Часть 1
12 сентября 2024 г., 14:58
Любовь — это начало и конец нашего существования.
Без любви нет жизни.
Потому что любовь есть то,
перед чем преклоняется мудрый человек.
Конфуций
Пролог
— Сколько запросил? — Как обычно. Но он сказал, что сделал это в последний раз. — Да? Ладно, не будем его разочаровывать. Раз он так решил, позаботься о том, чтобы эта поездка стала для него действительно последней.Часть 1
Юнги еще раз оглядел гостиную и удовлетворенно кивнул сам себе — все, как он хотел. Чисто, аккуратно и уютно, Тэхёну понравится. И ничего уже здесь не напоминает заброшенную берлогу старого медведя, подумал Юнги. Уборкой в своей квартире он обычно занимался только перед приездом Тэ, все остальное время бардак и пыль его вообще не волновали. Просто не замечал. Да и дома бывал редко. Вымыть за собой тарелку и чашку, да загрузить стиральную машинку, вот и все его хозяйственные дела. На остальное ни сил, ни желания не оставалось, мотивация нулевая на эту дребедень. Но в кладовке всегда лежала аккуратная стопочка тряпок и салфеток, да тоскливо грустил пылесос, на случай***
Юнги было семь, когда его мать, устав от издевательств мужа, садиста и алкоголика, одним хмурым сырым осенним днем скользнула с крыши высотки, где они жили. Юнги не помнит, любила она сына или нет. Скорее нет, чем да, иначе она подумала бы о нем, прежде чем решиться на такой конец. Юнги не знал ее сказок и колыбельных. Возможно, раньше, пока он был совсем маленьким, что-то такое и было. Но в свои семь лет он уже был предоставлен сам себе и все время проводил на улице. Его не искали, о нем не волновались, им особо и не интересовались. Родители были заняты постоянным выяснением отношений и о существовании сына попросту забыли. Как ни странно, в школу Юнги ходил, причем вполне добровольно и осознанно. Он не просто посещал уроки, но и учился. У него многое получалось, так как он обладал быстрым и цепким умом, на этом и выезжал, и даже умудрялся получать неплохие оценки. Его не очень любили учителя и опасались другие дети. Мин Юнги слишком напоминал волчонка, злого и клыкастого. Ему не нужны были друзья, он ни от кого не зависел, и у него почти отсутствовали эмоции. Врагов у него тоже не было, по этой же причине. С ним просто старались не связываться. Потеряв мать, семилетний мальчишка этого, честно говоря, не заметил. Что была она, что нет — ему ни холодно, ни жарко. Но вот отца эта смерть тряханула знатно. На какое-то время он прекратил свои дебоши, даже, кажется, пить перестал. И в один из дней, словно оглянувшись вокруг, неожиданно заметил сына. Мелкий бледный пацаненок с прищуренными злыми глазами был почти точной копией своей матери, что отцовской любви, разумеется, не прибавило. Мужчина, что-то невнятно и раздраженно пробормотав, отвернулся и окончательно забыл о сыне. Юнги это было только на руку. Ничего страшнее отцовской любви на тот момент для ребенка не было. Он знал, на что способен его нежный родитель, видел, как тот измывался над матерью, как пинал ее и таскал за волосы по полу. Юнги в такие моменты тоже доставалось, просто за то, что под руку попал. Юнги отца ненавидел всегда, он, кажется, родился с этой ненавистью. Злая ирония жизни состояла в том, что именно этот, глубоко и сильно ненавидимый, был единственным родным человеком для мальчишки. Такая жизнь заставляет взрослеть быстро. Все опаснее становится окружение, все рискованнее забавы. На спор — украсть, на «слабо» — избить, ради интереса — попробовать. Выброс адреналина будоражит кровь, восхищенные возгласы приятелей дают призрачное ощущение собственной безнаказанности, неуловимости и исключительности. Граница пройдена давно, он и не заметил. Близко к себе подпускать так и не научился, да и не нужно ему это. Он внутри себя со своими мыслями живет, миру это не демонстрируя. Его по-прежнему опасаются, и опасность эта с каждым годом реальнее. «Не трогай его, мало ли что, странный он», — этот этап уже пройден. Теперь — «С этим не связывайся, шальной и злой». Субтильное телосложение обманчиво. В драках все решают ловкость и реакция, и здесь ему равных нет, да и удар у него тяжелый. Он и словом умеет хлестануть, но в его мире пока главные аргументы — сильный кулак и сокрушительный хук. Вечно пьяный Ге Сан из соседнего двора, неухоженный