Ничейная земля: любить вопреки

Ещё через месяц всё-таки решаюсь вернуться в отель; вернее, хотя бы лично объяснить всем ситуацию. Что люди будут с этой информацией делать — от меня уже не зависит, мне главное рассказать, потому что не могу жить с недопониманиями. Решение вернуться далось не совсем легко. Я буквально разрешила себе это сделать, потому что теперь мыслей о том, что всё это может оказаться новым витком всеобщего заговора, практически не осталось. Где-то на задворках сознания всё ещё остались подозрения, но они не такие сильные, как были в первую неделю пребывания в больнице. Тогда действительно было сложно им всем поверить. Вернее, тогда мне и правда казалось, что они пытаются внушить мне болезнь, чтобы подавить меня и не дать распространить свет. Я дралась с врачами. Кусала их. Рвала белые халаты. Пока не вкалывали что-то, от чего не хотелось и пальцем шевелить. К этому чему-то добавились таблетки, после которых убеждения врачей не казались таким уж бредом. Я всё ещё не понимала, пытаются ли они вложить в мою голову новые мысли, или я действительно оказалась сумасшедшей. Всё это время странным был не мир, а я. Это осознание тихими отзвуками пробиралось сквозь плотную толщу пустоты. Кусать врачей уже не хотелось. Ничего не хотелось. Только удавиться. Размозжить свою голову булыжником, как сделала это с кем-то неизвестным в Тёмной Зоне. Возможно, было бы лучше, если бы я всё же перетянула на себя факел и подожгла себя. Всем было бы проще. Мне в том числе. Но мне дали второй шанс. Или это уже третий? Может, второй начался, когда Айзек покончил с собой? Всё опять указывает на то, что Вселенная меня не отпускает, потому что я ещё не сделала что-то важное — но это ведь бред. Так считать недопустимо, если не хочется вновь услышать чертенят. Бред полагать, что у меня есть предназначение. И думать, что смогу подарить этому миру свет, искоренив зло, тоже бред. Вся жизнь — это бред. Но ведь я выжила не просто так, значит… Зажмуриваюсь, пытаясь пресечь этот бесконечный круговорот мыслей. Всегда получается замкнутый круг: сначала приходит мысль о предназначении, потом я её опровергаю, а затем опровергаю опровержение. Мне сказали, что в этом ничего такого нет и что люди, у которых нет такой гадости в виде диагноза, тоже могут верить в знаки Вселенной или чего-то подобного. В конце концов, придумана не одна религия, но это не значит, что все религиозные фанатики — больные на голову. Но где эта тонкая грань между нормальностью и гадостью? Может, это я всё-таки нормальная, а с ума сошёл мир? Хватит думать. Сейчас другая цель. В отель пробираюсь как грабитель. Иду по неприметным местам, едва ли не крадясь по самым краям дороги. Однако через ворота всё-таки нужно проходить; к счастью, на моём пути не встречаются знакомые лица. Смысла заходить в здание через запасные входы нет, потому что так или иначе путь лежит через стойку регистрации, за которой всегда кто-то есть. Но ведь можно попробовать взобраться на первый жилой этаж с внешней стороны? Наверняка у кого-то открыто окно. Карабкаться по стенам с шансом упасть и вывихнуть лодыжку мне не хочется, но ещё больше не хочется сталкиваться с кем-то знакомым раньше времени. Подхожу к восточному крылу, тут же взглядом натыкаясь на могилу Хейли. Видно, что заборчик заботливо протирали от скопившейся грязи — в последние недели часто шёл снег или дождь, и без поддержки место захоронения выглядело бы, мягко говоря, не очень. Даже искусственные цветы кто-то положил — они ярко выделяются на чёрной земле. Останавливаюсь в шаге от могилы и молча смотрю на крест, крепче сжимая ручку спортивной сумки, с которой пришла сюда. В голове калейдоскопом мелькают