любви и счастья полн и примирен с судьбою

      Тео странный.       Нет, оно понятно почему. Все-таки по образу жизни в детстве он больше был приближен к черепашкам-ниндзя, нежели к обычным людям, живя в своего рода канализации и будучи нечеловеческой хтонью, поэтому иногда он вычудивает разного рода вещи, которые, мягко говоря, несильно поощряются в обществе, например, спит в носках или же пытается вырвать глотку твоему альфе.       Так что, да, странные поступки составляют природу существования Тео Рейкена, и Лиам готов попунктно их перечислить.       Например, он любит только горький шоколад, а ещё выстраивает баночки в ванной комнате по росту, у него есть привычка оставлять за собой включенный свет по всему дому, и он совершенно не умеет играть в боулинг. За каким-то чертом он хочет переехать в Атланту, знает формулы органических соединений пятидесяти нейротоксинов и, очевидно, находит крайне эффективным их изучение посредством испытания на себе. Он перебивает половину сервиза Дженны, потому что неожиданно обнаруживается, что он слаб в навыке мытья посуды, а ещё он проводит ежедневно по полчаса перед зеркалом, укладывая волосы. По знаниям в биологии и анатомии он легко превосходит Лидию, их школьного учителя и, возможно, половину штата хирургов округа Бейкон, а так как никто нормальный его возраста настолько не разбирается в естественных науках, он, очевидно, псих.       Один раз, когда Дженна заставила их обоих сходить в магазин, выяснилось, что Тео способен по 15 минут вычитывать информацию на каждой упаковке, сравнивая составы и срок годности однородных товаров, прежде чем остановить свой выбор на каком-то одном из них, и Лиам мысленно отмечает, что химере вместо продумывания хитросплетенных многосложных планов по уничтожению стаи МакКола стоило бы всего один раз потащить Данбара с собой за покупками, и он сам бы себя добровольно прикончил.       А ещё однажды Тео сморозил, что лучшего человека-паука сыграл Тоби Магуайр, и Лиам молча досчитал до ста, борясь с побуждением выставить химеру из дома, но потом выяснилось, что Рейкен только этот фильм и смотрел, поэтому ему великодушно было предоставлено право и дальше жить на иждивении несчастной четы Гейеров.       Одним словом, да, Тео был странным, и в целом к этому можно было привыкнуть, когда он совершал маленькие причудливые вещи, типа посыпал паприкой бейглы (зачем?), но порой он выкидывал нечто совершенно выходящее за рамки понимания Лиама. Таких действий в целом было немного, и Данбар постепенно смирялся с непредсказуемыми хаотичными поступками, типа вылезти ночью из дома, никому не сказав, подраться с бандой охотников, никому не сказав, и драматично остаться истекать кровью где-то в лесу — удивительное дело! — тоже никому не сказав. Лиам, за шкирку вытащив его к Дитону после 3 часов суматошных поисков, тогда орал на него до срыва связок, но по правде говоря, не испытал и толики удивления, потому что, ну, это Тео, сложно ожидать от него адекватности.       Поэтому, когда в один день Рейкен, нервный и неловкий, тормозит его у порога теперь уже их общего дома, бессвязно что-то втолковывает ему про любовь, недостойность и прощение, а потом запрыгивает в пикап и уматывает, не дав вставить и слова, Лиам даже бровью не ведёт.       Он стоит ещё с минуту, медленно моргает единожды, а затем буднично достает ключи от дома, проходит на кухню, раскладывает овощи в холодильник, неспешно заваривает чай и совершенно ничему не удивляется. Тео нет день, два, неделю, а он всё ещё не удивляется.       Учебный год так-то близится к завершению, а у Лиама тройка по математике и матч по лакроссу. Поэтому он рутинно записывается на дополнительные занятия, а потом проводит время допоздна на тренировочном поле, иногда зависает с Мейсоном и Кори и не испытывает ни малейшего беспокойства или волнения.       Тео ему не пишет, он не пишет Тео в ответ. Дженна смотрит на сына вопросительно, но вслух не произносит ничегошеньки, когда Лиам мотает ей в ответ головой, мол, всё в порядке. А всё ведь правда в порядке, просто Тео ведет себя как Тео, можно было и привыкнуть уже. Да и в конце концов, он рос шизанутым социопатом с кучкой шизанутых социопатов, наверняка препарировал кроликов (во всяком случае Лиам искренне надеется, что только кроликов) и буквально вернулся с того света — навыки выживания у него развиты прекрасно, этот не пропадет.       А Лиам между прочим альфа-стажер, ему надо быть рассудительным, хладнокровным и стараться быть последовательным в своих решениях. Поэтому, когда последний учебный день наконец заканчивается, матч отыгран, Мейсон успокоен, он возвращается домой, неспешно собирает рюкзак и идёт выпрашивать у мамы деньги на дорогу. Дженна протестует ровно минуту, но аргумент «Тео — идиот» работает безукоризненно. Он благодарно целует маму в щеку и обещает вернуться через неделю, когда переступает порог дома и воодушевленно идет в сторону автобусного вокзала.       Атланта звучит далеко.

