Волшебный источник

I.

      И всё-таки что-то было не так с этой мелкой. То ли могильным холодом от нее несло, то ли едкой, прогорклой злобой… Зато глаза — яркие-яркие, синие, как небесная даль. Как взглянет на тебя, как улыбнется, как спросит: «Дядя Ворчун, а иеле — это кто?» — так и всё, и забылся вроде. И нет никакой тревоги, только снег хрустит под сапогами. И никакая беда за тобой не тащится, а то, что тащилось, оказалось на проверку старым любопытным барсуком…       Там, где они проходили днем, всюду зияли барсучьи норы.       А теперь пришла ночь, погрузился во тьму лес, спряталась во мраке старая, давно забытая человеком тропа… Здесь, у подножия Кралёвой-Голи, путники разбили лагерь и разожгли костер.       — Так мы на месте? — спросила мелкая, выбравшись из палатки.       Следом за ней показался Вадим — неприятный такой, скользкий тип. Сам Ворчун с таким ни за что не стал бы иметь дел, но так уж сложилось — исторически, — что за их дела во всём отвечал Умник. А Умник… Как бы сказать? Прыткий. И тоже скользкий. Вечно вьется, как уж на сковородке.       Вот Умник и решил, что пойдут они с Вадимом, покажут, где волшебный источник — с живой водой. А за это Вадим обещал кругленькую сумму.       «Не в “цифре”, надеюсь?» — спросил тогда Ворчун: уж очень он «цифру» не любил. От золота люди давно отказались — знамо, что дураки. Стали таскать вместо монет пестрые бумажки, называли их деньгами — и это, по правде, Ворчуну тоже не нравилось, но бумажки он еще хоть как-то мог пережить.       А вот «цифру» — «цифру» не мог. Не понимал он этого. Как такое возможно, например, что у двоих в руках по маленькой пластиковой штуке, но один считается богатым, а другой что-то кому-то должен? Да еще и с процентами, еще и с какой-то «кредитной историей»… Пусть выбросит эту гадость — да и всё! Но, оказывается, нет. Так тоже нельзя. А с чего вдруг нельзя?.. Долго-долго Умник объяснял, но Ворчун так и не понял.       И поэтому заявил с самого начала: мол, если «цифра» — сразу нет.       Но не «цифра» там была — золото. Настоящее. Ровные, гладкие слитки, и таких слитков — рассказал Умник — целый чемодан! Все заахали, заохали, обрадовались… Ворчун тоже обрадовался, но всё-таки спросил, мол, Умник, ты, конечно, умник, но не мог ли тебя этот скользкий обвести вокруг пальца?       А Умник ответил, что нет и что он уже обо всём подумал. И подержал эти слитки в руках, и поразглядывал их хорошенько… Ни один гном не перепутает золото с подделкой, а уж Умник-то с его мозгами — и подавно.       Так что решили: поведут они Вадима. А Вадим возьми да и притащи девчонку. И снова Ворчун засомневался: девчонка-то зачем?       Оказалось, что зачем-то нужна. Оказалось, что без нее никакого золота не будет. И Вадим почему-то слушался ее во всём.       Странная история, непонятная.       Ворчун продолжал ворчать, но никто не хотел его слушать. Все думали о золоте и спорили, какая дорога к источнику окажется быстрее. И Ворчуну сказали думать о главном. Ну то есть всё о том же.       А теперь эта пигалица еще и приставать вздумала. И к костру подсела, и к котелку полезла без спроса. Хозяйничает тут, ишь!       — На месте, — хмуро ответил Ворчун.       — Так а сидим чего? Где источник?       — Копать источник надо.       — Он за много лет в породу ушел, — вмешался в разговор Умник. Стянул с носа очки, подышал на стекла, потер их перчаткой. — Раньше бил фонтаном, а теперь…       — Что теперь? — спросила мелкая. И снова Ворчуну показалось, что по спине пробежал холодок. Не тот, что царит повсюду зимой и приходит вслед за пушистым снегом, а совсем другой — пугающий, неживой, колючий какой-то холод… Он поежился, плотнее закутался в полушубок, покосился на мелкую — и обомлел.       Ее яркие, небесно-голубые глаза наполнились чернью. И чернью этой она смотрела на Умника — не двигаясь и не моргая.       — Теперь искать его надо, — отозвался Умник. Говорил он спокойно и даже мягко, но было видно: не по себе ему. Жутко ему от этого взгляда.       