Ничейная земля: любить вопреки

— Как мы сможем покинуть Готэм, если выхода отсюда нет, а спасать нас никто не собирается? — ошарашенно спрашиваю, поднимаясь с кровати. — На подлодке, — отвечает Виктор чрезвычайно осторожно, словно я сейчас скажу, что это бред. — Как ни странно, у Пингвина она есть. — Что?! — восклицаю, поражаясь: от такой информации глаза на лоб лезут. — С каких пор у него есть подлодка? Где он её взял? — Они с Нигмой теперь снова друзья, а ты знаешь, чем чреват их союз, — протягивает он, усмехаясь, и я закатываю глаза: если Загадочник с Пингвином объединяются, то придумать они могут всё, что угодно, и вряд ли их что-то остановит. — Так вот, они решили по-тихому покинуть Готэм, поэтому начали искать лазейки. Обнаружили поломанную подлодку. Ну а поскольку в их союзе мозги есть у Нигмы, тот и починил её. Пингвин, оказывается, все эти месяцы выслеживал пытающихся сбежать на лодке, так что теперь знает безопасный маршрут по воде. И почему только Джим об этом не додумался… — У меня слов нет, — поражённо качаю головой. — А почему они передумали? Всё-таки доломали подлодку и решили, что будет отличной идеей меня на ней утопить? — насмешливо спрашиваю, скрещивая руки на груди. — Пингвин не раскрыл все карты, но ясно дал понять, что хочет задержаться в Готэме. Полагаю, рассказать причину, по которой отдаёт подлодку нам, он собирается именно тебе. Если ты согласишься, конечно, — добавляет на всякий случай. — Ты ведь согласишься? — спрашивает с опаской и берёт меня за руки. — Герда, помнишь, ты хотела покинуть Готэм? — Помню, — серьёзно киваю. — Но я не думала, что это и правда произойдёт, да ещё так скоро! — восклицаю, приподнимая брови. — Конечно, на материке больше шансов ужиться с моей болячкой, но… — неуверенно опускаю взгляд на наши руки. — Я уже привыкла к отелю и людям здесь. А после сегодняшнего вечера поняла, что никто уходить от меня не собирается. Откуда мне знать, что ко мне с такой же теплотой отнесутся и в другом месте? К тому же я не могу просто так бросить здесь всех… — Герда, послушай меня, — он касается рукой моего подбородка, приподнимая его. — Ты и так много времени посвятила заботе о других. Теперь пришло время позаботиться о себе, — вкрадчиво произносит, не моргая. — Или, по крайней мере, позволь мне это сделать. — Не слишком ли эгоистично сбегать из Готэма при первой же проблеме и оставлять в беде остальных? — Нет, — качает Виктор головой. — Во-первых, сколько людей успело эвакуироваться до падения мостов? Много. Большая часть города. И, поверь мне, это не было эгоистично, это было правильное решение. Во-вторых, у тебя это уже не первая проблема. И в-третьих, ты обеспечила всем такую безопасность, которая сейчас только возможна. Занималась объединением территорий, чтобы никто не причинял ущерб нашей. Помнишь? — спрашивает, и я с печалью киваю, пока воспоминания мелькают одно за другим. — Эти люди не беспомощны, Герда. У них есть все возможности, чтобы защитить себя. А если ты откажешься покинуть Готэм, то у тебя этой возможности может больше и не появиться. Сама ведь говорила об ограниченном запасе препаратов. — То, что ты говоришь, очень логично, — соглашаюсь, сдвигаю друг к другу брови и тяжело вздыхая. — Но я не могу бросить всех после сегодняшнего вечера. Я только что рассказала им правду, а теперь… говорю «пока» и сбегаю? — Ты рассказала им правду, они её приняли, значит, должны принять и тот факт, что ты пытаешься разобраться с этой проблемой. И если обидятся, то это будет их дело, а не наше, — твёрдо, даже несколько ожесточённо, отвечает Виктор. — Герда, если ты откажешься от подлодки, я тебя силой увезу. И я не шучу, — и правда без намёка на розыгрыш проговаривает он. — А как же свобода выбора? — пытаюсь разрядить обстановку и наигранно приподнимаю брови. — Видишь, ты поддерживаешь не все мои решения! — смотрю на него жалобно исподлобья, но вижу непоколебимость в тёмных глазах. — Хорошо, — выпрямляюсь, серьёзнея. — Представим, что здесь и правда нет никакого подвоха, что подлодка не сломается на полпути