***

      Три дня пути пролетают незаметно.       Лиам тащится автобусами и попутками, нарочно игнорируя факт существования самолетов и поездов, чтобы это не выглядело так, как будто он торопится на встречу. Неа, нет, абсолютно никакой спешки. Это Рейкен безнадёжно болен драматизмом и патетикой, раз в его блестящем разуме родилась идея наговорить всё то, что он наговорил, а потом сверкнуть на прощание кузовом своего пикапа уже на горизонте, и Лиам проклинает тот день, когда хорошей показалась идея стравить по книге домашнюю библиотеку своему новообретенному соседу. К большому сожалению, Дженна Гейер обожала Шарлотту Бронте.       Поэтому Лиам не торопится, ведь он не драматичный, как некоторые, а здра-во-мыс-ля-щий, и у него семичасовая пересадка в Альбукерке. Он крайне рационален в своих побуждениях и останавливается в мотеле ровно один раз за три дня, остальное время рационально отсыпаясь на сиденьях автобусов и в залах ожидания; рационально впадает в истерику, когда водитель грузовика, так любезно согласившийся его подбросить, вышвырнул Лиама прямо на трассе за отказ признавать Янкиз лучше Мэтс; рационально перебивается в дороге исключительно чипсами и протеиновыми батончиками и рационально не пишет Тео ни слова, дабы не предоставлять химере удовольствие умереть от переизбытка внимания к его нескромной персоне.       Один словом, с горем пополам Данбар добирается до Атланты, и ему требуется ещё минут 20 осмысленного стояния на станции, чтобы осознать небольшие пробелы в его гениальном замысле.       Дело в том, что Атланта оказывается черезвычайно большой для человека, который ищет другого человека не имея не то, что адреса его жительства, а банальной уверенности, что этот самый человек находится именно в этом городе. В городе с населением в полмиллиона человек и площадью с десяток Бейкон Хиллзов…       Интуиция подсказывает, что Лиам не ошибается в своем убеждении. Голова подсказавает, что Скотт откажется от него как от своей беты, когда узнает об этом всём.       С другой стороны, терять ему уже нечего, а Атланта уже под ногами, так что Данбар оптимистично поправляет рюкзак за плечами и уверенно шагает навстречу буйному городу, приветливо распахнувшему свои гостеприимные объятия.       Спустя два часа Лиам ненавидит это место.       Воздух, изъеденный желчью выхлопных газов и тошнотворным ароматом уличной еды, оседает в его носоглотке тяжелым запахом городской монотонности, в котором случайные амбре едких цветочных духов, железных подгнивающих труб и горячего асфальта смешиваются в тупой белый шум, и вычленить хоть какой-то отдельный запах среди прочей какофонии становится невозможно. Отчаяная надежда неосторожно наткнуться на намеки Тео в воздухе угасает с каждой секундой, когда Лиам шагает не в своем темпе среди окружившей его со всех сторон толпы, бездумно петляя среди улиц города, теряясь в людских потоках.       Мысль об идиотии происходящего скрепит между его сжатых от злости зубов, и кажется, самое бы время позлиться на собственный ничем не подкрепленный авантюризм, но проклятый город жмет его в тиски безысходности, и проклятый рюкзак давит тяжестью ответственности на плечи, и проклятый пожилой мужчина в смешной шляпе отдавил ему ногу, и вообще проклятый Тео с его проклятыми выходками, будь он проклят!       Когда рассудок понемногу охладевает, а реальность перестает казаться забавным приключением, до Лиама наконец доходит серьёзность сложившейся ситуации. Резюмируя: он три дня пересекал несколько штатов наиболее идиотским и небезопасным способом в надежде чудесным образом наткнуться на Тео прямо в первые минуты своих страстных поисков, который в это время само собой должен был томительно ожидать его прямо посреди улицы (возможно, прямо на проезжей части), чтобы быть спасенным из цепких пут этого города, броситься в утешительные объятия и всё сразу стало бы хорошо, потому что, извините, пожалуйста, Лиам тоже читал Шарлотту Бронте и он иногда впечатлительный кретин. Ей-богу Скотт пересмотрит свой мараторий на убийства, когда узнает об этом всём.       