Сам ведь виноват, а? Сам согласился. И остальных еще за собой повел…       Конечно, Ворчун понимал: думать так нечестно. Никто — и уж тем более Умник — не тащил его силком за бороду, не заставлял натягивать сапоги и брать инструменты в руки. Но казалось, если найти сейчас виноватого, станет немного легче.       А мелкая всё не унималась. И чернь в ее глазах становилась всё гуще и гуще.       — Ну давайте тогда искать. Чего расселись?       — Так весь день же шли, устали мы… — начал было Умник, но, видимо, осознав, что для мелкой это не аргумент, попробовал иначе: — Да и темно уже.       — А фонари вам на что? Или хотите сказать, что в пещерах, где вы колупались сотнями лет, вам кто-то вешал хрустальные люстры? А ну взяли лопаты! — закричала она, и выглядело это почему-то не смешно, а страшно. — И пошли копать! Живо!       Никто не осмелился возразить — и даже Ворчун, который был горазд спорить во всём и со всеми, предпочел прикусить язык.              Гномы спустились в ущелье и расставили фонари. В месте, где раньше бил фонтаном источник, порода была гладкая, обточенная водой. Отсюда они и начали. Работали по очереди. Двое дробили скалу, двое оттаскивали камни. Потом менялись. И это длилось целую ночь, пока в ущелье не заглянул алый свет взошедшего солнца.       — Ну и где? — раздался наверху звонкий сердитый голос. Гномы подняли головы. Мелкая, скрестив руки на груди, стояла у спуска. За ее плечом показался Вадим, одетый во всё черное.       — Был источник, — ответил Умник, поправив очки. — Каждый из нас может подтвердить: был! Прямо здесь, на этом самом месте…       — А теперь, получается, нет?       — Зачем нам врать?       — Вы же не думаете, что я буду платить просто так? Ну или как вы там говорите?.. «За работу».       — Нам нужен отдых и время. — Умник развел руками. — Возможно, нам стоит вернуться сюда весной. В конце концов, вода просто могла замерзнуть.       — Замерзнуть? Живая вода?       Мелкая сощурилась, глядя ему в глаза, а потом спрыгнула вниз и так ловко приземлилась на ноги, что Ворчун невольно отпрянул и крепче сжал в руках кирку.       «Что ты за тварь такая? — подумал он. — Упырица? Босорка? Может, ты и есть из тех самых иеле, о которых спрашивала вчера?»       — Живая вода не становится льдом, — процедила мелкая сквозь зубы. Что-то белое и острое мелькнуло в ее руке. — Зачем ты врешь? Думаешь, это смешно? Видишь, как я смеюсь? Мне посмеяться?..       Она сделала к Умнику шаг — и, широко раскрыв рот, издала громкое «Ха». Затем снова. И снова. Шаг за шагом.       Ха! Ха! Ха!..       Эхо от ее фальшивого смеха гремело и отражалось от стен ущелья. А потом она взмахнула рукой — это было быстрое, простое движение, — и в следующий миг белая острая штука вошла Умнику между ребер.       Соня закричал. Чихун выронил лопату и зажал руками рот. Ворчун замер, в ужасе смотря на то, как светлая куртка Умника становится красной от крови.       Первым очнулся Весельчак. Он схватился за кирку, но прежде чем ее клюв успел пробить голову мелкой, раздался выстрел. Ворчун припал к земле. Воздух задрожал.       Весельчак повалился на камни, не издав ни единого звука. На краю ущелья замер Вадим с пистолетом в руке. А мелкая, опустившись перед Умником на колени, стиснула в пальцах рукоять своего кинжала. Под ее кожей засверкали искры. Они тянулись из рукояти, словно жизнь, покидая Умника, обращалась в этот бойкий игривый свет.       Света становилось больше и больше, он объял мелкую, точно кокон. Смотреть на нее становилось больно, и Ворчун зажмурился, испугавшись, что ему вот-вот выжжет глаза.       А когда он снова их открыл, то увидел девицу. Она стояла над ним — высокая, тонкая, бледная и нагая, — и кровь на ее руках блестела в свете восходящего солнца.       — Не надо, — пролепетал он.       Узкая ладонь легла ему на губы. Кинжал разрезал его плоть, словно масло, острие коснулось сердца — и весь мир погрузился во тьму.

II.