воспоминания, связанные с Хейли, и тот самый день, когда Виктор предотвратил моё самоубийство. Из-за её гибели всё и произошло: развитие романтических отношений, переступание через травму, объединение сил, закончившаяся союзничеством война с Освальдом. И ничего этого не было бы без потери близкого человека. И рассудка, ведь все эти тогда казавшиеся чересчур очевидными и логическими связи породила моя гадость. Смотрю на могилу со смешанными чувствами, порываясь либо просидеть здесь вечность, вспоминая прошлое, либо переступить через него и двигаться дальше, в настоящее. Приближаюсь к самому краю заборчика и, не моргая, рассматриваю могилу. Касаюсь пальцами губ, а затем — верхушки креста, адресуя поцелуй той, кто уже больше никогда не вернётся к жизни. Она должна знать, что до сих пор дорога мне, пусть даже я и не буду знать, получила ли она моё послание. Отхожу на несколько шагов и поднимаю голову, прикидывая, смогу ли забраться на второй этаж. Есть поверхности, с помощью которых можно вскарабкаться, но всё это выглядит очень ненадёжно. Тогда опускаю голову и смотрю в сторону переднего двора. Пора столкнуться с неизбежным. Набрав в лёгкие побольше воздуха, как можно тише, однако с нормальной скоростью, чтобы не вызвать подозрений, огибаю отель и захожу через главный вход, оказываясь в холле. Краем глаза замечаю фигуру Марка на ресепшене и опускаю голову, отчего волосы шторкой прикрывают лицо. Иду вперёд, чувствуя, как дрожат колени. — Герда? — удивлённый возглас слева останавливает меня. — Это ты? Это правда ты? — стискиваю зубы и зажмуриваюсь. — Никому не говори, что я здесь, — прошу, не поворачиваясь к нему, и быстро удаляюсь к лестнице. К моему большому счастью, путь до номера Виктора оказывается пустым. Дёргаю ручку, но дверь оказывается закрыта. Воровато оглянувшись на проход, быстро достаю из укромного места запасной ключ от триста первого и отпираю дверь. Ключ прячу на место, а сама забегаю в номер, где уже спокойно выдыхаю. Меня даже никто не заметил. Если не считать удивлённого Марка. В ожидании Виктора нервно прохаживаюсь по небольшому номеру и взглядом замечаю на прикроватной тумбочке кольцо. Моё кольцо. То самое, которое было на безымянном пальце, пока я не откинула его на пол в полную бед ночь. Взволнованно кидаю взгляд на дверь, а затем подхожу к тумбочке и беру кольцо в руки. Завороженно рассматриваю его, словно впервые вижу. На душе сразу же становится спокойно, появляется чувство безопасности, которое обычно бывает в присутствии Виктора. Кладу кольцо обратно, качая головой: пока что я не уверена. Нужно подождать. К тому же, я сама его прогнала — какова будет его реакция, когда он увидит меня здесь? Разозлится и напомнит о нашем разговоре или обрадуется и станет упрашивать остаться? Нет, ничего из этого. Я чётко дала понять, что в отель возвращаться не собираюсь, а он уважает мои решения. Но ведь и просто так отпустить, когда я уже здесь, не сможет. Нервное ожидание затягивается, и понемногу мысли о приближающемся неизбежном начинают поедать мой мозг. А если Виктор не согласится мне помочь? Что, если мои слова и действия настолько его ранили, что он теперь вообще не хочет иметь со мной никаких общих дел и тем более помогать? Сама же прогнала его, а теперь о чём-то прошу — так нормальные люди не поступают. И поблажку на то, что я ненормальная, делать никто не будет. С другой стороны, он до сих пор хранит моё кольцо, даже никуда не прячет. Говорит ли это о его надежде на моё возвращение и наше воссоединение? Или он вечерами смотрит на кольцо и вспоминает наше прошлое, которое сейчас приносит лишь боль? Что это — способ опуститься на дно или выжить? Только сейчас