вся нерастраченная нежность

Юньли не любит чужие прикосновения. Особенно — обманчиво-невинные, что молча льстят, даже когда каждое касание кричит — вот, вот оно, сейчас сдавит, стиснет, заберет часть тебя, растворит в себе без остатка, и мигом сорвется маска благопристойности, а под ней обнажится хищный оскал знакомого людского порока. От чужой распущенности гнев волнами поднимается по спине и в мозг бьет раскаленной лавой. Ее выворачивает наизнанку — от рук, что жаждут не любви, а власти, не тепла, а беспрекословного подчинения. От рук, что превращают ласку в опасное оружие, а нежность — в инструмент невыносимой пытки. Такие прикосновения пачкают чужим бесстыдством, оставляют по всему телу липкие следы — клеймо, которое невозможно ничем смыть, лишь можно отодрать вместе с кожей. Когда дикая туша наваливается сверху, всем телом пригвождая к месту, тогда от скверных касаний, полных похотливой жадности, Юньли воротит с особенной силой. Секунды тянутся дольше обычного, медленно перетекают в минуты, а те обращаются в часы, затем — в бесконечность, что закручивается вокруг шеи Юньли тонким жгутом так, чтобы не придушить, но распороть горло. Шершавые грязные ладони оплетают тело вязкими цепями, резкими движениями прокладывают путь ниже и душат. Душат с силой, не давая вздохнуть, и с легкостью находят рычаги давления. Они щекочут, цепляются, скользят и сжимают — в этом нет ни капли уважения, ни грамма искренности. Только животный инстинкт, желание обладать, подчинить, сломать — болезненные ожоги остаются на многочисленных участках кожи, что охватывает нестерпимый зуд, да такой сильный, что неимоверно хочется впиться ногтями и рвать с остервенением пораженные участки плоти, невзирая на боль. Юньли помнит эти ожоги — но не на теле, а на душе. И они гноятся незаживающими ранами глубоко внутри, напоминая о том, что мир полон голодных хищников, готовых разорвать на части любого, кто проявит слабость. Но Юньли не слабачка. Юньли плачет беззвучно, кусая до крови губы, на коих до сих пор остался привкус горечи и презрения, и оттирая жесткой мочалкой следы, выжженные на самом сокровенном — она не слабачка, но даже самые сильные люди иногда нуждаются в защите. Именно поэтому она так рьяно борется с проклятыми мечами, выкованными отцом — не только чтобы защитить других, но и чтобы защитить себя. Чтобы доказать себе, что она больше не жертва. Что она — воин, способный противостоять любой тьме. НеслабачканесломленнаятысячуразнесломленнаяЯошиподери, но с трещиной в самой глубине естества, тонкой, как волосок, но пронизывающей насквозь, от края до края — ведь гнилые клешни раздирают зазубренные борозды, разверзают их немыми усилиями и крошат остатки ее хладнокровия. Мерзко, скверно, так по-скотски отталкивающе. Прикосновения… Кажется, что может быть проще? Но в этом, казалось бы, элементарном действии заключена целая вселенная оттенков, гамма чувств, которые способны как окрылить, так и растоптать, вознести до небес и сбросить в бездну. От грубой похоти до эфемерной невесомости — спектр касаний бесконечен, как сама человеческая душа. Есть прикосновения-призраки, что ближе всего к свету. Робкие и невесомые, как легкое дуновение ветерка в неимоверно знойный день, но оставляющие после себя след — не на коже, а на внутренней стороне век и где-то глубже, в самой сердцевине души. Они как полузабытый сон, как отзвук давно утихшей песни, как отблеск угасшего пламени и трещина на идеально гладкой поверхности льда. Юньли боится этих касаний больше всего — те, не переставая, твердят ей о том, что абсолютное одиночество — лишь иллюзия. Что есть душа, способная проникнуть сквозь стальную броню ее отчужденности, коснуться самых уязвимых струн сердца, не нарушая при этом неприкосновенности ее личного пространства. И это пугает — ведь Юньли выстроила свою жизнь на фундаменте независимости, научилась полагаться лишь на силу собственных рук и остроту клинка. Именно поэтому она так долго держала Яньцина на расстоянии. Тот был слишком близко, слишком много знал, слишком легко проникал в ее мысли и чувства. Слишком много было этих «слишком». Яньцин бросил тень сомнения на ее непоколебимые принципы и убеждения, заставил ее усомниться в правильности выбранного пути, в неприступности оболочки одиночества, которую она так тщательно создавала. И это, пожалуй, самое страшное, что могло с ней случиться. Юньли не любит Яньцина, но и ненависть к нему не питает. Тогда отчего сердце бьется