и не взорвётся… Кстати, я плавать не умею, так что спасать будешь нас обоих ты, — упоминаю между делом, тыкая в его грудь указательным пальцем. — Что будет, когда мы доберёмся до материка? Как жить будем? Где? Здесь деньги и не нужны, как видишь, а на материке такой благодати уже нет. — У меня есть квартира — вернее, студия — в Далласе и дом в Нью-Хейвене. Повезло, что платежи ежегодные, а не ежемесячные, — усмехается он, в то время как я смотрю на него широко распахнутыми от удивления глазами. — Что? — У тебя есть жильё в Техасе и Коннектикуте, и при этом ты живёшь в Готэме? — У Готэма свой шарм, — просто пожимает плечами, улыбаясь, как чеширский кот. — И тут легче зарабатывать, так что моих сбережений должно хватить хотя бы на первое время, — продолжает, и у меня создаётся впечатление, словно он заранее подготовил ответ на каждый мой вопрос. — К тому же, не забывай о моём юридическом образовании, — бережно обхватывает мою кисть и прижимает к своему сердцу. — Если даже оно не поможет, устроюсь куда угодно, лишь бы заработать денег, — его взгляд темнеет. — Я сделаю всё, что в моих силах, ради твоего, нашего, благополучия, Герда. Даже убью. — Нет, этого нам не надо, — качаю головой, коротко усмехаюсь. — Материк — не Готэм, там не получится безнаказанно убивать людей… — Получится, — уверенно заявляет он, не моргая, и мне становится тут же предельно ясно, что это не простая самоуверенность. Это опыт. — Если у меня есть цель, я никогда не останавливаюсь. Они не видят, как я приближаюсь, и ничего не чувствуют, когда добираюсь. Молчу, сражённая его словами, и лишь поражённо моргаю, по-прежнему глядя в черноту его глаз. Как ни странно, меня не пугает его тьма. Наоборот, она как будто бы окутывает нас обоих, защищая от опасностей внешнего мира. Я знаю, что мне это не навредит, и оттого появляется блаженное спокойствие. Не пугает. По-прежнему. Это что-то значит. — Ты ведь так и продолжишь уговаривать меня? — вздыхаю, хотя уже готова согласиться. Спрашиваю ради интереса: что на это ответит? — Нет. Я просто подмешаю в твою еду снотворное и похищу тебя, пока ты будешь спать. Проснёшься уже на материке. Или в пути, — довольно растягивает губы в улыбке, и, несмотря на шутливую информацию, я понимаю, что он действительно так сделает. — Кажется, это называется нездоровыми отношениями. — Нездоровые отношения — это когда в тебя стреляют, — понижает голос до шёпота, не переставая улыбаться. — Мною руководил мой диагноз! — поднимаю руки в мирном жесте. — Я ведь теперь и правда могу всё списывать на него, — коротко усмехаюсь. — Если ты уже шутишь на эту тему, значит, тебе и правда лучше, — Виктор прижимает меня к себе, и я не могу не ответить на его объятия. — Можно я тебя поцелую? — Нет. Извини, — виновато бормочу. — Это собьёт меня с мыслей о нас и запутает. — Хорошо, — с тяжёлым вздохом протягивает он, не отстраняясь от меня, вместо этого проводя рукой по волосам. — Так печально, когда дают что-то прекрасное, а затем отбирают, — накручивая кончик моих волос на свой палец, бормочет Виктор без всякого обвинения в голосе, и я зажмуриваюсь, прекрасно его понимая. — По крайней мере, ты разрешаешь себя обнимать. Без этого было бы куда тяжелее. Коротко целует меня в макушку и отпускает. Желает спокойной ночи, загадочно улыбается и выходит из номера, оставляя одну в задумчивости смотреть на закрытую дверь. Действительно ли я ещё думаю о своём отношении к Виктору? Кажется, оно не изменилось за последний месяц; разве что теперь я смотрю на его прекрасные замашки маньяка несколько под иным углом: раньше меня это очаровывало и вызвало восторг, теперь же я чувствую принятие и единение с ним. Мы принимаем друг друга такими, какие мы есть, и что это, если не любовь? Привязанность? Или всё-таки тёплые дружеские отношения? Но с друзьями мне не хочется находиться в постоянном телесном контакте, а с Виктором такое желание возникает. И ведь раньше, ещё до смерти Хейли, между нами что-то было. Точно было. Он назвал меня своей дамой, и я не возразила. И когда Виктора чуть не