понимаю, что, пока не приблизилась к отелю, о Викторе практически не думала. Прокручивала, как через мясорубку, всё произошедшее, но о нём вспоминала только с той точки зрения, что он был. Как факт. Не более. Никаких сожалений, размышлений о его чувствах, о нашем несложившемся будущем не было. Словно я положила всё это в коробку и захоронила в земле. Похоронила ли я нас? Сейчас чертенята что-то ответили бы, и это пугает. С замиранием сердца оглядываюсь на дверь, со страхом ожидая, что за ней раздастся топот маленьких ножек. Однако ничего такого не происходит. В комнате тихо. Всё хорошо. Обхожу кровать, оказываясь ближе к выходу, и присаживаюсь на самый её краешек, не спеша снимать куртку. Больше ни о чём особо не думаю. Провожу так по меньшей мере минут двадцать, прежде чем дверь в номер открывается и на пороге показывается Виктор. — Герда? — с неверящим удивлением восклицает он и тут же захлопывает дверь, а затем подлетает ко мне. — Ты решила вернуться? — в его голосе плещется чистая надежда. — Точно не могу сказать, — поднимаюсь, и он тут же берёт меня за руки, со всей нежностью их сжимая, и я сдерживаюсь, чтобы тут же их не убрать: если покажу свою холодность, он точно мне не поможет. — Мне нужно, чтобы ты собрал всех постояльцев в зале. И пригласи, пожалуйста, Пингвина, мистера Фриза и Светлячка, Барбару и Гордона. Хочу кое-что им всем сказать, — прошу его, смотря прямо в глаза. — Только никому не говори, что я здесь. — Для тебя — всё, что угодно, снежинка, — радость переполняет Виктора, хотя выражение лица и остаётся относительно сдержанным. Только кажется, что он начинает сиять. Совсем не то, что я ожидала увидеть. Значит, то кольцо было всё-таки надеждой? Но что будет, если я её сломаю? — Всем, кто спрашивал о тебе, я говорил, что ты вернёшься. Хотя бы чтобы попрощаться, — улыбается, как чеширский кот. — Как ты себя чувствуешь? Можно оставлять тебя одну в номере, где есть оружие? — уточняет уже более спокойно, с заботой. Снисходительно улыбаюсь, чуть склоняя голову набок. — Просто уточнил, — добавляет. — Постараюсь собрать всех как можно быстрее. Ты голодная? — спрашивает, и я отрицательно качаю головой. — Ну и хорошо, — он порывается меня обнять, но так и не решается, вместо этого отходя. — Не скучай, — подмигивает на прощание и выходит из номера. Ещё несколько секунд стою, глупо улыбаясь, а потом встряхиваю головой, возвращаясь в реальность. Снимаю наконец с себя куртку и разуваюсь, после чего прохожу в ванную комнату. Впервые за месяц смотрю на собственное отражение в зеркале, не замечая на своём лице каких-либо перемен: наоборот даже, выгляжу отдохнувшей. Аккуратно приглаживаю руками волосы и плету косу набок, затем снимаю резинку с руки и закрепляю простенькую причёску. Из головы всё никак не выходит реакция Виктора: он рад меня видеть несмотря на то, что я сделала. Это не может быть притворством, он и правда хочет продолжения для нас. Но хочу ли этого я? Смогу ли это дать или снова оставлю его с болью на душе? Мне нравится видеть его счастливым и чертовски ненавистно обращать это в прах. Осуждающе качаю головой и выхожу обратно в номер. Первым же делом зашториваю окно, чтобы не было соблазна посмотреть на улицу. Эти четыре стены мне нравятся намного больше, чем палата, потому что здесь таятся воспоминания о времени, проведённом с Виктором. Взгляд снова цепляется за кольцо, преспокойно лежащее на прикроватной тумбочке, и я спешу отвернуться от него, чтобы то не маячило перед глазами. Присаживаюсь на кровать и принимаюсь ждать. Снова. Ближе к вечеру в номер вновь заходит Виктор и говорит, что все ожидают в зале и что им не терпится узнать в чём суть сбора. Он не упускает возможности