Бешеный. С тобой навсегда

      Порой мы видим многое, но не замечаем главного.

Конфуций

      Чихе вернулась через несколько дней, ранним утром. Юнги спал в своей кладовке, когда услышал ее ругань и робкий лепет отца. Похоже, родитель огребет сейчас по полной от «своей девочки», злорадно подумал парень, вспоминая, в каком состоянии припер он отца накануне ночью домой.       Юнги прикрыл глаза, намереваясь еще немного поспать, но дверь кладовки резко распахнулась, впустив яркий свет из комнаты.       — Хватит дрыхнуть, в школу пора, — рявкнула разъяренная Чихе прямо над ухом Юнги.       Тот сморщился, но лениво завозился, понимая, что подняться его все равно заставят.       — Вернулась? — не глядя на мачеху, равнодушно спросил он. Просто констатировал факт.       Чихе ответом его не удостоила, смачно выругалась и с трудом втащила в кладовку огромную сумку. Оставив ее у двери, крикнула кому-то:       — Иди сюда.       Юнги, застегивая джинсы, услышал за спиной тихое робкое «Здравствуйте». Он оглянулся — в дверях стоял мальчишка лет тринадцати, худой, глаза да уши, и испуганно смотрел на Юнги.       — Это Тэхён. Обидишь — убью, — сообщила мачеха и вышла из кладовки, втолкнув туда пацана.       Юнги без особого интереса оглядел парня. Новый родственник смутился под его взглядом и покраснел, опустив глаза. Юнги тяжело вздохнул и молча вышел за Чихе, оставив мальчишку привыкать к новому жилищу.       — Спать пока он будет с тобой, — угрюмо сообщила Чихе пасынку.       — Ага, щас, — Юнги хмуро посмотрел на нее. — Ты ж собиралась на пол его укладывать.       — Блять, не выноси мне мозги! Я все деньги потратила на него и на документы, матрац не на что покупать пока. Потерпишь несколько дней, да и худющий он, как палка, много места не займет.       — Я в подвал пока уйду.       — Никуда ты не пойдешь, — рявкнула Чихе. — Я сказала, несколько дней. Все.       Спорить Юнги было лениво, да и в школу пора. Но ключ от подвала он все же решил у Донсу взять.       День пролетел как обычно, что в школе интересного может быть? После ареста Ечжуна на районе было тихо, ни разборок, ни сборищ. Все как будто были в ожидании, да и полицейские патрули слишком часто стали заглядывать во дворы, особенно по ночам.       — Дашь ключ? — Юнги выдохнул сигаретный дым, поморщившись.       Они с Донсу сидели на кривой скамейке за старыми гаражами. Мало кто знал об этом их убежище, нормальные люди даже днем предпочитали обходить стороной эти развалины.       Донсу неторопливо допил пиво, легко смял банку и отшвырнул ее в сторону.       — Там теперь Ге Сан живет, жена окончательно выгнала его из дома.       Юнги заинтересованно приподнял бровь:       — На что живет-то?       — Мы с пацанами кормим. Кто что может, несет. Только он совсем спился, да и болеет.       — Че мне не говорил?       — Вот, говорю. Если пойдешь к нему, хотя бы воды питьевой захвати.       — Не учи.        Донсу усмехнулся:       — Ты вот нахера все еще в школу ходишь? Как маленький, чесслово… Пацаны при деле должны быть.       — Не суйся, не спрашивал.       Молчат, курят. Донсу вдруг вспоминает:       — Хосок через неделю приезжает.       — Да? — Равнодушно. Потому что неинтересно. Хосок — старший брат Донсу, но будто вообще из другого мира. Шумный, веселый, говорливый, но при этом весь какой-то правильный. Высокий и худой, ничего лишнего, ничего в глаза не бросается. Идеальный в своей неприметности. И по жизни такой же правильный. Учился неплохо, теперь вот из армии возвращается.       — Хан вернулся, — продолжает информировать о новостях района Донсу.       — Не боится? — смачно сплюнув, хмыкнул Юнги. Донсу пожал плечами.       — Сам спроси у него. Раз вернулся, значит, ничего не доказали.       Юнги брезгливо поморщился.       — Приглядывать за ним надо, пацанят малолетних на районе много.       — Тебе надо, ты и приглядывай, — отмахнулся Донсу, ему проблемы с малолетками точно не нужны.       Хан поселился в соседнем доме полгода назад и поначалу интереса ни у кого не вызвал. Обычный мужчина, лет тридцати пяти, с невыразительным лицом и подобострастной улыбкой. Ненужно всем улыбался, будто зависел от этих людей. Весь какой-то серый и безликий.       А потом его задержали. До соседей дошли слухи, что он приставал к какому-то ребенку, а тот пожаловался родителям. Но раз вернулся Хан, значит, ничего доказать не смогли в полиции.       — Ладно, пойду к Ге Сану загляну, — поднялся со скамейки Юнги.       — Совсем хреново дома?       — Да не, другое. Чихе племянника привезла, ему спать негде.       — Нормально, — присвистнул Донсу. — Получается, она тебя из дома выжила все-таки.       — Я сам. — Юнги резко мотнул головой, хрустнув позвонками, и неторопливо двинул в сторону жилых домов.       — Ну-ну… сам… — пробормотал ему вслед Донсу.