убили в птичьей мэрии, я была настолько рада, что он жив, что даже… поцеловала его. Помнится это очень размыто, но я уверена, что то было явью. Значит ли это всё, что гадкий диагноз тут ни при чём? Тяжело вздыхаю и переодеваюсь в пижаму, после чего впервые за долгое время ложусь в кровать в собственном номере. Она не кажется пустой, потому что семь недель, проведённые в больничной палате, приучили к одиночеству, но в голову всё же лезут воспоминания, как мы с Виктором спали вместе. И не только спали. Он целовал меня, я — его. Здесь же были неудачные попытки заняться сексом. Мои слёзы. Успокаивающие движения Виктора и полные заботы слова. И здесь же я его чуть не пристрелила. Испуганно сглатываю и накрываюсь одеялом с головой. Даже если мои чувства к Виктору более, чем реальны, это не отменяет того факта, что я могу ему навредить. Нельзя исключать такого риска. Но ведь и он знает об этом и до сих пор не отступается от меня, наоборот, пытается сблизиться, хотя и не давит. И что мне делать? Пойти по зову сердца или обезопасить Виктора? Сейчас бы чертенята что-то да ответили бы. Зажмуриваюсь, откидывая от себя одеяло, и сажусь в постели. Нет, никаких больше чертенят. И это ведь не чертенята вовсе — галлюцинации. Теперь мне нужно всеми силами стараться не допустить их появления, а значит, нельзя полагаться на их помощь, перекладывая на них всю ответственность за свои решения. Не выдерживаю и выхожу из своего номера. Стучу в триста первый, через тонкие носки ощущая холодок, гуляющий по полу коридора. Получив разрешение войти, открываю дверь и оказываюсь во всегда приветливой для меня комнате. Виктор, включив со своей стороны лампу, вопросительно на меня смотрит. Кажется, он собирался спать, но я его прервала. — Я ненадолго, — забираюсь к нему в кровать, накрываясь одеялом, и ложусь совсем рядом. — Почему ты всегда со мной? Даже сейчас, несмотря на мой диагноз? — задаю вопрос, вертящийся в голове все эти дни. — Помнишь, ты спрашивала, за какую сумму я взялся бы тебя убить? — спрашивает он, и я хмурюсь, но киваю, смотря в потолок. — Я всё-таки отвечу, ты ведь не против? — отрицательно отвечаю с замиранием сердца. — Какую бы сумму мне ни предложили, каким бы богатым заказчик ни оказался, я бы не взялся за эту работу, потому что твоя жизнь для меня бесценна. Я не хотел убивать людей, которые мало в чём провинились, но мне предлагали удвоенную оплату, и в конце концов я соглашался, потому что любую жизнь можно купить. Почти любую. Есть исключения, и твоя является одним из них, Герда, — он делает небольшую паузу, в которую я не могу даже моргнуть, завороженная его ответом. — И если бы твою жизнь заказали другому наёмнику, то я бы убил его, и он бы умер в страшных муках. Потому что никто не смеет тебя трогать. Молчу, не понимая, какие именно чувства испытываю к сказанному им. Ощущаю что-то очень приятное, разливающееся на душе: он сделает всё ради меня, потому что любит. И его забота и стремление оберегать меня от опасностей не кажутся чрезмерными. Я слишком долго боролась со всем в одиночку, но что, если Виктор прав: теперь мне не нужно проходить через всё это одной? И это, в отличие от моих бредовых теорий, более чем реально. Если бы это было чем-то осязаемым, то непременно впилось бы в кожу, как пиявка. Переворачиваюсь на бок и приподнимаюсь на правом локте, с интересом разглядывая лицо Виктора. Оно безмятежно и серьёзно, ни единая морщина не искажает бледность кожи, потому что все мышцы расслаблены, и только глаза чернеют на общем фоне. Но они не отталкивают. Они представляются крепостью, защищающей не всех первых встречных, а лишь редкие единицы. — Ты говорил, что любишь меня, — он уверенно кивает. — Я не уверена, есть ли внутри меня любовь к тебе, — честно признаюсь, пытаясь произносить всё без дрожи в голосе. — Это всё ещё может оказаться моим бредом, но даже если и так… Я вижу, что вместе нам хорошо, что в наших отношениях — какими бы они ни были — есть поддержка и забота. И я безмерно благодарна за всё, что ты для меня сделал. Делаю паузу, колеблясь