поинтересоваться, с какой целью нужно было всех сюда приглашать — что же такого мне хочется им поведать? — Я расскажу им правду, — обувшись, открываю дверь и выхожу в коридор. — И пусть они сами решают, как ко мне относиться. — Тогда хорошо, что я заставил всех сдать пистолеты на ресепшене, — коротко усмехается Виктор, идя рядом со мной, и я вопросительно на него смотрю. — Я ведь не знаю, что может взбрести им в голову. В зале ты будешь лёгкой мишенью, так что любое огнестрельное оружие сегодня представляет угрозу. — Надеюсь, они меня не возненавидят до такой степени, — мы выходим на лестницу. — Как минимум один человек с тобой точно останется. Это буду я, — успокаивает он, и я благодарно киваю, хотя понимаю, что не заслуживаю такой поддержки. Не после того, что между нами произошло. Не после того, что случилось со мной. — К тому же у меня будет два пистолета, помни об этом. Зайдём вместе? — уточняет, когда мы оказываемся на нулевом этаже. — Нет. Иди первый, я пока соберусь с мыслями. Виктор, не возражая, кивает и уходит в нужный коридор, скрываясь в зале. Я же останавливаюсь совсем недалеко от него и делаю глубокий вдох. Из-за двери слышится небольшой шум: люди перешёптываются, наверняка обсуждая свои догадки. Сейчас я войду и все взгляды устремятся на меня. Нужно быть готовой к этому. Морально. Что, если они возненавидят меня? Если отвергнут? Испугаются? Разочаруются? Я уйду. Уйду и больше никогда сюда не вернусь, даже если это будет означать смерть от схваченной пули в попытке добыть еду. Лучше умереть, чем снова испытывать отвращение и презрение в свою сторону. Выдыхаю и, выпрямив спину, открываю дверь, тут же оказываясь в просторном зале. Не сразу делаю шаг, окидывая взглядом вмиг затихшую толпу людей: здесь и постояльцы отеля, и те, с кем ранее договаривалась о мире — мистер Фриз и Светлячок, как ни странно, стоят вместе у дальней от входа стены, Освальд находится недалеко от них со стаканом алкоголя в руке, а Барбара с Гордоном предпочли занять один из диванчиков. Виктор остановился недалеко от входа, слившись с тенью. Улыбаюсь, пытаясь делать это искренне, и направляюсь на сцену. Сердцебиение немного учащается, потому что ощущаю на себе взгляды всех присутствующих. Отгоняя от себя догадки о том, что именно обо мне каждый сейчас думает, поднимаюсь по ступенькам и прохожу в самый центр сцены, поворачиваясь лицом к залу. — Приветствую всех! — громко начинаю, не переставая улыбаться. Пока что лица людей выражают лишь любопытство. — Я попросила собрать вас всех, чтобы рассказать правду. Это на займёт много времени, — на всякий случай добавляю, испугавшись, что кто-то может и не хотел сюда приходить. — Многие из вас знают, что в последнее время меня здесь не было. На то были причины, — в животе стягивается узел не то страха, не то паники, и я смотрю на Виктора, который, поймав мой взгляд, уверенно кивает. — Семь недель назад мне было плохо. Я была не в себе. Возможно, кого-то из вас я напугала, за что искренне прошу прощения, — ощущаю дрожь в руках и, чтобы унять её, сцепляю их в замок за собой. — Как итог, я попала в больницу. Когда моя жизнь больше не стояла под угрозой, за что от всего сердца благодарю врачей, мы стали работать над моим психическим здоровьем. Потому что, очевидно, оно было нестабильно. Замечаю, что кто-то наклоняется к соседу и что-то шепчет тому на ухо. Стараюсь не думать о возможном содержании этого перешёпота. — Я до сих пор встречаюсь с врачами, чтобы исключить другие возможные диагнозы, но пока что мы выстраиваем комплексное лечение шизофрении, — выдаю на одном дыхании без единой запинки: чем быстрее это произнесу, тем легче мне же будет. Выражение лиц людей