Дела семейные

      Топи гниют, выедают сами себя. Они похожи на огромный желудок — или на насекомое, которое впрыскивает яд в кровоток и ждет, пока жертва одуреет, отупеет, забудется, чтобы потом…       Неблагородная это земля. И неблагодарная. Столько лет отец с ней возится. По молодости всё мечтал, как сотворит в этих краях Рай. Водил маленького Ивашку по улочкам и приговаривал: «Вот, смотри, Иван: здесь сады расцветут совсем скоро, черемухой запахнет так, что голова закружится… Яблоней тебе посажу. И груш. И винограду. Солнце будет не шпарить, а только греть. И зимы будут приходить такие, знаешь… Мягкие-мягкие».       Где твоя черемуха, пап? Где твои груши и яблоки? Почему здесь не сады, а сплошные сорняки? Буреломы, болота, репейник... Кажется, не выжженная трава хрустит под ботинками, а чьи-то кости. Тухнут песьи головы на деревьях. В сарайчиках кружатся рои мух. И глаза у твоих «ангелов» пустые и бессмысленные, рты беззубые, языки немые...       А сам ты? В порядке, думаешь? Не высосало тебя еще, не выело до хребта? Ты, вон, и разумом уже не со мной. Ты здесь. Ты всегда здесь. Даже когда приезжаешь ко мне в Москву, ты не со мной говоришь — и смотришь не на меня, а куда-то сквозь меня, в пустоту, в омут. Всё бы тебе стрелять, всё бы зверствовать. Заворачивать свою жестокость в милосердие. Всё тебе мало — и всех тебе мало.       Загонщик при тебе новый. Красивый мальчик, да? Не мои слова, ты сам так про него говоришь. Нарадоваться не можешь. И звучит в твоем голосе что-то скабрезное, липкое, от чего хочется руки помыть или сплюнуть.       А мальчик твой… бешеная такая дрянь. Красивая, конечно, да. Это правда. Зубастая, дикая. Отвертку тебе в горло воткнула, на дно уволочь пыталась — а ты простил. Ты всё этой дряни прощаешь. Она тебе служит — не верой и не правдой. Верность у нее вымученная, взращенная на боли и на крови. Паршивая верность.       — А-а-а! Кто к нам приехал!       Отец улыбается, скалится гнилыми зубами. Ивану от этой улыбки противно, но он не отворачивается, не малодушничает. Протягивает руку — и отец сжимает ладонь, тянет его к себе, обнимает. Любит, да? Любит, конечно. Так любит, как только способен.       А дрянь эта… Ну разумеется, вон она. Затихла в углу. Всегда при отце, всегда поблизости.       — Как мама?       — В порядке мама.       Мертва мама, давно мертва. Но отцу об этом знать не нужно. Меньше всего Ивану хочется встретить мать в его мертвой глуши. А этот — Дениска — всё смотрит из угла, ждет чего-то. Чего?..       Красивый мальчик, звучит в голове.       Иван моргает. Всё же отворачивается, тянется к сумке, которую оставил у порога.       — Телефон просил, — напоминает он отцу.       — Телефон-телефон-телефон… — бормочет тот, подходя ближе. Потом видит коробку. Вспоминает тут же: — А! Да-да. Да. Точно-точно. А это… — отец сбавляет голос до шепота, будто кто-то или что-то может ему угрожать. — Главное-то привез?..       — В машине главное.       Смеется. Сипло, тихо. Довольно так, почти счастливо.       — Ну всё, Дениска! — окликает он. — Игрушку привезли новую, слышал? Что сказать нужно?       — Спасибо, — доносится из угла.       — «Спасибо», — повторяет отец и щелкает языком: слышал, мол, какой вежливый?       Иван, конечно, слышал. И, конечно, знал, для кого везет эти ружья. Топи кормить надо, поливать надо — не слезами, так кровью. Но о крови отец не просит. По крайней мере, не его и не сейчас.       — Так там что? Открыто?       — Держи. — Иван отдает ключи. Отец кладет ладонь ему на затылок, тянет к себе, целует в лоб. Говорит напоследок:       — Молодец. Молодец, Ивашка!       И уходит. Хлопает тяжелая дубовая дверь. Дом замолкает, тонет в тишине. Денис в углу шевелится, поднимается со скамьи, подходит ближе. Всё эту шубу дурацкую таскает на себе. От шубы пахнет сталью.       — Спасибо, — благодарит он, будто в прошлый раз Иван мог его не услышать. —Спасибо вам, дорогой Иван Витальевич.       Иван молчит. Смотрит в острое, смуглое от солнца лицо. Губы у Дениса сухие, обветренные. Под глазами залегли тени. Когда в него не вселяется бес, когда не клокочет в нем оголтелая звериная злость, он становится похожим на выжженную траву, ту, что хрустела во дворе под ботинками.       — Чего тебе надо?       — Честно?       Иван удивляется. Честно? Эта дрянь может честно?..       — Попробуй.       Денис подается ближе. Кладет подбородок Ивану на плечо, шепчет на ухо:       — Вас хочу, Иван Витальевич. Заберите меня.       — Дениска! — Это отец зовет с улицы. Спохватился, что свиты нет. Или вовсе — услышал, почувствовал что-то. — Куда пропал-то? Кому игрушку везли?       Почувствовал, решает Иван. Решает в тот момент, когда Денис от него отходит и скрывается за дверью. Ревнует, значит? Чушь какая. Сам ведь говорил: всё твое, Ивашка, всё в наследство.       Всё — да не всё?..       На кой мне вообще твой Денис, думает Иван, разглядывая лицо матери за тусклым стеклом старой фоторамки. Во мне нет ни жажды, ни жалости. Мне не нужна прислуга, не нужен загонщик, только если так — поймать в ладони и выпустить, как бабочку… Так не взлетит даже. Все крылья ты ему поотрывал, пап.       Хотя — красивый, конечно. Тут не поспоришь.