часто-часто, когда он оказывается так опасно близко, а желание испепелить его одним лишь взглядом с каждой секундой угасает? Это странное, противоречивое чувство, сродни привязанности к острой приправе — поначалу обжигает, заставляет кашлять и морщиться, но после — постепенно раскрывается сложный букет вкуса, тает на языке и оставляет приятное, согревающее тепло вместе с ярким послевкусием. Хочется перекатывать на языке долго-долго жгучий необычный привкус и смаковать чуть дольше, чем нужно. Дольше, чем разрешено обеим из сторон. Юньли ненавидит это ощущение, но не Яньцина. Ненависть к нему давно остыла, превратившись в нечто непонятное, смутное, тревожащее — тлеющие угольки под толстым слоем пепла. Юньли привыкла видеть в нем соперника, претендента на лавры лучшего мечника, но за годы, что пронеслись вихрем схваток и коротких перемирий, что-то неуловимо изменилось: их постоянные споры и перепалки постепенно уступили место неловкому молчанию, пронизанному невысказанными словами и недосказанными мыслями. Со временем их клинки все реже сходились в бою, звон стали все реже нарушал тишину, а взгляды все чаще встречались в немом понимании. Их отношения — сложный клубок противоречий, сплетенный из нитей соперничества, взаимного уважения и чего-то еще, неопределенного, но настойчиво пульсирующего где-то на грани сознания. Немое вопрошание, осторожность, граничащая с трепетом — вот, что сейчас она замечает в золотистых глазах напротив. Взгляд у него внимательный, изучающий, лишенный привычной иронии, насмешки и жажды соперничества. Все это заставляет чувствовать себя неуютно, словно Юньли стоит совершенно нагая, осмеянная толпой незнакомцев. Наблюдает за ним внимательно, ловя каждое мельчайшее изменение в выражении лица и поведении, и не может поверить своим глазам. Неужели это тот самый Яньцин, с которым она столько лет соперничала, с которым так яростно сражалась за право называться искусным мечником? Неужели это тот самый Яньцин, который всегда смотрел на нее с вызовом, с легкой насмешкой и нескрываемой жаждой победы? Напряжение в воздухе сгущается, превращаясь в плотную, почти осязаемую пелену, и достигает своего пика, когда его прохладные пальцы неуклюже-неловко поддевают лямку ее платья, будто бы задевая оголенный нерв и посылая импульсы по всему разгоряченному телу. Но Юньли не отшатывается, не одергивает руку, не пророняет ни слова — она не любит чужие прикосновения, но касания Яньцина, вдруг нарушившего негласные границы, не вызывают привычного отторжения. — Не стой столбом, — звучит тихо, практически шепотом, но в этой фразе, оброненной словно невзначай, сквозит такая сила, что Яньцин невольно делает шаг вперед, перешагивая невидимую черту, разделявшую их все эти годы. — Или уже передумал? Тело — про действия. А Юньли не любит, когда медлят. Поворот головы, взгляд из-под ресниц — вызов, смешанный с ожиданием. Яньцин на это не произносит ни слова, но его молчание красноречивее любых признаний — и тут Юньли опускается на ложе, медленно раздвигая бедра в развязном жесте, столь знакомом по чужим, жестоким прикосновениям. В этом движении нет ни капли неги, ни намека на приглашение; скорее, это вызов, брошенный самой себе, возможно, тщетная попытка перешагнуть через отвратительную боль прошлого, что до сих пор отзывается эхом в каждой клеточке тела. В этом жесте — отчаянное желание вернуть себе контроль, превратить инструмент унижения в инструмент освобождения. Ткань медленно скользит по коже, задирается подол платья с дерзкой небрежностью, обнажая колени и часть бедер, чуть ли не мертвенно-бледных в свете луны, пробивающегося сквозь тонкие занавеси. Жест вызывающий, почти вульгарный, но в нем нет ни крупицы желания, ни искры похоти. Это акт самопожертвования, принесенный на алтарь прошлого, попытка изгнать демонов, что до сих пор терзают испорченную душу. Ни больше, ни меньше. Тогда почему взгляд цепляется за его завороженный взор, а губы податливо подрагивают, приоткрываясь и даря желанный отклик в первом поцелуе? Его мягкие губы — не те, что она знала раньше. Не грубые, не жадные, не требовательные. Яньцин на вкус как глоток свежего воздуха после удушливого смога или капля ледяной воды на раскаленный язык — ей, кажется, это до одури даже нравится. По крайней мере, Юньли не хочет резко отстраниться — значит, маленькая победа в его руках. Но надолго ли? Кончики его пальцев чересчур медленно поднимаются выше, очерчивая контуры ее бедер, задевая кружевной