      Лукина Прасковья Якимовна работала консьержкой дома один на Кудринской площади вот уже порядка двадцати лет.       За двадцать лет она успела стать настоящим профессионалом своего дела. Она знала этот дом, как свои пять пальцев: все его лестницы, пролеты, входы и выходы… Она помнила каждую строчку из правил пожарной безопасности. На ее старом кнопочном телефоне всегда была полная батарея, а важные номера она скрупулезно записывала в телефонную книжку, которую вела с октября девяносто седьмого года.       Она могла не только безошибочно назвать этаж, на котором располагалась та или иная квартира, но и вспомнить каждого, кто когда-либо в этой квартире проживал. Она даже умудрялась отслеживать состояние труб и мусоропровода, фиксируя даты посещения работников коммунальных служб.       Ее сменщицы почему-то не задерживались. Самая толковая ушла, проработав здесь какие-то жалкие три года. Жильцы менялись: кто-то въезжал, кто-то съезжал, кого-то — светлая ему память, — покрытого простыней, спускали на носилках фельдшеры скорой помощи… Времена менялись. Всё менялось. А Прасковья Якимовна оставалась, верная себе и могучему двадцатичетырехэтажному памятнику сталинской эпохи.              Вадима Демидовича Воронова Прасковья помнила еще молодым. Единственное, в чем она была не уверена, — так это в том, когда именно он состарился.       Почему-то ей казалось, что в две тысячи четырнадцатом она здоровалась с молодым мужчиной тридцати пяти лет. Потом что-то случилось, Воронов куда-то пропал. Судя по всему, его отправили в командировку. Прасковью это не удивило: поговаривали, что Воронов состоял на службе секретной и чрезвычайно важной, а для таких людей командировки — самая что ни на есть обыденность.       Однако в две тысячи пятнадцатом, увидев Воронова в холле, Прасковья его не узнала. Право же, такая глупость! Она даже остановила его, даже спросила: «Гражданин, а вы вообще к кому?»       Конечно, это был он — только с седыми висками и заметными морщинами на лице. Он показал ей корочку — и от одного вида корочки Прасковья икнула. Она тотчас же извинилась, а потом смотрела, как Воронов знакомой походкой, одетый в знакомый кожаный плащ, направился к лифтам.       В тот вечер Прасковья добавила себе в чай двадцать капель валокордина. В какой-то момент она даже испугалась, а не хватил ли ее какой-нибудь инсульт? Может, начался Альцгеймер?..       Хорошо, допустим, к тому моменту она знала Воронова пять лет и четыре месяца. Допустим, из этих пяти лет и четырех месяцев она не видела его год, пока он пропадал в этой своей командировке. Но если они познакомились, когда он был молодым, то как он мог состариться так быстро? Или же сознание сыграло злую шутку — и всё это время подсовывало ей чье-то другое лицо?       Погруженная в тревоги и беспокойства, Прасковья легла спать. А в следующую свою смену она опять встретила Воронова. Тот прошел мимо нее как ни в чем не бывало. У него были седые виски — и морщины, которая Прасковья увидела накануне, никуда не делись с его лица.              Это была не единственная странность, связанная с Вороновым, однако в странности Прасковья предпочитала не совать нос. Например, ей было непонятно, как он мог выходить из лифта, если никто не видел его, входящим в подъезд? И наоборот. Порой никто не видел, как он выходил, а он просто появлялся на крыльце, здоровался и шел к лифтам. Конечно, всему можно было найти рациональное объяснение, и — видит бог — Прасковья искала их очень долго. А потом привыкла. И к тому, что у Воронова бывают странные гости. И к тому, что говорят про его квартиру: дескать, она какая-то не такая, какой должна быть по планировке…       Про Воронова вообще говорили много чего.       Соседи судачили, что он не женат. А недавно стали судачить, что у него появилась женщина — и даже ребенок откуда-то взялся. Женщина молодая, светловолосая. Девочка тоже блондинка. Видимо, мама и дочь. Как сейчас таких называют?.. «Разведенка с прицепом»?       Прасковья, конечно, вздыхала: так себе выбор, Вадим Демидович. Но никогда и ни за что она не позволила бы себе сказать подобное вслух.       Девочка, впрочем, была прелестная. Совсем недавно Прасковья видела ее, выходящую вместе с Вороновым из лифта. А сегодня она увидела Воронова опять — в сопровождении светловолосой женщины. Вдвоем они зашли в подъезд, на приветствие не отозвались. И на женщине, заметила Прасковья, был кожаный Вороновский плащ.