Поэтому когда Лиам падает на узкий неудобный диванчик в первой попавшейся кофейне и хмуро заказывает холодный фраппучино, нет, не на эспрессо, на декафе, да, со сливками, с двойными, мятой, шоколадным соусом и э-э-э можно, пожалуйста, ту посыпку из печенек? и трубочку. зеленую. да, спасибо, настроение у него хуже некуда.       Мама убьет его. Она обожает Тео. Нет, она без ума от него. Ну ещё бы! Тео ведь такой… такой. Он готовит завтраки каждое воскресенье, потому что встает раньше всех, и два раза в неделю моет их машину, и смотрит с Дженной по пятницам те дурацкие кулинарные шоу, и если так подумать, обходит Лиама пунктов на 10 по параметрам прилежного воспитанного сына, о котором мечтают родители, а Лиам его потерял, и теперь мама убьет его! И о боже, Скотт тоже убьет его! МакКол оставил Лиама в качестве альфа-заместителя, а тот бросил Бейкон Хиллз на произвол судьбы и потерял Тео, к которому Скотт успел прикипеть и умудрился принять в стаю после всего в своем библейском всепрощении. И Малия его убьет, потому что это Лиам потерял Тео, а не она это сделала! Может, хотя бы Стайлз ругаться не будет...       И когда Данбар в беспомощном отчаянии продумывает угасающие варианты спасения, в удушающем захвате пальцев дергая зеленую коктейльную трубочку своего фраппучино, колокольчик над входной дверью коротко звенит один раз, и грудь его сковывает колющая под сердцем боль прежде, чем он поднимает взгляд.       «Волосы, — думает Лиам, — у него сильно отросли волосы». Непрывычно привлекательно растрепанные, пахнущие самыми вкусными яблоками на свете, переливающиеся в закатном нежном свете палитрой оттенков каштанового, они мягкой волной ложатся на точенные черты лица: ровный высокий лоб, романтичный изгиб бровей, распахнутые в неподдельном ужасе изумрудные глаза…       Лиам задыхается. Тело каменеет под взглядом устремленных на него глаз, и он думает, всё, конец, рассудок потерян. Наверняка он получил солнечный удар и происходящее не более чем плод его истеричного воображения. Сейчас его приведут в чувство, окажется, что он потерял сознание, и всё ему причудилось, сейчас его разбудят, вот сейчас, вот прямо сейчас…       Но никто его не трогает, а реальность разворачивающейся сцены с каждой минутой врезается в его мозг всё острее.       И Тео — боже — настоящий живой Тео, из плоти и крови, прямо здесь, на расстоянии всего лишь шага.       Немилосердный поток из эмоций обрушивается на Лиама ледяной лавиной. Как будто тоска, так усердно зарываемая им в учебу, тренировки и эту дурацкую во всех смыслах поездку наконец переполнила чашу выдержки и вылилась на него невыносимой волной смешения подавляемых чувств.       Прошли недели и, господи, он скучал, он так невыносимо сильно соскучился. По каждому проживаемому вместе дню, по общим разделяемым мгновениям, по ощущению чего-то незыблемого и фундаметального под ногами, по каждой осторожной редкой улыбке, по восторженному блеску самых красивых на планете глаз, по каждой глупой странности — по всему, чем является для него Тео, и господи, как же это было больно, жить без него.       Сердце колотится в горле в немой потребности прикоснуться, обнять, захватить и держать, держать, держать в объятиях, чтобы убедиться — это реально, он здесь, он со мной, и он нужен, он так чертвоски нужен мне. Нужен до безрассудства, до потери рациональности и здравомыслия, до сжираемого до костей отчаяния, до импульсивных легкомысленных поступков. Нужен как воздух, как искусство, как надежда и драгоценность в каждой пережитой секунде, потому что без него действительность не более чем изъеденная скукой рутина.       И видит бог, Лиам наверняка бы озвучил хотя бы что-нибудь из этого, если бы не был так ужасно сильно занят.       По старой памяти кулак прицельно летит в излюбленный нос.