край чулок и вызывая новую волну дрожи — Юньли закусывает до боли губу, чтобы подавить рвущийся стон. Он все так же невыносим — тянет и тянет. Если не открывает рта, чтобы поиздеваться, и не медлит раздражающе — все пошло бы как нужно. Лучше быстро и грубо, но безупречно. Юньли бы даже спасибо сказала — такая благодарность не в ее духе, но хуже этого — только неторопливость. Уж лучше, когда всего за два толчка становится ужасно скользко, а из приказного ее тон мигом сменяется на плачущий. Тогда — контроль потерян и бешенство как рукой снимает. Вот только Яньцин мечется, как на краю обрыва: одно неверное движение и падение обеспечено — искушение тут же поглотит его целиком. Это не просто соблазн, а испытание, которое проверяет на прочность дух и волю. Искушение может быть как благом, так и проклятием, в зависимости от того, как человек с ним справится. Яньцин же стоит на распутье: поддаться ему и овладеть Юньли, взять то, что она, кажется, так безвольно предлагает. Но это будет победа, омраченная горечью поражения. Победа над телом, но не над ее душой. Он может отступить и сохранить дистанцию, остаться для нее лишь другом, союзником или, как для обоих привычно — соперником. Но это будет поражение, омраченное горечью нереализованного желания. Поражение перед собственными страхами и слабостями. Его оценивающий взгляд — раскаленный уголь на остывающем пепле. Чуть ли не дымит от напряжения, будто бы Яньцин пытается обуздать невидимого зверя, что рвется наружу, жаждет разрушить хрупкую грань дозволенного. Ядом медленно проникает в кровь, обволакивает разум приторно-сладкой пеленой, заставляя забыть о принципах, о долге, о чести… Юньли знает это не понаслышке — сама не раз балансировала на острие, рискуя сорваться в бездонную пучину, где нет места морали и царят лишь инстинкты и желания. Искушение — это игра, в которой ставки слишком высоки. Но Юньли, не раз использованная, не боится проиграть. Слишком устала от бесконечной борьбы, вечного противостояния и этой изматывающей гонки за призрачным идеалом. Быть может, пора уже сдаться? Юньли видит его сомнения, чувствует кожей его нерешительность. И это выводит ее из себя — чуть ли не корежит и трясет всю от нескрываемой злости. Раздражается до предела. Оттого пнуть его хочется, да посильнее, чтоб пополам сложило и скрутило внутренности. Упрямая, прямолинейная и злая смотрит так, что трепанация ему покажется нежнее. Все-таки, самая ужасная девушка на свете — честно говоря, другой Яньцин и не хотел. — Какой же ты тормоз, Яньцин, — голос срывается на хрип, связки сводит, и кажется, что в горле что-то вдруг схлопнулось именно на его имени. — Если уж решился, то действуй. Это не мольба, не робкая просьба, скорее, приказ, отданный самой себе, выдохнутый сквозь стиснутые зубы, как боевой клич перед решающей схваткой. Юньли не знает, чего хочет больше — чтобы Яньцин остановился или продолжил. Юньли давным-давно запуталась в лабиринте собственных чувств и хитросплетениях желаний, которые так долго подавляла, запирала на замок, боясь признаться даже самой себе в их существовании — сейчас она балансирует на грани, на острие выкованного собственными руками клинка, и совсем не знает, куда сделает следующий шаг. Отдаться — тяжело. Ему — еще тяжелее. — Единственный способ избавиться от искушения — это пройти через него, — его горячее дыхание обжигает кожу, опаляет ушную раковину и разрывает последнюю нить в клубке сомнений, освобождая от оков приличий. Проговаривает это вслух не для нее — для себя. Он отстраняется, готовясь к следующим действиям, и Юньли различает на его лице желание вперемешку со смущением. С ее опытом такая смесь довольно сильно забавляет. Забавляет и то, как дрожат его руки — разумеется, на словах он бы тут всех женщин с Лофу по щелчку пальцев разложил. И вот она перед ним — а Яньцин жмется как в последний раз, короткий поцелуй оставляет на колене, но так неуверенно, что у Юньли вырывается злорадный смешок. Даже не кусается ожидаемо. Все-таки, показушник — легче ему руки оторвать и самой закончить начатое, чем ждать активных действий. — Треплешь языком, а лучше бы его делом занял — применение для него точно найдется, — Юньли тянет за светлые волосы ниже, перебирает пряди пальцами с невыносимым желанием поскорее заткнуть ему чем-нибудь рот. Вскоре обнажаются стройные ноги, что до сих пор помнят тяжесть доспехов и усталость от бесконечных битв, — разумеется, не без изъяна. Скорее — испещренные изъянами, как