III.

      Кинжал Ли́са бросила на дно раковины. Кровь на нем спеклась, алые пятна потускнели, стали бурыми и уродливыми.       Забавная вещица.       Много лет назад Лиса выточила его из собственного ребра. Тогда она, правда, носила другое имя — и тело ее тоже было другим: не столь красивым и не столь сильным, но зато оно было бессмертным.       Никто и ничто не мог это тело убить, хотя многие порывались. Посылали и богатырей, и дураков, и целые армии. Обещали за ее голову — мертвую голову, разумеется, — половину царства, несметные сокровища, распрекрасных царевен… Кому только эти царевны сдались?       А не сочинить ли мне шутку, подумала однажды Лиса.       Нет. Не так.       А не сочинить ли мне шутку, подумал однажды Кощей. И сочинил — вот, пожалуйста, дорогие герои и странники, будущие победители и почтенные убийцы. Желаете моей смерти? Так это проще простого. Найдите сперва вековой дуб и разорвите цепи, которыми я приковал к его ветвям расписной ларец. Отоприте замок, выпустите из ларца зайца. Побегайте за зайцем, будьте чрезвычайно внимательны: не упустите из виду… А как поймаете — так разрубите животинку пополам.       Смею надеяться, уважаемые претенденты, что в силу своей осведомленности вы удосужились захватить с собой стрелы и лук. Потому что они вам понадобятся — в ту самую секунду, когда из разрубленного зайца выпорхнет утка.       Упустили ее? Ваши проблемы. Сумели подстрелить? Молодцы, слушайте дальше!       Утку рубить не нужно. Можете всего-навсего засунуть руку ей в клоаку. Достаньте из клоаки яйцо, оботрите его шелковым платком (для алгоритма не обязательно, но для комфорта всё-таки стоит). Расколите яйцо — и вот там, в яйце…       Да-да. Та самая «игла». Тот самый кинжал, который теперь Лиса ополаскивала водой из московского водопровода.       Пожалуй, она не понимала только одного: почему все эти бездари пытались «иглу» сломать? Это же, в конце концов, нелогично. Ты получаешь оружие — да, пускай маленькое, даже крохотное: этот кинжал не длиннее ее ладони… И первая мысль — не воткнуть его недругу под ребра, а просто-напросто испортить?       Зачем? Для чего? Какой, черт возьми, в этом смысл?       Какой идиот додумался пустить настолько нелепый слух?..       Короче говоря, Лиса — или же Кощей, неважно, — своего героя так и не дождалась. С ней — или же с ним — расправились по-другому, но это совсем другая история. Очень неприятная и очень запутанная история.       А суть шутки была до примитивного проста.       Никто ведь не ищет смерти, никто в действительности ее не ждет. И бессмертный Кощей вовсе не желал проверять, по зубам ли он Той Самой.       Единственное, чего он хотел, — чтобы кто-нибудь воткнул в него его собственное ребро. Так сказать, «вернул на родину», «ввинтил на место». Он хотел видеть, как наполняются изумлением и отчаянием глаза героя, — в тот момент, когда до означенного героя дойдет: все его старания были не только напрасны, но и до нелепого смешны.       И согласно сценарию, которому не посчастливилось сбыться из-за катастрофически низкого IQ былинных молодцев, Кощей должен был эффектно достать из себя кинжал — и воткнуть его в противника, таким немудреным образом забирая себе его силу и жизнь.              И всё-таки кинжал пригодился.       Кто же знал, что спустя много лет тот самый Кощей будет стоять посреди ванной в московской квартире и видеть в своем отражении растрепанную девицу? Кто же знал, что с его кожи — нежной девичьей кожи — малейшая царапина не захочет пропадать целые дни?       Но даже это было не главное.       Главным было то, что единственный на свете человек с единственным подходящим для него телом оказался всего-навсего ребенком. И что для детей в современном мире люди успели насочинять множество ограничений.       «Девочка, тебе сюда нельзя».       «Девочка, а где твои родители?»       «Девочка, а тебе вообще сколько лет?»       Сотни. Этой девочке с небесно-голубыми глазами, которые наливались чернью от каждого идиотского вопроса, было сотни и сотни лет. Эта девочка могла щелчком пальцев прикончить любого, кто встал бы у нее на пути, но вместо этого она решила, что попробует сыграть с новым миром по его правилам…       …Чтобы потом с наслаждением смотреть, как этот новый мир будет корчиться у нее под ногами.