перед следующим шагом. Проходит секунда, вторая, десятая. Наклоняюсь и целую его. Без особой страсти или даже жгучего желания, без стремления уединиться; нет, этот поцелуй заменяет все слова, которыми я всё равно не смогла бы выразить всё, что чувствую. Я тебя принимаю. Я тебя понимаю. Я хочу быть с тобой, пусть даже это и ошибка. Всё в одном коротком поцелуе. — Ты прекрасный партнёр, Виктор, — честно говорю и тянусь через него к прикроватной тумбочке, чтобы взять кольцо. — И тебе идёт статус мужа, — хитро на него смотрю. — Но если тебе не нравится моя неопределённость в чувствах к тебе, то я оставлю это кольцо здесь и больше никогда его не надену. Повисает тишина. Виктор всматривается в мои глаза, как будто ищет в них ответ на неозвученный вопрос, и спустя несколько секунд молча забирает кольцо из моей руки. Сердце не начинает быстрее биться, а взволнованные мысли не проносятся в голове со скоростью света — будь что будет. Любой исход кажется правильным. — Тогда, Герда Йоргенсен… или, вернее, снова Зсасз-Йоргенсен, — он деликатно берёт меня за руку, змеиными движениями её поглаживая, — прошу оказать мне честь и позволить скрепить наш союз хотя бы кольцом, — киваю, ни секунды не раздумывая, и Виктор надевает кольцо на палец. — Штамп тоже обязательно будет, но сначала нам нужно добраться до материка. Перевожу взгляд на изумрудный цветочек, обвивающий мой безымянный палец. Ощущение, словно я вернулась из длительного путешествия домой, где меня ждали с нетерпением. — Кстати, о материке: когда мы собираемся покинуть Готэм? — спрашиваю, садясь в постели. Сменить тему тоже кажется правильным. — Завтра на закате. — Так быстро? — удивляюсь, и Виктор спокойно кивает. — Я ведь даже не успею ни с кем попрощаться… — У тебя будет полдня на это. Вещей всё равно много не получится увезти, — пожимает он плечами. — Подожди, может, стоит связаться с Брюсом, раз уж у нас появился шанс уйти? Ведь его компания, «Уэйн Интерпрайзерс», имеет офис и на материке. Они и так пытались нам помочь в обход запрету властей, но сейчас, когда у них появятся очевидцы, которые могут рассказать, какой хаос здесь творится, можно будет попробовать достучаться до верхушки! — восклицаю, вмиг оживляясь. — Мы ведь должны сделать что-то, да? Не можем же просто так уйти? — Извини, Герда, но Брюсу или кому-либо ещё из его окружения — и сейчас я имею в виду полицию — мы говорить о своём побеге не станем, — не соглашается Виктор и тоже принимает положение сидя. — Если он узнает, то и Гордон будет в курсе, а у них под опекой куча семей, в том числе и дети. Они точно захотят, чтобы вместо нас с тобой из Готэма уплыл кто-то более… слабый. — И как они выберут из всех только двоих? — В этом и суть: они сойдутся на мнении, что нельзя спасать кого-то, оставляя других здесь — все ведь захотят убраться отсюда. И в итоге не уплывёт никто. Думаешь, почему Пингвин никому не рассказывал о подлодке? Именно по этой причине. — Разве? — насмешливо морщу нос. — Я-то думала, потому что он боялся ещё большей ненависти окружающих. Ладно! — восклицаю, выставляя ладонь вперёд. — Пусть это будет нашей тайной, о которой знают лишь четыре человека. Но попытаться помочь, добравшись до материка, мы всё равно должны, — Виктор серьёзно кивает, поддерживая моё намерение. — Поверить не могу, что я сбегаю и оставляю всех в опасности, — поражённо качаю головой и выпутываюсь из одеяла, вставая. — Ты куда? — Хочу попрощаться с Хейли, раз уж с другими не получится, — пожимаю плечами и отхожу к двери. — Тем более сейчас ночь, вряд ли кто-то встретится мне на пути. А даже если это случится, то… что, я не могу гулять ночью? — закатываю глаза под тихий смешок Виктора. — Ты можешь не ждать меня, я всё равно посплю у себя. Не хочу тебя будить. — Герда, — останавливает он меня, когда уже собираюсь покинуть номер. Заинтересованно гляжу на Виктора, касаясь рукой стены. — Я рад, что наши отношения не закончились, — от его слов и спокойной улыбки возле сердца разливается тепло. Он — моя тихая гавань. — Для меня важно, что мы двигаемся