лезвие ее двуручного меча, что затупилось и потускнело от времени и продолжительных жестоких схваток. Не спешит снять платье — только греховно сильно задирает. Румянец от желания вдруг приливает к щекам, но Юньли не пытается прикрыть наготу. Сейчас ей не до стыда. Больше похоже на издевательство. Первый влажный поцелуй мажет по внутренней стороне ее бедра — на его вкус мучительно медленный и плавный, но она быстро все ломает — дергает за прядки, прижимая еще ближе, и Яньцин ведет носом выше теперь нарочито неспешно, посмеиваясь как-то самодовольно. Прямо как злодей на грани помешательства. Про себя она отмечает, что такое ему абсолютно не подходит — подобное амплуа больше пристало коварной лисе, нежели юному лейтенанту. Чересчур много жеманства, наигранных жестов, будто он старательно исполняет роль, вычитанную в какой-то похабной книжонке. Словно мальчишка, стащивший у старшего брата одежду на несколько размеров больше, он примеряет на себя образ — совершенно ему не к лицу. Малое зернышко неуверенности, видно, растет и ширится в нем, достигая невообразимых размеров: Яньцин напоминает ей неуклюжего щенка, пытающегося изобразить грозного волка. Эта неуклюжая попытка быть дерзким и развязным выглядит скорее комично, чем угрожающе, и Юньли не может сдержать тихого смешка, который тут же тонет в складках льняной простыни. Впрочем, эта нелепость лишь усиливает ее собственное возбуждение. В голове — сплошная путаница, мысли разбегаются, как испуганные птицы, не в силах удержаться на ветвях разума. Юньли не выносит медлительность, но в этот раз не перечит, хоть и хочет попасть кулаком по вздернутому носу. Позволяет Яньцину играть по своим правилам, наблюдает, как он склоняется ниже, дразняще цепляясь зубами за тонкую ткань белья, обдает обжигающими дыханием и Юньли невольно вздрагивает, сжимая простыни в кулаках. Язык проникает под кружево, оставляя влажный след на нежной коже — Юньли прикрывает губы ладонью, кусая кожу и подавляя тихий стон, и на мгновение совершенно забывает, как дышать. Ощущение незнакомое, но не неприятное. Скорее — интригующее и пугающее своей новизной. Медленное, тягучее тепло, растекающееся по низу живота сладкой истомой, контрастирует с мелкими льдинками страха, застрявшими где-то в районе солнечного сплетения — все это заставляет мышцы непроизвольно напрягаться, а дыхание сбиваться с привычного ритма. Телу можно сказать спасибо — до конца не подводило и работало исправно. До того, как Яньцин впервые дотронулся. Юньли до сих пор не может понять, что им движет — желание победить, доказать свое превосходство и в этой сфере, или же что-то более глубокое, что они и сами до конца не осознают. Она никогда не была мастером разбираться в чужих чувствах, да и в своих тоже, если честно — гораздо проще было разрубать узлы проблем острым клинком, чем распутывать их тонкой иглой дипломатии. Яньцин, надо признать, — вот уж точно человеческая отрава. Юньли сжимает зубы до скрежета, ощущая, как под тонкой тканью белья скользит его мокрый горячий язык. Пожалуй, это даже хуже, чем грубые, жадные лапы, что когда-то оставляли на ее теле болезненные синяки. Его оружие куда более изощренное. Он ласкает, дразнит, исследует, пробуждает… и Юньли ненавидит себя за то, что тело отзывается на это с такой охотой, что приходится часто-часто смаргивать подступившие от наслаждения слезы. Несмотря на предательскую дрожь в коленях и жар, разливающийся по всему телу, Юньли не позволяет себе раскиснуть — она не сдается, не покоряется, а лишь принимает. Куда же пропадает дух соперничества? Теперь мечется она, но не перед выбором, а по ложу, сминая трясущимися пальцами складки простыни раз за разом, и Яньцин что-то довольно неразборчиво урчит, уже настойчивее слизывая проступающую влагу, пока Юньли старается не издать слишком откровенных звуков. Даже не пытается играть с ней, ведь сам не умеет. Как-то само получается: от смазанно-неуверенных движений ей хочется съежиться до микроскопических размеров пыли или растечься вязкой лужей прямо ему под ноги. Конечно, она не делает ни то, ни другое — только призывно раскидывает ноги еще шире, позволяя сжать нежную кожу внутренней части бедер, и одобрительно всхлипывает от несмелых ласк, что пробуждают новые желания, превращающиеся в действительность, но не утоляющие жажду удовольствия — обоим хочется еще и еще больше. Юньли понимает, что всерьез может пропасть в нем — так и хочется провалиться в него по самую макушку, не