочется, потому что неловко и боязно. — Кстати, ты заметила, что сидишь передо мной полностью голая без стеснения и страха? Это явный прогресс. Хочу что-то ответить, но не нахожу нужных слов, вместо это просто… смеясь. Прикрываю рот ладонью и опускаю голову в попытке сдержать смех. — Это нервное, — отмахиваюсь, чуть успокоившись. — Но прогресс есть, это правда, — киваю и подхватываю полотенце, прикрываясь. — Даже больше, чем ты думаешь. «Это потому что не на кровати!» — Да! — восклицаю, резко осознавая, что место любовного действа тоже имеет вес. — Что «да»? — не понимает Виктор, подозрительно хмурясь. — Кровать — зло, kjære, — тихо шепчу, смотря в карие глаза напротив, и отстраняю его от себя, чтобы слезть с тумбы. — Давай-ка всё же приклеим кусочек плитки… — Я уже говорил, что люблю твою переменчивость? — как бы между прочим уточняет он, и приходит мой черёд непонимающе замереть. — Не бери в голову, — приближается ко мне и хитро смотрит. — Ты просто очаровательна. За этим хочется наблюдать вечность. Растерянно улыбаюсь, не зная, как на это реагировать, а чертенята радостно хихикают за дверью.