***

      В остальном встреча проходит миролюбиво: они даже не ругаются, ну то есть молчат, когда Лиам салфетками покорно смывает кровь с лица Тео, а тот буравит его испепеляющим взглядом в ответ, пока они оба торчат в подворотне прямо за кофейней, куда их обоих вышвырнули ровно полминуты спустя после первого удара. Благо Лиам хотя бы успел стащить с одного из столиков пачку салфеток, иначе кровь, вероятно бы, пришлось отмывать кофтой Тео.       — Хватит смотреть на меня так, как будто я во всём виноват, — Лиам раздражённо вздыхает, бросая очередную салфетку на землю. Кровь идти не прекращает, вероятно, Тео настолько драматичный и странный, что решил, будто бы истечь кровью насмерть поможет ему избежать последствий его глупых поступков.       — Это ты меня ударил!       Рейкен выглядит возмущенным и почти оскорбленным, что даже очаровательно, учитывая его окровавленный нос, который он нелепо держит за переносицу двумя пальцами, но вот только это не он тащился через всю страну, потому что кое-кто — чудик без базовых социальных навыков, который скорее утопится, чем поговорит о своих чувствах, и Лиам мстительно пинает его по коленке.       — А ты уехал!       Наверняка в прошлой жизни Данбар был дипломатом, потому что аргумент снова обезоруживает, и Тео резко тушуется, не обращая внимания теперь ещё и на боль в ноге. Он как-то мгновенно закрывается и опускает плечи, уходя от прикосновения Лиама в очередной беспомощной попытке остановить водопад крови, пока тот не закатывает глаза и не тащит к себе Рейкена за шею, втыкая салфетку ему в нос.       Картина становится совсем неловкой. Одной рукой Лиам крепко держит химеру за загривок, наклоняя к себе настолько, что от касания лбами их отделяют считанные сантиметры, второй, вероятно, настойчиво пытается перекрыть Рейкену доступ к кислороду окровавленной салфеткой, пока сам Тео беспокойно отводит взгляд куда угодно, лишь бы не пересекаться с небесными глазами напротив. Зато вот Лиам смотрит на него в упор, едва ли моргая, и думает.       Молчание затягивается, переставая быть приемлемым для ситуации, в которой пальцы одного парня прижимаются к носу другого, пока Тео наконец, вперив взор в землю, тихо не произносит:       — Мне… мне жаль за то, что я тогда наговорил. Это всё неправильно, и… да, давай просто забудем. Не нужно было ничего говорить и уезжать не нужно было. Если уж на то пошло, то и тебе не нужно было сюда ехать…       «Господи, — мысленно взывает Лиам, — господи, он идиот».       — Из всего перечисленного тебе явно не стоило уезжать. Знаешь, очень непросто преодолеть две тысячи миль без машины!       — Повторюсь, тебя никто не просил.       — Ровно так же, как и тебя никто не просил говорить мне… — Лиам прикусывает язык, но очевидно уже слишко поздно, судя по тому, как дергается в его руках Рейкен.       — Забудем этот разговор.       — Нет, не забудем. Я три дня тащился за тобой!       — Свежие новости, Данбар, сотовая связь существует уже какое-то время!       — Да, и очевидно, ты разучился пользоваться мобильным, раз не удосужился ни разу написать.       — Слушай, — Тео раздраженно выдыхает, отцепляя от себя Лиама за плечи и для верности отходя ещё на шаг. — я понимаю, как это выглядело, и я жалею о том, что произошло, понятно? Просто, ну… просто я не это имел в виду вообще! У меня и семьи-то толком не было, я совсем не помню, какого это. Мне приходилось жить в машине, а тут появился настоящий дом, и мистер Гейер учил меня чинить пикап, а твоя мама испекла мне лимонный пирог, когда я сказал, что он мне нравится, а ещё ты… ты! И этого всего слишком много, и у меня нет понимания, как надо реагировать или что делать вообще! Всю жизнь доктора вколачивали в меня, что эмоции — это слабость, а теперь миссис Ге… Дженна говорит, чтобы я не закрывался, потому что люди вокруг меня беспокоятся обо мне! А я не могу в это поверить и не понимаю, что чувствую, не понимаю, как нужно чувствовать! Я правда стараюсь, но мне тяжело пока всё это осознать, и я могу ошибаться в том, что ощущаю, поэтому нет ничего удивительного в том, что я сказал… то, что сказал. Просто пытаюсь объяснить, что это не обязательно то, что я сказал, понимаешь?!       