у всех разное, но пока никто не вскакивает с места и не убегает с криком из отеля, что обнадёживает. — Для окружающих это не опасно. Если лечить, — делаю важное замечание. — А я не отказываюсь от лечения, так что шансы на то, что мне станет хуже… низкие. Снова становится тревожно, и я гляжу на Виктора, потому что в нём есть то, что от меня так и норовит сбежать — уверенность. И поддержка. — Я рассказываю вам это, чтобы вы знали правду. Если есть риск, что я могу кому-то навредить, то предпочту предупредить об этом, нежели промолчать. И я пойму, если вы не захотите больше здесь оставаться или как-либо контактировать со мной, — обвожу взглядом всех присутствующих, не замечая выраженной агрессии. — Если хотите уйти, то сейчас самое время. Замолкаю и с громко стучащим сердцем наблюдаю за залом. Большая часть людей неуверенно переглядывается между собой, словно безмолвно спрашивая друг друга, уйдут ли они. Мистер Фриз, как и всегда, стоит с непоколебимым выражением лица, а Светлячок чему-то довольно улыбается, и улыбка эта не из злых. Гордон сочувствующе поджимает губы (впрочем, он и так знал о моём состоянии со слов Лесли), а Барбара с интересом посматривает на остальных, как будто надеется на какое-то шоу. На лице Освальда застыла глубокая задумчивость. — Я считаю, что Герда поступила очень смело, рассказав нам всю правду, — неожиданно восклицает Виктор, отходя от стены. — Я ею восхищаюсь! И аплодирует, да так громко и зазывающе, с прозрачным намёком, что остальные следуют его примеру. Аплодисменты разрастаются по всему залу, и вдоль позвоночника пробегают мурашки, а дыхание перехватывает. Они меня не бросили. Они со мной. Однако один мужчина всё-таки не выдерживает и поднимается с места — аплодисменты тут же стихают. Он, гневно осмотрев всех присутствующих и наградив меня презрительным взглядом, разворачивается и направляется к выходу. — Серьёзно? — с возмущением спрашивает Освальд, до этого момента молча стоящий в стороне. Мужчина разворачивается, с вызовом глядя на того. — Она тут вам всем безвозмездно помогала, а ты собираешься просто так уйти? — говорит с неподдельным изумлением, отчего я теряю дар речи. — Прояви хотя бы каплю уважения! Незримая молния поражает в самое сердце: я отвергаю того, кто меня любит, и получаю поддержку от бывшего врага — что не так с моей жизнью? — Я его проявил, не уйдя ещё до аплодисментов, — холодно выплёвывает постоялец, на что Освальд лишь раздражённо цокает, закатывая глаза. Мужчина уходит. С опаской гляжу на остальных, ожидая, что сейчас все начнут повторять за ним, что тоже покинут меня. Но они остаются. На их лицах появляются поддерживающие улыбки. Так непривычно видеть столько людей, которые настроены не против меня… Это настолько трогает моё сердце, что в глазах появляются слёзы благодарности, которые с трудом сдерживаю. — Спасибо, — держа в узде все эмоции, громко благодарю всех присутствующих. — Собрание окончено. И спускаюсь со цены на одеревеневших ногах. Виктор тут же оказывается рядом, приобнимая меня, а я, не сдержавшись, обхватываю его руками за шею, притягивая к себе. Плевать на всё, что между нами случилось семь недель назад, сейчас мне жизненно необходимы его объятия. Без него всё бы прошло намного хуже. — Тебе отдельное спасибо, — шепчу ему прямо на ухо. — Всё для тебя, Герда, — с теплотой отвечает он, поглаживая меня по спине. Отстраняюсь от него и вытираю успевшую скатиться по щеке слезу. — Как ты себя чувствуешь? — Немного потрясённо, но в хорошем смысле, — киваю, смотря честными глазами прямо на него. — Я пойду на кухню что-нибудь поесть. В одиночестве, если ты не против. Мне нужно переварить произошедшее… — Конечно, — он