устоять и погрязнуть без остатка, тонуть, пока не засияет вся ослепительным светом от перенасыщения. Поэтому она так отчаянно сопротивлялась, цепляясь за свою независимость и неприступность. Но его вкрадчивость, осторожные прикосновения, обволакивающая улыбка, сдержанная и ненавязчивая, но такая искренняя забота, которая одновременно воспринимается и как должное, и нечто невероятно хрупко-ценное, — все это подтачивает ее защиту, как вода точит камень. Яньцин готов поклясться, что увязли они друг в друге по уши. Яньцин нетерпеливо — в штанах становится тесно, и эрегированный член ноет уже после их первого поцелуя — ерзает перед ней на коленях, припадает губами к клитору, растягивая пытку-удовольствие, выцеловывает его мягко, почти деликатно, и Юньли вновь и вновь давится воздухом, выдыхая его имя — единственное, что в итоге слетает с ее губ, а не проваливается по горлу ниже, растворяясь в желудочном соке. Каждая украденная секунда этой сладости кажется вечностью. Видеть Яньцина на коленях — зрелище поистине невероятное. Одновременно завораживает и пугает, будоражит и отталкивает. С одной стороны, дух соперничества, заложенный в них с самого юношества, торжествующе ликует — вот он, Яньцин, тот самый Яньцин, что всегда стоял с ней на равных, сейчас у ее ног, в прямом смысле этого слова. Есть в этом что-то унизительно-возбуждающее. Не то чтобы Юньли питала особую страсть к унижению противников, но осознание того, что гордый воин преклонил перед ней колени не в бою, а в такой ситуации, вызывает странную смесь торжества и неловкости. Словно выиграла битву, которую и не собиралась начинать, и приз за победу оказался несколько… скомканным. От его нежности ужасно сильно хочется громко и надрывно, до хлюпанья в горле, разрыдаться — раньше она не смела принимать чужую ласковость ни в каком виде. Его слегка мозолистые руки — те самые руки, что так ловко владели мечом, что отражали ее атаки с потрясающей точностью, сейчас дрожат, осторожно прикасаясь к горячей коже. Ни намека на доминирование, лишь трепетная нежность, смешанная с неуверенностью, будто Яньцин боится нарушить какое-то невидимое равновесие. И это — пожалуй, самое невыносимое. Юньли хочет сказать ему что-нибудь язвительное, что-нибудь колючее, чтобы восстановить привычную дистанцию и вернуть ощущение контроля. Но слова вновь застревают в горле, превращаясь в нечленораздельные звуки, когда Яньцин отстраняется с бесстыдно мокрым звуком, и приподнимается над ней. К сожалению, унизительная поза совсем быстро заменяется почти-что-преимущественной. Его губы прижимаются к разгоряченной, соленой от пота шее — вкус этот бьет в голову сильнее любого спиртного, — но не в очередном искрящемся поцелуе, а алчном желании присвоить себе. Между ног влажно, липко и зябко — ощущение непривычное, почти чуждое, но не неприятное. Наслаждение — опасная штука. Может быть как наградой за тяжелый труд, так и ловушкой, заманивающей в свои сети и лишающей воли. Юньли всегда считала себя невосприимчивой к такого рода слабостям. Но сейчас, когда волны жара разливаются по телу, а дыхание сбивается от каждого касания Яньцина, она понимает, насколько ошибалась. И все же, в какой-то степени слабачка — из-за него. — Не смей жалеть меня, — цедит она сквозь зубы, пытаясь придать голосу хоть какую-то твердость. — Я и не собирался, — не привычная ирония, а что-то иное, что Юньли не может расшифровать. Не в состоянии — не тогда, когда его прикосновения буквально везде. Руки настойчивее блуждают по ее телу, забираясь под платье, изучая каждый изгиб, каждую впадинку, каждую неровность; скользят выше, задевая мягкую грудь и аккуратные соски, и Юньли снова всхлипывает, зарываясь пальцами в его волосы. Все тело буквально горит, но это не жар стыда или гнева, а жар желания, что разгорается внизу живота все сильнее с каждым мгновением. Юньли не уверена, что вытерпит до конца и не сгорит от ощущений. Вдруг чувствует вкус Яньцина на своих губах — он сладкий, с легкой горчинкой, как крепкий чай с медом. Юньли не может надышаться им, не может напиться этих ласк, и самыми кончиками пальцев проходится по его выпуклости. Слишком чувствительный, словно застрял в подростковом возрасте со своими неудовлетворенными желаниями. Юньли жадно ловит каждый его рваный выдох, желая скорее отыграться. — Сними их. Быстрее. Порыв огрызнуться испаряется так же стремительно, как и желание оттянуть этот момент: мог ли ей возразить? Правильнее будет спросить: хотел