дальше. Вместе. — Для меня тоже, kjære. И, улыбнувшись на прощание, выхожу из его номера. Быстро обуваюсь в своём и накидываю куртку прямо на пижаму. Покидаю отель под вопросительный взгляд Марка, сидящего за стойкой регистрации, и направляюсь прямо к могиле Хейли, на которую упало несколько засохших листьев, непонятно откуда взявшихся — ближайшее дерево стоит в нескольких футах от этого места. Останавливаюсь возле могилы, цепляясь взглядом за небольшой заборчик, и грустно улыбаюсь, не зная, что и сказать ей на прощание. Несмотря на то, что её смерть я сочла за какой-то бредовый знак Вселенной о том, что нужно преодолеть прошлое, чтобы не закончить так же, какая-то часть меня всё ещё верит в то, что убийство Хейли что-то значило для меня. Это ведь и стало толчком к переменам в жизни. И вообще с неё практически всё началось, ведь её история вскрыла старые раны. Но на самом деле это всё было лишь совпадениями. — Мне хотелось бы, чтобы ты радовалась жизни, Хейли. Живая и невредимая, — шепчу, впервые не надеясь на то, что услышу ответ. — Но мир несправедлив и непредсказуем, — качаю головой, чувствуя гнетущую печаль на сердце. — Надеюсь, в другом мире тебе лучше, чем в этом, — улыбаюсь сквозь подступающие слёзы. — Я пришла, чтобы попрощаться. Если бы ты была жива, я ни за что бы не покинула Готэм, но… ты в могиле, а у меня гадость, которую нужно лечить. Что это, если не крик о том, что нам всем нужны перемены? Я никогда тебя не забуду, кукушонок, — стираю скатившиеся по лицу слёзы и сглатываю образовавшийся в горле ком. — И я до сих пор храню браслет, который ты мне подарила в день своей смерти. Он помогает мне двигаться дальше и напоминает о наших с тобой тёплых отношениях. Alt dør bortsett fra minnet om deg. Вдыхаю полной грудью холодный воздух, закрывая глаза. На душе появляется то, чего всегда не хватало. Надежда. Надежда, что всё наладится. Надежда, что власти всё же одумаются и спасут Готэм. Надежда, что ни одна жертва не была напрасной. И надежда, что злые люди получат по заслугам. Открываю глаза. Прижимаю пальцы к губам, целуя их, и присаживаюсь на корточки, отдавая поцелуй земле, в которой ютится Хейли. Сердце плачет, отпуская её. Поднимаюсь и направляюсь к крыльцу, однако останавливаюсь в нескольких футах от него и окидываю взглядом успевшее стать родным за последние месяцы здание. Его тёмные стены возвышаются надо мной, как крепость, а безликие окна скрывают не одну историю. Поджимаю губы, мысленно прощаясь с отелем, а затем направляюсь к входу, чтобы провести здесь последнюю ночь.

***

В закатном свете доки выглядят обнадёживающе. Не составляет особого труда догадаться, что же за две фигуры стоят возле небольшой подлодки: одна из них пониже, в неизменно-идеальном чёрном костюме, другая же повыше, тоже в костюме, но изумрудном, вдобавок на голове — тёмная шляпка-котелок. Пингвин и Загадочник. Те, от кого помощи ожидаешь в последнюю очередь. Когда мы подходим, на душе становится тревожно из-за не покидающих голову мыслей о том, что это всё может оказаться ловушкой, лишь бы сжить меня со свету. Нигма, улыбаясь, как хитрый лис, приветствует нас, надолго не останавливаясь на мне взглядом, и сразу обращается к Виктору, предлагая помочь перенести наш немногочисленный багаж на подлодку и заодно объяснить, как управлять этой штуковиной. Пингвин всё это время молчит, наблюдая за мной. Виктор и Эдвард скрываются на подлодке, и я обращаю своё внимание на Освальда, довольно чему-то улыбающегося. — Зачем? — спокойно спрашиваю, скрещивая руки на груди. — Зачем я отдаю тебе свою подлодку? — уточняет он, и я киваю. — Чтобы ты покинула Готэм. — А если чуть подробнее? — с подозрением прищуриваюсь, вглядываясь в не выражающие злорадства серо-зелёные глаза. — С каких пор ты помогаешь другим в убыток себе? Это ведь твоя подлодка. Ты хотел выбраться отсюда раньше всех. А теперь просто так отдаёшь её нам с Виктором. Зачем? — Считай это подарком на свадьбу, — не сдерживает язвительной улыбки, но я не меняюсь в лице, ожидая нормального