IV.

      — Ты злишься?       Вадим поднял глаза от ноутбука и посмотрел на Лису. Та стояла на пороге комнаты, босая и закутанная в халат.       Волосы Лиса убирала в пучок, а «иглу» использовала в качестве заколки.       — Не злюсь.       Порой Вадим ловил себя на мысли, что его жизнь стала напоминать дешевую мелодраму, в которой ему отводилась роль условного Ричарда Гира. Какая-то девка жила в его квартире, носила его одежду и полуголая являлась в ночи, отвлекая от работы. Она гуляла по магазинам, расплачивалась его деньгами, без спроса брала телефон, заказывала роллы и часами валялась перед телевизором, чтобы потом пересказывать ему сериалы от Netflix.       Всё это Лиса называла модным понятием «выгулять своего внутреннего ребенка». Проблема заключалась в том, что к психологии ее «внутренний ребенок» не имел никакого отношения. Он существовал абсолютно не фигурально — и был заперт в теле девочки Василисы, которым теперь распоряжался новый хозяин.       Прежде Вадим не вникал в тонкости реинкарнации. Он никогда не задавался вопросом, что происходит с тем, кто согласился стать сосудом для чужой души. Он не знал, как меняется сознание, что творится с памятью и каким образом реципиенту удается занять ведущую роль в системе.       Однако теперь он имел сомнительное удовольствие наблюдать за этим изо дня в день. И он наблюдал.       Он помнил, как Кощей — тогда еще звавший себя Кощеем — говорил низким, неестественным для ребенка голосом. Помнил, как его голос начал меняться, и в некотором смысле даже обрадовался, потому что жить в человеческом мире им обоим стало намного проще.       Помнил, как однажды увидел на кухне девочку с небесно-голубыми глазами, в которых не было ни грамма черноты. И девочка откликнулась на «Вася» — то самое имя, каким звал ее пустоголовый дурак, по досадной случайности приходившийся ей родным дядей.       Так Вадим понял, что Вася никуда не исчезла. Она просто засыпала, уходила вглубь сознания, но, появляясь, начинала упрямо диктовать свои условия.       Она любила суши и уважала сладкое. Она обожала рисовать и кататься на лошадях. Ей нравилось ее имя — Василиса, — и нравилось так сильно, что она категорически не соглашалась ни на какое другое. Должно быть, поэтому Вася осталась Васей, а Кощей стал Лисой. Они делили на двоих один разум и одно тело — и, наверное, там, внутри, споры велись куда жарче, чем Вадим мог себе представить.       Однако он искренне поражался этой девчонке.       Ей было не под силу изгнать вековое зло, в то время как вековое зло могло сделать с ней что угодно. Кощей мог ее же руками уничтожить всё, что было ей дорого, заставить ее тело повзрослеть или даже состариться, мог полностью его изменить — но вместо этого менялся сам.       «Ты злишься?»       Стал бы Кощей спрашивать об этом?       Но Лиса — Лиса не была Кощеем, хотя в жизни не отважилась бы это признать. Она была удивительным, противоречивым симбиозом, само существование которого казалось абсолютно немыслимым.       Причина ее появления, вероятно, крылась в том, что в самый решающий момент процесс перехода был грубо нарушен. Кощей потерял бессмертие, а Вася, которой предназначалось уснуть навеки, теперь просыпалась и требовала шоколад.       Со временем Кощей слабел и переставал быть Кощеем — и этот факт рождал в Вадиме совершенно новую, рисковую мысль.       О том, что ему не нужен господин.       О том, что их сделка не состоялась, а раз так, то они могут запросто разбежаться.       Вадим считал, что сделал достаточно. Он нашел избранника, предоставил тело, взял на себя все возможные риски… Один черт знает, каких усилий ему стоило сохранить звание, а после и вовсе убедить контору распустить ОБСП за ненадобностью. Теперь за сказочные преступления отвечал узкий круг уполномоченных лиц, включающий самого Вадима. А для получения доступа к сказочным реликвиям ему не нужно было ставить в известность никого, кроме — как бы смешно это ни звучало — самого себя.       Именно он отыскал на полках архива заветную «иглу». Именно он вернул ее в руки Кощея, чтобы тот имел возможность восполнить хотя бы часть утраченных сил.       Убийства сказочных Вадим оформлял как вынужденную меру.       «Оказал сопротивление при аресте… Обвиняется в применении насилия в отношении должностного лица правоохранительных органов…»       А повод для ареста можно сочинить любой.       