поддерживающе сжимает мои руки в своих. — Значит, ты остаёшься? — с надеждой спрашивает, и я с неуверенностью поворачиваю голову в сторону зала, где люди уже между собой перемешались. Никто из них враждебно не настроен. Немного медлю, прежде чем киваю в ответ на вопрос. — Сегодня самый лучший день, — довольно улыбается и оставляет на моих костяшках пальцев поцелуй. — Больше не задерживаю. Костяшки пальцев горят невидимым огнём, а сердце грохочет, подскакивая к горлу. Этот невинный жест кажется таким обыденным и неприметным, но в то же время значит целую Вселенную для меня. Выйдя из секундного ступора, ухожу на кухню, осторожно юля между людьми, разбредающимися кто куда. То и дело слышу в свой адрес слова поддержки, на которые не могу не ответить искренней улыбкой, чувствуя при этом спокойствие на душе. Добираюсь до нужного мне места и закрываю за собой дверь, прижимаясь к ней лбом и ощущая приятный холодок, приводящий в нормальное состояние. У меня есть место, в котором мне рады. Люди, которые остаются, несмотря на мой диагноз. И Виктор, поддерживающий в любой ситуации и всегда оказывающийся рядом, как бы плохо мне ни было. Даже Освальд меня поддержал, хотя до сегодняшнего дня казалось, что наш союз построен на лицемерии и что при первой же возможности мы воткнём друг другу ножи в спину. Может ли это быть очередной уловкой, очередным его хитрым планом, чтобы сжить меня со свету? Ведь я сейчас уязвима и совсем не ожидаю нападок со стороны остальных. Идеальное время, чтобы нанести удар. Жмурюсь, пытаясь вытеснить эти мысли. Подозревать всех в плохом — ненормально. Так же ненормально, как и видеть свою жизнь в жизни оторвавшегося от дерева листка. Но как тогда нормально? Нормально доверять всем подряд, даже тем, кто действительно может мне навредить? Есть такие, как Айзек — с ними мне тоже нужно играть в доверие? По щеке неожиданно скатывается слеза, заставляющая меня в удивлении распахнуть глаза. По-прежнему не отрываясь лбом от двери, касаюсь подушечками пальцев мокрой дорожки, вытирая её. Почему я плачу? Это бесконтрольная слеза, мне не хотелось рыдать, так почему же произошло всё в точности наоборот? Глубокий вдох. Выдох. Повторяю. Это должно помочь. Не сразу, но обязательно через какое-то время. Отхожу от двери, ровно выдыхая через рот, и вытягиваю перед собой руки, наблюдая, как те перестают в волнении и переизбытке чувств дрожать. Сердцебиение, вслед за дыханием, тоже успокаивается. Улыбаюсь, ощущая то, что не чувствовала с самого детства, когда мы всей семьёй собирались вместе. Пребывая в блаженном спокойствии, ужинаю, с удивлением отмечая, насколько же сильно проголодалась за тот короткий период времени, что провела на сцене. Видимо, важные события высасывают все жизненные силы. После ужина поднимаюсь в свой номер и с облегчением разуваюсь, после чего плюхаюсь на кровать и утыкаюсь взглядом в потолок. Такой родной потолок. Здесь пережито много всего. Тут я жила, когда ещё не знала о своей гадости. Когда Хейли была ещё жива. И в этом же номере я доверилась Виктору. Потом ранила его и сбежала отсюда в Тёмную Зону, где произошли отвратительные события. Но сейчас здесь спокойно и тихо. Эта идиллия могла бы продолжаться вечность, но внезапно раздаётся стук в дверь. Настороженно хмурюсь, приподнимаясь на локтях и с опаской смотря на глазок, однако разрешаю войти незваному гостю, и в комнате оказывается никто иной, как Виктор, смотрящий на меня с неподдающейся описаниям смесью эмоций на лице. — Герда, есть кое-что, о чём ты должна знать, — несмотря на спокойную интонацию, его фраза меня пугает, заставляя принять положение сидя. Виктор подходит ко мне ближе. — Мы с тобой можем покинуть Готэм.