ответа. — Ладно, — вздыхает, закатывая глаза. — Вчерашнее собрание, на котором ты всем рассказала правду о себе, произвело на меня неизгладимое чувство жалости и жажды помогать ближним, — приподнимаю в удивлении брови, не совсем веря ему. — Я уверен, что никто так больше бы не поступил. Благодетели стараются скрыть свои тёмные стороны, показать себя только с лучшей стороны, они боятся осуждения. Ты же… — он окидывает меня оценивающим взглядом, — ведёшь себя по-другому. Тебе важна безопасность окружающих людей. Ты честна и открыта с ними. — И что, я тебя этим заразила? — скептически спрашиваю. — Я подумал: если нас кто-то и спасёт, то это будет Герда! — радостно восклицает он, и я поражённо усмехаюсь. — Вряд ли ты будешь бездействовать, оказавшись на материке. Наверняка попытаешься призвать власти к каким-то действиям. Тем более, можешь подключить своё актёрское мастерство и сыграть на жалости. Сказать, что таким, как ты, в нынешнем Готэме невыносимо… — Ты ещё тот проныра, Освальд, — перебиваю его, качая головой, и тот усмехается, принимая это за комплимент. — Дать мне шанс на спасение, чтобы я спасла тебя и остальных… Гениально. Я даже поаплодирую, — хлопаю несколько раз в ладоши. — Да брось, так бы поступил любой умный и уважающий себя злодей, — отмахивается, довольно улыбаясь. — К тому же, несколько дней назад власти прислали к нам отряд военных, которые только ухудшают ситуацию, — презрительно фыркает Пингвин, и я заинтересованно склоняю голову набок; Лесли что-то об этом говорила, но я не любопытствовала. — Они прижали Гордона, теперь он в Готэме никто. И пошёл слух, что рано или поздно нам нужно будет дать этим самозванцам отпор. Вооружённый, — настолько серьёзно говорит он, что у меня не остаётся ни капли сомнений в правдивости его слов. — Я не дам чужакам потопить мой родной город. Готэм, может, и клоака, но он многое нам всем дал. — Как ты можешь быть уверен в том, что я буду пытаться спасти Готэм? Моё намерение всех объединить и истребить зло было лишь выдумкой болезни и… — Может оно и правда, — перебивает, даже не дослушивая, — но я так не думаю. Твоя страсть делать добро никак не связана с диагнозом. Героями не становятся, Герда, ими рождаются, — прищуриваюсь, пытаясь понять, почему он это говорит: чтобы я точно попыталась помочь или действительно верит в меня? Кажется, всё же второе. — И вот ещё, — протягивает мне какую-то бумажку, и я беру её. Адрес. — Если не получится помочь Готэму легальными путями, обратись к этим ребятам. Они-то уж точно хотя бы подлодки проведут к нам. — Хорошо, — серьёзно киваю и убираю бумажку в карман. — Удачи с отпором самозванцам, — тихо говорю и сдержанно улыбаюсь. — Полагаю, на этом наша с тобой история подходит к концу? — уточняю, и он, довольно ухмыляясь, пожимает плечами. — От вражды к сотрудничеству, — усмехаюсь, качая головой. Освальд кивает и протягивает мне руку. Крепко её пожимаю. — Всё-таки ты не чистое зло. На это он ничего не отвечает, лишь продолжает довольно улыбаться, отстранившись от меня, чем напоминает дитя, которое манипуляциями выпросило у родителей очередную дорогую игрушку. Больше мы не переговариваемся. Через какое-то время Виктор и Эдвард покидают подлодку, и мы вчетвером молча переглядываемся, не зная, что и сказать друг другу на прощание. — Спасибо вам, — искренне благодарю. Пингвин и Загадочник лишь кивают на мою благодарность, а Виктор берёт меня за руку и говорит, что пора отправляться в путь. Перевожу взгляд на спокойную воду, в закатных лучах отблёскивающую оранжевым цветом, и прощаюсь с Готэмом. С городом, который принёс много боли и страданий, но в котором я обрела поддержку и понимание. И узнала правду. Сжимаю руку Виктора в своей и перевожу на него взгляд. В его глазах читается твёрдая уверенность. Да, это именно то, что мне сейчас нужно — уверенность в себе, в нас и в завтрашнем дне. Потому что у меня её совсем нет: я по-прежнему не знаю, что чувствую к тому, кто меня любит, удастся ли лечение, смогу ли помочь этому городу с материка. Но есть кое-что, что знаю наверняка. Я не одна.