ли он возражать? Яньцин, приподнимая ее за бедра и слегка царапая, послушно стаскивает с лодыжек клочок белья, с первого раза. Это похоже на высшую форму эгоизма — учить другого человека доставлять себе удовольствие, но Яньцин вдруг сам с искренним желанием просит об этом, наклоняется для невинно-сладкого легкого поцелуя в губы и нерешительно перехватывает ее руку, укладывая на свою. Так уже начинает походить на доставление друг другу взаимного удовольствия — больше не кажется таким эгоистичным. Не то чтобы Юньли раньше такое заботило. Тем более, не сейчас, когда ведет чужой ладонью ниже, устраивает его пальцы на клиторе так, что от одного касания и легкого надавливания хочется жалобно выть, особенно когда Яньцин двигает пальцами сам, катастрофически терпеливо стараясь найти более правильный и приятный темп, вытягивая из нее стон за стоном. Проводит снаружи по кругу и легонько щипнув — совершенно предательски и пошло начинает течь между ног. Юньли брали насухо, совсем не заботясь о ее ощущениях, но теперь она буквально растекается на ложе от того, как томительно-неторопливо кончики пальцев обводят влажный клитор, затем — с нажимом проезжаются снизу вверх — от преддверия влагалища по половым губам и к набухшему клитору — и вдруг пропадают. Юньли млеет, ластится и, Лань ее помилуй, недовольно-нетерпеливо скулит, непроизвольно вскидывая бедра вверх в тщетном стремлении продлить ласку. Юньли надеется, что постельное белье менять не придется, смотря на влагу на коже ниже. Яньцин лишь слегка усмехается, замечая ее несколько удивленный взгляд. Ему же лучше — дискомфорта не доставит близость никому. Юньли не хочет признавать, но заводит это сильнее, чем она раньше думала. Что несказанно ее злит. Он же улыбается — не насмешливо, не торжествующе, а мягко и ободряюще. — Я немного переживаю, — в трех его словах скрывается больше искренности, чем во всех их предыдущих схватках. Тихая откровенность и аккуратный сухой поцелуй в щеку — душа у нее тут же плавится от мягкости и стремится покинуть тело, до такой степени ей там тесно. От этого сознание накрывает нежностью и желанием — таким сильным, что кружится голова. — Не хочу, чтобы тебе было некомфортно рядом со мной, — максимально яркая истина. — Но будешь вот так пялиться — глаза выколю твоим порхающим мечом, Яньцин. Собственное имя из чужих уст — отрезвляющая пощечина. Яньцин искренне посмеивается — безусловно, чистосердечное признание закончить иначе Юньли никак не смогла бы. Если она когда-то не съязвит в ответ — значит, что-то определенно не так. Значит, настоящую Юньли подменили и нужно срочно бить тревогу. Яньцин в этот момент чувствует себя самым нуждающимся человеком во всей Вселенной. Нуждающимся в ее тепле. И целует Юньли вновь пересохшими от жаркого дыхания губами — глубокий поцелуй он считает лучшим приемом, чтобы заткнуть ее, и отдельным удовольствием на грани с оргазмом — действительно, невозможно оторваться, словно, если это вдруг случится, то закончится свет, но они, слишком увлеченные, даже не замечают, как вокруг постепенно темнеет. Но им обоим светло настолько, что можно ослепнуть, и это нисколько не пугает: волна неведомых ранее ощущений поглощает их полностью. Хочется залезть в душу глубже, чем в рот языком — ведь тяга быть еще ближе возрастает и множится не меньше, чем влечение друг к другу. Следующее касание — и барьер рушится. Оказывается, есть еще один действенный способ заставить ее притихнуть — правда, Юньли не замолкает совсем, а хнычуще стонет и подается навстречу, ощутив в себе два пальца. Рука, как и язык, тоже нежная — во всяком случае, Яньцин старается, с интересом наблюдая, как именно ей нравится забирать в себя пальцы с бесстыдно громкими хлюпающими звуками — кажется, Юньли даже стыдно, что возбуждается из-за него чересчур быстро и так сильно. Настолько, что от каждого плавного движения буквально всхлипывает и жмурится до цветных пятен под веками. И этого ей позорно мало — мало и того, как Яньцин, большим пальцем массируя клитор, размазывает смазку, что сумасводяще обильно выделяется и выделяется. Мыслительный процесс уже уступает первенство по важности потоотделению и головокружению — честно говоря, ему самому не легче от желанной пытки, которой подверг их собственноручно — каждый протяжный стон Юньли бьет возбуждением прямо в пах. Ритм движений нарастает, и Юньли поджимает пальцы на ногах, вскидывая руку ко рту и остервенело прикусывая костяшки — должна, обязана заглушить