***

      Ге Сан был непривычно трезв.       — Принести тебе? — напрямик спросил его Юнги, но тот только рукой махнул. Хотел хмыкнуть, но закашлялся и, выплевывая легкие, прохрипел:       — Не лезет…       Юнги огляделся. Пацаны постарались навести в подвале какой-никакой уют, это был их тайный угол, где можно было укрыться от полиции, родителей и преследователей.       Подвал располагался в старом жилом доме, настолько старом, что ни одна техническая служба больше не появлялась здесь, а значит, никто их из этого подвала выгнать уже не мог.       Но Ге Сан за то недолгое время, что жил здесь, умудрился устроить в подвале настоящий бардак. Посреди помещения валялись какие-то тряпки, рядом пристроился распотрошенный узел с барахлом.       Несколько грязных чашек стояли прямо на полу, возле старого продавленного матраца, на котором теперь обитал Ге Сан.       Скопище мелких мошек и вонь. Юнги невольно сморщился, потому что дышать здесь было невозможно.       — Пойдем на улицу, — позвал он Ге Сана, но тот покачал головой.       — Не дойду. Мне совсем немного осталось, я знаю.       — Не говори ерунды, — нахмурился Юнги, но Ге Сан снова сделал попытку усмехнуться, отчего дыхание его прорезал сиплый хрип.       — Не спорь, сопляк. Лучше пообещай мне, что не пойдешь по кривой дорожке.       Юнги пожал плечами.       — Кривая, прямая… Какая нахер разница? Ты вот жизнь прожил вроде нормально, и деньги были, и в газетах писали о тебе, сам же показывал. А заканчиваешь эту гребаную жизнь в вонючем подвале. И кого ебет, что ты праведно жить старался?       — Тот, у кого в душе светит солнце, будет видеть солнце даже в самый хмурый день.       — Опять твой Конфуций? — хмыкнул Юнги.       — Умный мужик был.       — Ну да, наверное.       — Юнги-я, — голос Ге Сана стал тише, и даже хрип в легких будто исчез, — прошу тебя, пообещай. Ты сильный, ты защищать должен, а не нападать. А такие как Ечжун, они ведь только отнимают жизни.       Ге Сану трудно было говорить, Юнги это видел, чувствовал. Он взял учителя за руку, холодную и костлявую, и крепко сжал ее в своей.       — Я понял тебя.       — Пообещай.       — Пообещаю, а потом обману. Нахрена? Я тебя услышал.       Ге Сан прикрыл глаза от усталости и прошептал:       — Все, уходи.       Едва Юнги вышел из подвала на свежий воздух, сердце Ге Сана остановилось навсегда. Но Юнги узнает об этом только завтра.