Вот гномы, например. Несанкционированная добыча природных ресурсов. Незаконный оборот драгоценных камней и металлов, взрывчатых и огнеопасных веществ, радиоактивных источников. Был бы под рукой кодекс — а уж статья найдется.       Но имело ли смысл продолжать?       Этим вопросом Вадим мучился изо дня в день. Любая власть над ним носила характер исключительно формальный. Он был обеспечен жильем и деньгами, он мог получить что угодно в любой момент, кроме пары десятков лет, которые никто не смог — и вряд ли уже сможет — ему вернуть.       Он не был обязан терпеть Лису в своем доме и оплачивать ее «хотелки». Ему к черту не сдалось срываться посреди рабочей недели, чтобы отправиться с ней на склоны Карпатских гор. Ее веру в волшебный источник и отчаянные надежды, будто живая вода вернет ей былое могущество, Вадим не разделял.       Но почему-то он до сих пор позволял ей находиться здесь. Более того — он ни разу не намекнул, что право позволять уже давно перешло к нему.       А Лиса всё стояла и смотрела на него. Потом улыбнулась — то ли едкой, то ли ласковой улыбкой.       — Злишься. Я же вижу.       Вадим закрыл ноутбук. Судя по всему, Лиса расценила его жест как приглашение: она тут же рванула вперед и запрыгнула на стол. Коленки у нее были бледными и острыми, ноги — ледяными. Вадим почувствовал холод даже сквозь брюки, когда Лиса бесцеремонно устроила ступни на его бедрах.       — Ну прости, птенчик. Ты же знаешь: либо я постарше, либо ты помладше, и при прочих равных я, безусловно, выберу первое.       — Безусловно.       Лиса сощурила глаза. В полумраке комнаты они казались темными, но всё-таки сейчас в них не было той пугающей колючей черноты.       — Слу-ушай, — протянула она вдруг. — А зачем тебе вообще молодеть? Мужчины как хорошее вино: с годами становятся только лучше. Слышал про такое?       — Меня смущает, что теперь это твой аргумент.       — А разве не аргумент?       Вадим крайне старательно изобразил выражение, которое значило нечто среднее между «нет» и «ты серьезно?».       В самом деле, дорогая: когда твою жизнь, словно ножницами, урезают на двадцать лет, единственное, что ты хочешь, — вернуть назад потерянные годы. А заодно затолкать шуруповёрт в задницу тому, по чьей вине ты их потерял. И не надо врать, будто ты этого не понимаешь. Ты всё прекрасно понимаешь. Только сделать ничего не можешь — потому что ничего не можешь сделать даже с самой собой…       — Тс-с-с! — Лиса прижала палец к губам Вадима. Он так громко думал? Правда? — Ну а как тебе такой аргумент?..       Она наклонилась к нему близко-близко и, мазнув по щеке губами, прижалась поцелуем к его виску.       — Рядом с тобой я становлюсь мокрой, — прошептала она.       Вадим почувствовал, как к его лицу приливает кровь. Он замер, потому что понимал: что бы сейчас ни сделал — он по-любому совершит ошибку. Лиса дразнит его? Играет с ним? Издевается над ним? Да, да и еще раз да.       Схватить ее? Ударить?       Укусить?..       В шею. До крови. Потом бросить на пол. Заставить содрать кожу на ее бледных острых коленках.       Она сейчас сильна. Этой силы ей хватит на какое-то время. Потом сила иссякнет, всё вернется на круги своя, и Лиса опять будет беситься, что заперта в теле ребенка. А Вадим, глядя на нее, не сможет избавиться от мысли…       Лиса отпрянула и расхохоталась. Вадим вздрогнул — и судорожно поймал губами воздух, осознав, что все эти секунды не дышал.       — Мне нужен источник, — заявила Лиса, спрыгивая на пол. — Сколько у нас еще мест?       Вадим прочистил горло.       — Двадцать восемь, — бесцветно отозвался он. Потом вспомнил: на Кралёвой-Голе они были сегодня утром. — Двадцать семь.       Как же он хотел ее придушить…       Злость клокотала в груди в унисон с бешено бьющимся сердцем. Она подскакивала до горла, сдавливала виски, заставляла до боли сжимать пальцы на подлокотниках кресла.       Обычно это мешало думать, но сейчас в голове Вадима вдруг вспыхнула мысль — настолько ясная и трезвая, что его почти обожгло.       — Тебе нужно с ней поговорить.       — С кем?       — С Васей. — Вадим потянулся за сигаретами. — Она рисовала сказки. Может, видела их. Может, даже придумывала… Но всё, что она рисовала, происходило потом на самом деле. Я говорил тебе, — напомнил он, посмотрев в недоуменные глаза Лисы. — Но, кажется, ты не слушала.       — Я могу заставить ее нарисовать источник… — пробормотала Лиса, а потом ахнула, прикрыв ладонью рот.       Что, дорогая? Хорошая идейка? Только вот тебе она в голову не пришла. Не потому ли, что та самая голова в последнее время была занята кромешной ерундой?