мужик неопределенного возраста, в редкие минуты просветления собирал окрестных пацанов около себя и, цитируя между делом Конфуция, пытался учить их правильно драться. Бывший профессиональный боксер, спившийся и опустившийся, наблюдая за их постоянными разборками, внушал мальчишкам: — Дерутся не кулаками, а головой, все в мозгах. Стратегия и тактика, ясно? Учитесь контролировать удар, предугадывать движение противника. И умейте подняться после падения, через боль. Вот это «подняться через боль» въелось в голову Юнги навсегда. В свои четырнадцать Юнги угрюм, молчалив и независим. Взгляд черных глаз из-под редкой челки лезвием режет, тонкие губы не знают улыбки. Бессмысленно опасные детские забавы остались позади, интерес к ним потерян, потребность в адреналине под контролем. Его уважают, с ним считаются. И стараются обходить стороной. Он почти всегда один, изредка его замечают с Донсу, грозным лидером одной из пацанских группировок района. С очень большой натяжкой их можно назвать приятелями, по крайней мере, Донсу один из немногих, с кем Юнги общается более-менее нормально. Общего у них мало, но с другими его нет вообще. И Юнги, и Донсу, перепробовав и алкоголь, и запрещенку, быстро утратили интерес к этой херне, не успев приобрести зависимость. Иммунитет что ли какой-то был у них на эту дрянь… Зато дымят оба по-черному. Юнги периодически участвует в разборках банды Донсу с потенциальными конкурентами. И не то, чтобы помогает как другу, вовсе нет. Исключительно по пацанским понятиям. Донсу это ценит, своеобразный авторитет Юнги на районе имеет вес. К пятнадцати годам отношения Юнги с отцом стухли окончательно. Тот, конечно, вспоминал иногда о наличии сына и хватался за воспитание, но Юнги нагло игнорировал эти попытки. Папаша злился, орал что-то о неблагодарном выблядке, угрожал выгнать из дома, хотя бить, как в детстве, уже опасался. Он почти перестал пить, даже куда-то на работу вроде устроился. Периодически в их доме появлялась очередная «мама». Отец требовал от сына уважения к новой подруге, на что сын, сплюнув прямо на пол, посылал даму вместе с папашей по известному адресу и исчезал из дома на неопределенное время. «Мамы» надолго не задерживались, Юнги даже не всех успевал запомнить. И когда появилась Чихе, он привычно проигнорировал ее, отметив, однако, необычную внешность дамы. Она была явно старше отца, очень полная и вечно хмурая. Разговаривала мадам исключительно нецензурой, других слов будто и не знала. Чихе как-то сразу стала обустраиваться в доме, в отличие от предыдущих отцовских пассий. Отца она тоже быстро построила, и уже через месяц Юнги с ухмылкой наблюдал, как тот заискивающе заглядывает в глаза подруге, называя ее «девочка моя». У самого Юнги Чихе очень скоро начала вызывать некоторую симпатию. В доме стало чисто, холодильник перестал пылиться ненужной мебелью, а на плите теперь всегда что-то вкусно кипело. В доме стало пахнуть домом. Чихе не пыталась подружиться с Юнги, обращаясь с ним так, словно они уже очень давно живут вместе. Могла рявкнуть на него, могла не побояться дать подзатыльник пятнадцатилетнему пацану, которому едва до плеча доставала. Но его это не злило, наоборот. Впервые в его жизни кто-то интересовался, почему он поздно пришел, где болтался, черт лохматый, и что ел. Чихе выговаривала это с раздражением, а Юнги слушал и усмехался. Мог и надерзить, выслушав в ответ тираду на непереводимом народном, но грань разумно старался не переходить. Пожалуй, Чихе стала первым человеком, который смог вызвать у него некое подобие уважения. Юнги никогда не считал себя несчастным, а свою жизнь горькой. Так живут все, искренне полагал он. Обычная жизнь, в меру скучная, в меру нелегкая. Он продолжает учиться, потому что есть цель. Он выберется из этого дерьма. Он будет жить иначе и в другом мире. Его жизнь будет выглядеть красивой лакированной картинкой, и все в ней будет охуенно. Где-то очень глубоко в душе он романтик и мечтатель, только сам этого еще не знает. Но жизнь свою будущую видит именно так, как видел бы ее самый сладкий идеалист. Там бесконечно прекрасный, розово-золотой от восходящего солнца горизонт, безмятежные улыбки и чьи-то любящие глаза. Ведь когда-нибудь кто-нибудь полюбит его? Юнги не знает, что это такое, но надеется, что