полувскрик-полустон, превратить в приглушенное мычание. Мир вокруг расплывается в туманную дымку, раскрашенную вспышками удовольствия. Ей жарко и настолько хорошо, что распадается на части и собирается неохотно. А Яньцина самого плавит, когда после еще нескольких движений пальцами ловит сладострастную судорогу, а своими губами — чужой сиплый стон, пока Юньли всю колотит в его крепких объятиях. От одного взгляда на нее, упоительно раскрасневшуюся и растрепанную, в голове вспыхивает куча слов, которыми можно описать, насколько она безумно красива — и Яньцин надеется, что это мгновение выжжется на сетчатке. Если нет — готов отдать несчетное количество кредитов, чтобы известный художник Лофу запечатлел Юньли в такой момент. Лучше — несколько художников, чтобы у него был выбор из лучших творений. Яньцину вдруг кажется, что до оргазма доходят они одновременно, хотя, на самом деле, к себе он за это время ни разу не прикоснулся. Зато ощущение, будто его пропустили через мясорубку эмоций, никуда не пропадает. Впрочем, сейчас это кажется не таким уж важным. Важнее другое: как Юньли, тяжело дыша, дрожащими пальцами поспешно развязывает, расстегивает и скидывает с них остатки одежды. Смотрит так, что ему хочется сжаться до микроскопических размеров — словно только что сделал кое-что поистине ужасное, а не довел до пика удовольствия. Ее взгляд пронзает, точно клинок, выкованный в горниле собственной неуверенности. И Яньцин, воин до мозга костей, впервые чувствует себя безоружным перед молчаливой обвинительницей. Он привык к схватке, к звону стали, к азартному блеску в глазах противника, но в этой битве, где оружием служили ласки, а полем боя — их собственные тела, он до сих пор чувствует себя неуклюжим и неловким. И тогда он делает то, что у него получается лучше всего — действует. Слова становятся излишними. Яньцин приподнимает ее за бедра и наклоняется, невесомо целует в лоб, осторожно — в висок, нежно — в щеку и уголок губ, стараясь вселить уверенность — и в тот же момент входит в нее нерешительно медленно, одним плавным движением, давая время привыкнуть к его размеру. Мышцы сжимаются вокруг давно твердого члена, выбивая из Яньцина слабый стон, и это ощущение — мучительно прекрасное слияние — непередаваемо приятно. Юньли обхватывает его бедра ногами, притягивая ближе, затем — сцепляет ноги на пояснице, подрагивая всем телом от смены угла и всхлипывая от ощущения наполненности. И от жуткого нетерпения: «да чтоб его, этого Яньцина» — мелькает в голове, когда он внимательно смотрит прямо в глаза и опирается руками о ложе за ее головой, но больше — никаких движений. — Эоны, Яньцин, хоть пару раз двинься, — с придыханием шепчет прямо в его припухшие губы, от нетерпения вырывается, слегка колотит кулаками по литым плечам. Сердце стучит о ребра как сумасшедшее. Первый толчок выбивает из нее выдох, Яньцина же, вновь остановившегося, выносит за пределы пределов от новых непередаваемых ощущений. — Продолжишь так делать — иной раз будешь связанным. Я слова на ветер не бросаю, ты знаешь. Второй толчок выбивает сдавленный стон. Дальше Юньли не считает — бесполезно, ведь утрачивает способность мыслить здраво моментально. — Ты невыносим. — А ты, я смотрю, сама совершенство? Ты тоже, Юньли, но я не могу себе представить, чтобы ты была другой. Напряжение внутри взрывается первым тихим всхлипом в жадном поцелуе — ее дрожащие ладони скользят по его лицу, оглаживают скулы, отбрасывают назойливо лезущие светлые прядки и очерчивают линию подбородка. Яньцин не намерен больше терпеть: начинает медленно, то входя на всю длину, то оставляя внутри лишь головку члена — от последнего чужие ногти несдержанно оцарапывают ему лопатки. Попытки дышать теперь больше похожи на беспомощные хрипы. Зрительный контакт в этот момент ощущается как что-то выходящее из рамок привычного, безумное и одновременно прекрасное. И Яньцин этот момент добивает — фиксирует ее руку над головой и тесно переплетает их пальцы — простое прикосновение разрушает последние барьеры между ними. Секс после пережитой травмы сопровождается риском быть непонятой, отвергнутой, растоптанной и вообще кажется верхом интимности — сейчас это значит показать себя от и до: и это стоит безграничной веры в того, кому ты вверяешь самое сокровенное — свое истерзанное тело, с его шрамами и несовершенствами, чтобы познать всю боль и все его недостатки. Сколько увечий Юньли получила в погоне за проклятыми мечами — оставленные шрамы