V.

      Лиса засыпала. Она знала как минимум семь способов заснуть, и каждый из них открывал перед ней особую дорогу. Первая вела в будущее, вторая в прошлое. Третья позволяла оказаться в царстве теней. Четвертая пролегала под белым-белым небом — в месте, где не было ничего и никогда.       Пятая позволяла вкусить все радости мира. Шестая уходила в пучину страданий и скорби.       А вот седьмая дорога всегда приводила к себе.              За окнами сталинской высотки простиралось небо, сияющее миллиардом звезд. Почему-то раньше Лиса не замечала их красоты — а теперь она шла по длинному коридору и не могла оторвать от них взгляд.       Этот коридор в реальности был гораздо короче. Дверь в его конце вела на кухню. Та, что справа, открывалась в гостиную. Дальше, за поворотом, шли спальня и кабинет.       Если бы Лиса была ребенком, то из всех этих комнат она однозначно выбрала бы последнюю. Детей в кабинеты обычно не пускали, хотя там хранилось всё самое интересное. В ящиках лежали красивые блестящие ручки, записные книжки в обложках из натуральной кожи пахли так, что голова кружилась от восторга. Каждый фолиант на полке таил в себе какую-нибудь секретную бумажку. А еще можно было поклацать клавишами печатной машинки — ну или что там сейчас делают дети?.. Играют в комп?       Конечно, Вася ждала ее в кабинете. Ну или не ждала. Расположившись на ковре, она что-то раскрашивала в своем альбоме. Пол вокруг нее был усыпан рисунками. На одном из них гном в очках держался за сердце, а земля под ним была красная от крови.       — Ну привет.       Лиса села на диван. Вася потянулась за очередным фломастером, но на нее даже не посмотрела.       — Я запретила тебе сюда приходить, — буркнула она. Лиса засмеялась.       — Ну уж прости. Это всё еще моя голова.       — Это и моя голова тоже. Придумай себе свою комнату и живи там.       — Как грубо… — Лиса скорчила обиженную гримасу. Жаль, что и на это никто не обратил внимания. — Вообще-то я пришла поговорить.       — Вот как? А мне, знаешь, совершенно не о чем с тобой разговаривать.       — Это кто тебя такой фразе научил? Дядя, что ли?       Вася молчала. Судя по всему, она решила игнорировать Лису до последнего, и та что есть сил запустила в нее подушкой.       — Совсем, что ли?!       — Рисунок помяла?.. Прости.       Вася обернулась. Маленькая и разъяренная, она смотрела на Лису с такой злобой, будто надеялась одним взглядом испепелить ее дотла.       — Ты пыталась убить дядю Лёшу!       — Но не убила же!       — Это не значит, что ты передумала!       — А нефиг было мне под руку лезть! — парировала Лиса. — Тогда бы вообще никаких проблем не было!       — Да! Потому что не было бы меня!       Лиса зарычала и закатила глаза. И точно так же, закатив глаза, зарычала Вася.       — Ну хорошо.       Кто-то должен был уступить. И Лиса решила, что раз уж она здесь единственный взрослый, то это ее прямая обязанность.       — Я, — начала она, переведя дух, — приношу свои извинения. Окей? Я больше не буду трогать дядю Лёшу.       — Почему я должна тебе верить?       — А почему нет? Кого я вообще обманывала?       — Ягу обманула, — вспомнила Вася.       — Она меня тоже обманула. Зуб за зуб.       — Ты обманула Ворона.       — С Вадимом у нас, — Лиса понизила голос, — всё прекрасно…       — Что-то не похоже.       — А ты не подглядывай.       — А ты не ври.       — Давай сделку?       — Я сделок не заключаю.       — Ладно. Тогда уговор?       — Какой еще уговор?       — Смотри. — Лиса сползла с дивана и подобралась поближе к Васе. — Тебе ведь осточертело здесь торчать, правда? Мне от тебя не избавиться — и тебе от меня тоже. Я, конечно, могу нам с тобой вены вскрыть, но вряд ли это поможет.       — Вполне себе поможет, — фыркнула Вася.       — Помолчи. — Лиса вздохнула и на всякий случай сосчитала мысленно до пяти. — Что, если ты нарисуешь мне источник с живой водой, а я сделаю тебе новое тело? Из своей руки? Или сердца? Я ведь умею. Я много чего умею, я такие чудеса раньше делала — Яге даже не снились…       — Да. Только тебя сотню лет угрохать пытались. Всем, видимо, очень нравились твои чудеса.       — А кого не пытались? — поинтересовалась Лиса. — Вот твой дядя, например, сколько сказочных угрохал? Ты знаешь, что он Горынычу голову отрубил? А в той голове, между прочим, сразу трое сидело. И среди них был мелкий пацан. Совсем как ты.       — Горыныч людей жег, — возразила Вася.       — А русал? Он никого не жег. И ты сама прекрасно знаешь, что с ним случилось.       Лиса опустила глаза на рисунок с очкастым гномом. И правда — удивительно. Давно Вася это нарисовала? Всё, что случилось там, в горах, случилось из-за рисунка? Или рисунки — как фотокарточки? Просто забегают чуть-чуть вперед?       — Ты задумывалась, почему дети сейчас ни в какие сказки не верят? — спросила Лиса. — Хотя вот мы, здесь. Ходим у вас под носом, даже что-то колдуем иногда… Только говорим в половину голоса — и дышим в половину вдоха. Думаешь, всегда так было? Ни черта подобного. Когда-то и Тридесятые царства на земле стояли, и волшебные реки в лугах текли. И запросто можно было найти как живую воду, так и мертвую… Жар-птицы плясали на полянах, а не маялись в клетках за прожиточный минимум. Ты посмотри вокруг, Вась! Не видишь, что происходит? Это я пыталась всех спасти! А меня даже не в Централ, меня под пресс затолкали, перемололи живьем — и оптоволокно из меня сделали! Ну!       Вася слушала не перебивая. И даже когда Лиса замолкла, не торопилась отвечать. Она думала еще секунд десять, а потом всё же пробормотала — тихо так, неуверенно:       — Врешь.       Лиса улыбнулась. Кивнула даже.       — Вру, — согласилась она. — Конечно, вру. И Горыныча твой дядя не убивал, и в Централ не отправлял никого. И сказочные живут среди вас припеваючи, а не так, что малейшая провинность — и в кандалы. Это же я всё придумала. Только чтобы обмануть тебя, дуру, и на рисуночки твои полюбоваться. В Третьяковке-то картин нет, всё вынесли! Мы, сказочные, и вынесли. Кто ж еще.       — Перестань.       Вася взяла альбом, собрала фломастеры — синий, серый, желтый, красный и черный. Поразглядывала их, провела по листам рукой.       — Ладно, — сказала она наконец. — Я нарисую источник. Но ты дядю не трогай больше. По рукам?       

***

      Лиса открыла глаза.       Всё же спать на полу было отвратительным занятием. Плечо затекло, спина ныла, на щеке отпечатался ворс ковра...       — Кофе? — раздался голос Вадима.       Баловать его незамедлительным ответом в планы Лисы, конечно же, не входило. Она села, потянулась, потерла шею — и вдруг заметила рисунок, который лежал в полуметре от нее.       Синим Вася нарисовала источник, платье и глаза Лисы. Желтым раскрасила ее волосы, красным — губы. Серым изобразила камни. А ворон на камнях — ворон, конечно же, был черным.       — Птенчик, — позвала Лиса, коснувшись рисунка так, словно он мог в любой момент обратиться в пепел. — Смотри. Получилось.       — Даже не буду спрашивать, что ты ей наплела.       — Да так, одну слезливую историю… А что у нас с кофе?