любовь в этой жизни отпущена каждому. Неважно, какая, — родительская, дружеская, сердечная. Он свою пока не получил, никакую; ни капельки ее не видел. Его еще не любили. Но то, что ему полагается, все равно найдет его. Он много об этом не думает, это просто в душе есть и живет себе, до поры до времени не используемое. Юнги начал зарабатывать деньги. Пока небольшие, но это шаг к той, будущей, жизни. Донсу познакомил его с Ечжуном, парнем лет двадцати пяти. Чем этот Ечжун занимается, Юнги не интересовался, и так понятно, что чем-то не очень законным. Но платил он очень даже неплохо. Юнги предпочитал не думать, что за сверточки он раскладывает в заранее оговоренные места. За это он имел хорошие деньги, и ему было совершенно наплевать, что происходит с «товаром» дальше. Чихе, видимо, догадывалась, чем занимается пацан, и ей это не нравилось. Однажды, как бы между прочим, не глядя на Юнги, она сказала ему: — Ты будешь полным долбоебом, если просрешь свою жизнь в самом начале. Юнги изумленно посмотрел на мачеху. В этой фразе для него было удивительно все: и сам посыл (какая-никакая забота), и непривычное для Чихе отсутствие ругательств. Одна короткая фраза, сказанная вполне литературным языком, врезалась в мозг парня лучше всяких педагогических нотаций преподов и инспектора из местного полицейского участка. А через два дня задержали Ечжуна. Чихе, едва узнав об этом, вызвонила Юнги, заставила собрать в рюкзак все самое необходимое на первое время, снабдила его небольшими деньгами и отправила за город, к своей подруге. — Со школой сама договорюсь, а ты пока не высовывайся, сиди тихо у нуны. Юнги не то, чтобы испугался, но был согласен с Чихе. Не отсвечивать здесь какое-то время выглядело вполне логично. — Отцу что скажешь, если спросит, где я? — хотя сам знает, тот не спросит и даже не заметит отсутствие сына. — Пусть на хер идет отец твой, — вполне исчерпывающий ответ. Юнги ухмыльнулся, как-то бестолково клюнул Чихе в макушку, смутив ее внезапной нежностью, и покинул отчий дом. Недели через полторы Чихе сообщила, что он может спокойно возвращаться домой. Юнги удивился было, он предполагал, что скрываться придется гораздо дольше. Но Чихе процедила, что Ечжун не идиот, чтобы сдавать своих пацанов, пригодятся еще в будущем. И Юнги вернулся домой. Продолжал учиться, вызывая у учителей постоянный когнитивный диссонанс. Типичное, на их взгляд, поведение дворового хулигана, дерзкого и грубого, никак не уживалось, по мнению педагогов, с его довольно неплохими результатами учебы. Продолжал драться, помогая Донсу отстаивать свою территорию. Его боялись, потому что уроки Ге Сана даром для Юнги не прошли. Не суетливо, даже как-то расслабленно двигаясь в потасовках, он легко сбивал с ног, вырубая противника одним ударом, слишком непринужденно и без труда уворачиваясь от нападения. Вот именно тогда Юнги и стал «Бешеным». Так прозвал его Донсу после истории с Тэхёном. Прозвище приклеилось намертво, став вторым именем.***
Чихе производила впечатление женщины сильной и независимой, у которой никого нет, но ей никто и не нужен, и поэтому Юнги был удивлен, когда узнал о существовании ее сестры. Вернее, о ее смерти. Как-то ночью вернувшись домой, Юнги заметил свет в кухне. Удивился, обычно домочадцы в это время спали, но решил туда не соваться, мало ли что там. Отца видеть не хотелось вообще, а отвечать на вопросы Чихе, где опять болтался, тем более. Быстро умывшись, он хотел тихо проскользнуть в свой угол, роль которого в небольшой двухкомнатной квартире выполняла довольно просторная кладовка, но неожиданно в проеме двери появилась Чихе. Юнги скривился, ожидая очередную непереводимую тираду по поводу его бестолковости, но женщина очень тихо и почти ласково спросила: — Голодный? Озадаченный Юнги мотнул головой и сделал еще одну попытку смыться из-под строгого ока мачехи, но та так же тихо попросила: — Пойдем, надо поговорить. Ну, надо так надо. В кухне теперь уже привычно пахло чем-то вкусным, и он, непроизвольно сглатывая слюну, вспомнил, что весь день ничего не ел, кроме заботливо приготовленного Чихе завтрака. Мачеха заметила это и, не задавая больше вопросов, молча поставила перед ним большую миску с дымящимся джимдаком, а сама уселась напротив. Юнги даже глаза прикрыл от удовольствия, откусив