Тео задыхается словами, активно жестикулирует, заламывает пальцы на руках и временами срывается на крик. Он кажется таким потерянным и уязвимым, что это совсем не вяжется с его обыденным образом большой и страшной химеры. Но Лиам смотрит на него не отводя взгляд и не дыша. Грудь сковывает истомой, и он захлебывается поглотившей его нежностью.       ТеоТеоТео. Дикое заплутавшее создание, прекрасное до рези в глазах, роковое до язв в сердце.       Он ведь совершенно запутался, потерялся в черных и белых полосах, на которые попеременно сбивала его жизнь. Банальные человеческие эмоции были ему неведомы, и сколько бы фасад его надменной самоуверенности не проверялся трудностями на прочность, сердце внутри тосковало от одиночества. Единственное желание — стая — сводилось к вожделению иметь кого-то близкого рядом с собой и быть необходимым другим людям. А Лиаму он был нужен. Так ужасно сильно нужен, что эта потребность выдворяла из головы все здравые мысли, подобно воде, выталкивающей кислород из легких утопающего, и Лиам тонул и тонул, добровольно всецело отдаваясь этому чувству.       Этому чувству… Он знал, как его назвать. Слово крутилось у него на языке пряной горечью, отдавая в ушах барабанной дробью забившегося волнения. Удивительно, как всё разом встало на места. Вояж на другой конец страны, изумрудный отблеск в химерьих глазах и тысячи точечных странностей слились в рассеянное теплое томление, и было больше не страшно, когда Лиам, не давая себе обдумать, роняет:       — Я люблю тебя.       И всё. Планета продолжает путь по орбите. Земля не разверзнулась, а небеса не рухнули. Время не замерло, и никто не умер. Разве что Тео, который выглядит так, будто прямо сейчас у него случится инсульт. Глаза его сковал такой неподдельный ужас, что Лиам на секунду пугается, не выпадут ли они из глазниц? Интересно, сможет ли он отрастить новые как Девкалион?       — Не любишь! — и Лиам задыхается от возмущения.       — Прости, ты меня сейчас переубедить пытаешься?       — Да! Ты совсем идиот?!       У Тео точно приступ.       — Потому что люблю тебя?       — Потому что жалеешь меня! Мои чувства — моя проблема! Тебя никто не просил ни приезжать сюда, ни уж тем более давать мне ложную надежду! Так что, будь так мил, если действительно хочешь помочь, проваливай!       Удивительное дело, каким-то непостижимым образом каждый их разговор выливается со временем в крики друг на друга. Обычно после такого всё гарантированно заканчивается взаимным переломом челюсти, носа и иногда рёбер, но в этот раз Лиам пропускает мимо ушей всю тираду Тео, когда хватает его за шею и тянет на себя.       Тео странный, он делает странные вещи. Он с неосознанным для себя пылом вываливает на Лиама признание в любви и в ужасе от сказанного пересекает страну, чтобы не сталкиваться со своими чувствами. Он давит в себе любое проявление привязанности и впервые в жизни ощущает искренний страх не от сверхъестественных чудовищ, а от примитивной человеческой любви. Он плутает в рефлексии, неспособный подчинить чувственные побуждения логике, и совершает импульсивные порывистые поступки, но если это странность… что ж, их таких двое.       Тео чертовски странный, но целовать его так чертовски естественно.