не перечесть. Она говорить об этом не хочет, а Яньцин не давит расспросами, но пытается их посчитать и каждый запомнить как можно лучше. Нежно ведет по россыпи родинок и многочисленным шрамам кончиками пальцев — Юньли даже плохо становится в самом положительном смысле. — Быстрее, — выдыхает она нечленораздельно несколько раз, сжимая его кожу до будущих ярких следов. Останется синяк — погорячилась. От такого контраста ощущений, — от поглаживания к царапинам, — у Яньцина голова идет кругом и мысли крутятся только вокруг того, какие у нее красивые сияющие глаза, аккуратная часто вздымающаяся грудь, припухшие губы, теплая легкая улыбка, когда он шепчет на ухо что-то очаровательно милое и хвалит, и растрепавшиеся мягкие волосы, которые хочется ласково перебирать прядь за прядью так долго-долго, неуверенно нашептывая слова любви… Он и без того готов отдать ей всего себя, потому на просьбы моментально послушно толкается снова, но теперь — сильнее и глубже. Повторяет, не обращая внимание на тянущую усталость в пояснице, и льнет к ней с мокрым поцелуем. Юньли не отстраняется — это совершенно не похоже на унизительные, с мерзким причмокиванием поцелуи эгоистичных мужчин, от которых только хуже становится. Сейчас же от этого приятное терпкое тепло разливается по всему телу, кровь струится по венам быстрее и мышцы наливаются тяжестью, отгоняя прочь всплывшие в мыслях болезненные воспоминания. Для Юньли единственной опорой остаются его руки: их переплетенные пальцы до побелевших костяшек, словно крепкая хватка может удержать от вознесения на пик наслаждения, и свободная рука, то и дело поглаживающая чувствительную кожу, по которой тут же разбегаются мурашки, и останавливающаяся на талии. Но главная опора, разумеется, сам Яньцин, что вдруг утыкается носом ей в изящную шею, и кожа под треснувшими от жарких поцелуев губами становится влажной. Поцелуи-вдохи-стоны-ускоряющийся темп — все сливается в единую неразборчивую картину. Хочется еще больше и еще-еще-еще, чтобы это мгновение не прекращалось. Кровь стучит в висках яростным молоточком, выковывая на наковальне сознания экстаз, который невозможно измерить простым зажатием артерии. Юньли — вместе с ладонью, путающейся в его волосах — от взрыва искр наслаждения в голове замирает где-то между пространством и временем. Затем слышит протяжный хриплый стон и невнятное чужое мычание в шею — кажется, он пытается что-то произнести, быть может, вновь безостановочно хвалит ее, но все тело Яньцина трясет от переизбытка ощущений сразу после Юньли — мышцы ритмично сжимаются спазмом, не позволяя продолжать двигаться внутри нее, и ему стоит больших усилий, чтобы не навалиться сверху от охватившей его волны удовольствия, а после — резко накатившей усталости. Глаза, сияющие в полумраке золотом, заботой и незнакомой ей ранее ласковостью, встречаются с расплывчато-влажным от слез взглядом янтарных глаз — Юньли изо всех сил старается остановить их, хоть бы те застыли и не хлынули предательски теплыми солеными струйками, и пусть пелена застилает взор, и пусть щиплет покрасневшие глаза, и пусть сердце сильно-сильно, до боли сжимается от его нежности… Только бы не показаться слабой. Хочется вырваться, поскорее уйти, но Яньцин удерживает ее и сцеловывает блестящие мокрые дорожки с щек. Слова не нужны — он все прекрасно понимает и без них. Возможно, в этот раз он победил. Возможно, ей стоило взять все в свои руки и направлять самой, а не давать ему безграничную власть в своих действиях. Впрочем, одержал победу Яньцин не в их продолжительной войне, а лишь в одной битве. И Юньли уверена, что в следующий раз возьмет верх: просто так она теперь не остановится. Не сказать, что поражение уж слишком ее тяготит — у обоих в груди разгорается лесной пожар. Это огненное, но чрезмерно сладкое поражение — они сгорают вместе, но Юньли обнимает его все крепче и крепче и готова держать его настолько близко до тех пор, пока кости не истлеют совсем. Яньцин мягко целует ее в последний раз за этот вечер, выводя пальцем шрам возле локтевого сгиба, оставляя на алых губах привкус себя и послевкусие их общей победы и поражения: Юньли на вкус как новые дурманящие возможности; дерзкий призыв к безрассудству; неукротимая стихия, зовущая к покорению и как острейшее лезвие меча, способное рассечь самые прочные оковы, но требующее особого осторожного обращения. В двух словах — просто потрясающе. Как хорошо, что он может растянуть удовольствие и насытиться ею сполна.