кусочек курицы. Что-что, а готовить Чихе умела, не откажешь ей в этом. Парень взглянул на женщину, она задумчиво смотрела в его миску. Что-то ее беспокоило, и это так было на нее не похоже. — Чего хотела? — грубовато спросил он, шумно и смачно глотая горячую лапшу. Чихе перевела тяжелый взгляд на пасынка и, вздохнув, ответила: — Мне уехать надо. — Так уезжай, — пожал плечами Юнги, не понимая, с чего это вдруг она решила ему об этом сообщить. Хотя… — Ты ведь вернешься? — спросил равнодушно, пытаясь скрыть свое беспокойство. — Конечно, вернусь. Но дело в том, что… — она снова замолчала, будто не знала, как объяснить Юнги причину своего отъезда. — Да говори уже! — Не ори на меня, сопляк, — как-то безразлично ответила она, и Юнги незаметно ухмыльнулся, узнавая обычную Чихе, а она продолжила: — У меня сестра умерла, надо хоронить. Кроме меня некому, вот и поеду. — Ясно. — Да погоди ты, это еще не все. — Чихе напряженно о чем-то думала, и вот этот разговор ей был явно необходим. Юнги понял это, наконец, подпер рукой голову и приготовился слушать: — Ну? — У нее сын остался, а родственников других у нас с ней нет. Куда его девать? Не в детдом ведь отдавать при живой тетке? — Ну? — Юнги не очень понимал, что она хотела от него услышать. Видимо, просто размышления вслух. — Блять, что ты заладил — ну да ну? Я сюда его привезу. — Ну. То есть, вези, раз больше некуда. — Надо будет опеку оформлять, — продолжала вслух размышлять женщина. — Придется брак с твоим отцом оформлять официально, кучу бумажек разных собирать. — Ты от меня-то чего хочешь? — Юнги надоел этот вечер откровений, после сытного ужина дико хотелось спать. — Нахрен ты мне сдался? — огрызнулась Чихе. — Такой же бестолковый, как и папаша твой. Мне пацаненка везти некуда, только сюда, и жить он будет в твоей кладовке. — С чего это? — Юнги возмутился лениво, потому что на самом деле было похуй. В этом доме он давно не чувствовал себя родным. Если честно, никогда. Кладовка, конечно, давала иллюзию своего угла, но для Юнги это было только местом ночевки, не более. Чихе под кроватью парня хранила какие-то банки и ненужную посуду, отец, в очередной раз вспомнив про сына, мог зайти к нему в любое время и перевернуть учебники на тумбочке в поисках запрещенки. Старший Мин именно так представлял себе воспитательный процесс — бесцеремонный контроль. К счастью для Юнги, нечастый. Чихе вздохнула: — Послушай, у него никого нет, кроме меня. Сестренка у меня была не от мира сего. Влюбилась в какого-то хмыря, он, конечно, сразу бросил ее, как только узнал о беременности. И сынок у нее под стать ей, странный. Но не бросать же его из-за этого, родная кровь все-таки. Да и не выживет он в детдоме, больно уж избаловала она его, неженка такой, — презрительно фыркнула женщина. Юнги надоело слушать ее, глаза слипались, за окном была глубокая ночь, и он поднялся из-за стола, хмуро бросив: — Ясно все, вези. Я найду, где жить. — Ты здесь будешь жить, — отрезала Чихе, — нехуй болтаться на улице. Матрац для него рядом с твоей кроватью вполне уместится, а дальше посмотрим. Юнги с порога оглянулся на нее. Чихе не отпустит его из дома, да и некуда ему идти в общем-то, так что все равно придется мириться с каким-то спиногрызом. — Надолго уедешь? Отец без тебя сорваться опять может. Чихе только рукой махнула, не ответив. Старший Мин сейчас интересовал ее меньше всего.***
В отсутствие мачехи Юнги, не желая лишний раз сталкиваться с «родственником», не собирался появляться дома вообще, взяв у Донсу ключ от подвала. Но отец, обрадованный неожиданной и давно забытой свободой, надрался в ближайшем баре до мертвецкого состояния, и Юнги пришлось тащить его на себе домой. Зайдя в квартиру, Юнги присвистнул. За два дня отсутствия родитель умудрился почти уничтожить скромный уют, созданный Чихе. Кухонный стол был завален мятыми обертками, на полу валялись две пустые бутылки. Юнги усмехнулся — отец теряет хватку, в прежние времена последствия его загулов выглядели куда круче, по крайней мере, пустая стеклотара батареями заполняла замызганную кухню. Сбросив почти бездыханное тело родителя на незаправленную кровать, Юнги решил хотя бы немного привести квартиру в порядок. По большому счету, ему было похрен, как тут все выглядит, но вот Чихе огорчать не хотелось.
