Мечта

      — Во сколько вы завтра?       — В шесть. В районе шести.       Лёва затягивает шнурки. Поднимается, забирая куртку у Валеры из рук. Странно, конечно, здесь. Здесь — в смысле, у Валеры дома. А странно… Да вообще всё странно, если говорить по правде.       Например, то, какие у Валеры родители. Не то чтобы безучастные, а… спокойные. Но спокойные как-то ненормально, как-то вот почти по-бредовому. У них же сын умер, да? Денис. Дениса Лёва знает только по фотографиям. Валера о нем почти не говорит, а если говорит, то обходится скупой парой слов. Валере больно, это Лёва видит.       А вот его маме будто наплевать.       Может, забыла? Может, она сама пиявица — и поэтому?..       Нет. Не может быть. От этой мысли Лёва отмахивается, как от назойливой мухи.       — Нехорошо это, Лёв.       — Что нехорошо?       Лёва не понимает. А Валера глядит на него, серьезно так глядит, долго. И отвечает:       — То, что вы делаете. С Сергеичем.       — Чего?..       Лёва теряется. Он правда не ожидал.       Дело даже не в том, что весь вечер они трепались о другом. И не в том, что Валера вдруг решил заговорить с ним о… Короче говоря: об этом. Всё дело в слове, таком простом слове, но таком дурацком, таком неуместном, таком…       Не-хо-ро-шо.       — А то, что они людей убивают, хорошо?       Лёва вспыхивает, как спичка. Сам не успевает понять, когда в нем разгорелась эта злость. Кажется, доли секунды прошли, а в груди выедает, жжется — и сердце бьется, как бешеное: ту-дум, ту-дум, ту-дум…       В смысле — нехорошо? Нехорошо?! Это Валера ему говорит? Это вот он сейчас — и ему? Он?..       — Тише.       — Сам ты тише!       — Пойдем.       Валера хватает его под локоть и тащит прочь из квартиры. Лёва не утруждает себя никаким «до свидания», даже не пытается изобразить прилежного комсомольца. Все его силы уходят на то, чтобы Валере не врезать. За это самое «нехорошо». За один только тон, которым это «нехорошо» было сказано.       Валера сбегает вниз по ступенькам, и Лёва, сунув руки в карманы, идет за ним.       Завтра он уезжает с Сергеичем. Они к этой поездке целый месяц готовились. Всё просчитали, всем запаслись. У них на каждую вампирскую морду по десятку болтов и литру святой воды. Сергеич уже даже справку оформил — Лёве в школу. Через своих.       — Сюда иди.       Валера утаскивает Лёву в тень — в узкий проход между домами. Где-то во дворах лают собаки. Пахнет осенней сыростью и прелой листвой.       — Я тебя сейчас ударю, — предупреждает Лёва.       — Не получится, — возражает Валера, и да, он прав. Действительно не получится. Лёва знает.       Валера — вампир, а Лёва — всего-навсего человек. Да, натренированный. Да, спортсмен. И что? Победить вампира можно только одним способом: застать его врасплох. Но для этого — как минимум — его не нужно предупреждать заранее о кулаке, который вот-вот прилетит в лицо.       Так что Лёва не шевелится. Просто стоит, просто держит руки в карманах. Спина у него прямая, будто штык проглотил.       — Я просто хочу сказать, — начинает Валера, — что не нужно тебе никуда с ним ехать. Вот и всё. Понимаешь?       — Нет, Валер. Я тебя сейчас совсем не понимаю. Они же монстры.       — Монстры.       — Они людей убивают.       — Допустим.       — И мы…       — Тебе пятнадцать, — напоминает Валера, не давая Лёве договорить. — Подумай о том, что ты делаешь. Ты врешь матери, ты врешь учителям и всем вокруг, ты ездишь по стране с человеком, для которого смысл жизни — убивать. Не найти пропитание, не выжить самому, не спасти кого-то…       — Но мы спасаем!       — Неужели? И многих спасли?       Лёва усмехается и зачем-то утирает рукавом нос. Какой-то детский получается жест, бестолковый.       — А ты сам про Серпа Ивановича вспомнить не хочешь?       — А мне не надо. Я не забывал.       — Тогда какого фига ты мне сейчас нотации читаешь?       — Потому что ты не меняешься, Лёв. — У Валеры в голосе проскакивает что-то, похожее то ли на усталость, то ли на горечь. — Тебе нужна мечта. Я понимаю. И я знаю, что твою прежнюю мечту запятнали и изуродовали, и, поверь, мне очень жаль. Я не хочу снова стоять и смотреть, как тебя засасывает в омут, но пойми: именно это и происходит сейчас.       Отчего-то становится больно. Как будто горло стягивает проволокой, как будто там, под ребрами, кто-то ковыряется ее острым концом. Хотя почему — кто-то? Лёва же прекрасно знает, кто.       Вот он. Стоит. Смотрит на него прозрачно-голубыми глазами. Лёва больше ни у кого таких глаз не видел, нигде таких не встречал.       Ему нужна мечта. Да. Это правда.       И это правда, что все его прошлые мечты превращались во что-то мерзкое и искалеченное, к чему не хочется возвращаться, о чем не хочется даже вспоминать.       — Ты тоже был моей мечтой, — бормочет Лёва и прижимается лопатками к стене.       Кирпич под спиной холодный и твердый. — Это тоже нехорошо, да? Можешь не отвечать. Я сам всё понимаю.       Валера и не отвечает. Он просто подается ближе — и касается губами губ. Осторожно, сухо, но так мягко, что Лёве кажется, будто земля уходит у него из-под ног. Он даже представить не мог, что это ощущается так.       Так просто. Так много. Будто всё — целый мир — вот сейчас, здесь, в одном мгновении…       — Да, — соглашается Валера тихо. Лёва чувствует его дыхание. Теплое. Прям как у человека. — И это тоже совсем нехорошо.