***

      Домой в этот вечер он вернулся поздно. В квартире было тихо, и Юнги зашел к Чихе на кухню.       — Отец дома?       — А ты прям соскучился? — ехидно поинтересовалась мачеха.       — Нахрен он мне сдался. Но ты же сама погонишь меня искать его.       — Дома он, нажрался опять и дрыхнет. Есть будешь? — вопрос Чихе задала риторический, потому что все равно считала своим долгом накормить пасынка. Опять, поди, весь день голодом… Она поставила перед ним миску с лапшой.       — А племянник твой где? — без интереса, просто чтобы спросить.       — Спит уже, умаялся за день. В школу ходили записываться.       Чихе села за стол и как-то слишком задумчиво произнесла:       — А паренек умница, оказывается…       — В смысле?       — Оценки отличные у него, и неглуп, с радостью взяли.       Юнги молча доел ужин, вымыл за собой миску и отправился спать.       Тэхён лежал на самом краешке кровати, вытянувшись в струнку и укутавшись в простыню, которую дала ему Чихе вместо одеяла. Юнги хмыкнул — при такой худобе мальчишка вообще был незаметен на постели.       Он снял джинсы, аккуратно повесил футболку на вешалку, которую сам же когда-то приколотил на дверь, и улегся в постель. Прислушался. Тэхён, казалось, не дышал, лежал тихо-тихо, видимо, боясь лишний раз шевельнуться. Юнги вздохнул, закрыл глаза и сразу же провалился в сон.

***

      Ночью его разбудили странные звуки. Проснувшись с каким-то тревожным чувством, прислушался: за спиной тихонечко, стараясь быть неслышным, хлюпал носом Тэхён. Плакал, уткнувшись в подушку.       Юнги обернулся к нему, сев в кровати. В темноте ничего не было видно, и он включил тусклую лампочку над кроватью. Всхлипы мгновенно прекратились, но худые торчащие плечи, туго обмотанные простыней, судорожно содрогались. Мальчишка явно впился зубами в подушку, чтобы не издавать звуков.       Юнги не то, чтобы жалко стало пацаненка. Жалеть Юнги не умел, слабость и слабых презирал. Но эти горестно содрогающиеся острые плечи и беззвучный плач слабостью в глазах Юнги сейчас не выглядели. Не слабость это, а потерянность.       Он осторожно коснулся худой спины, которая сразу же напряглась.       — Ну, ты это… не реви.       Юнги не умел утешать, не приходилось еще. Как-то неуклюже погладил плечо Тэхёна, подумав, выключил свет и лег лицом ко все еще вздрагивающей спине.       — Ты из-за матери? — Юнги задумался на минуту и зашептал, чтобы Чихе не услышала: — У меня тоже матери нет, только отец, тот еще уебан.       Тэхён не знал, что это такое, но чей-то отец его сейчас волновал меньше всего. А вот мама… Юнги ковырнул больное.       — А тетя Чихе разве не ваша мама?       Юнги фыркнул:       — Она с отцом живет, а моя мать с крыши спрыгнула, когда мне семь лет было.       — Как это? — Тэхён, шмыгая носом, повернулся к Юнги. Лица его он не видел, да и не нужно было.       — Как, как… Залезла на чердак, вышла на крышу и спрыгнула.       — Зачем?       — Жить ей, наверное, надоело, — рассудил Юнги. Он никогда не задумывался о причине поступка той женщины. Спрыгнула и спрыгнула, значит, так суждено было.       Но Тэхён не мог этого понять:       — Разве мать может оставить ребенка? Это ведь неправильно.       — Че неправильно? Твоя вот тоже…       Тэхён помолчал, сдерживая всхлип, и прошептал:       — Моя мама не хотела. Она болела. Она никогда бы не оставила меня…       Юнги скорее почувствовал, нежели услышал, что мальчишка опять заплакал. Неумело он взъерошил его волосы, крепко сжал острое плечо и пробормотал:       — Не реви. Все равно ничего уже не исправить.       — Не буду… — прошептал Тэхён, мокрым насквозь углом простыни утирая последние слезы.       «Будет», — нерадостно подумал Юнги. Мальчишка был из другого мира, из того, в котором когда-нибудь хотелось оказаться ему, насквозь прожженному цинику, не знающему ничего о заботе и о доверии.       Там лучистые глаза любящей матери, вкусный завтрак перед школой, заботливо выглаженная рубашка; а за окном веселый щебет птиц и горячее солнце в синем небе.       Для кого-то обыденность, для Юнги — недоступная роскошь.       В том мире родители любят своих детей, а дети рыдают по ушедшей матери. Юнги плакать не умел в принципе, а уж по той женщине, что родила его, тем более.       Слезы тихого и робкого мальчишки по своей матери, маме, почему-то очень сильно задели Юнги. Может, потому, что в его мире из всех эмоций были приняты только злость и ненависть? Плакать от горя здесь считалось позорной слабостью.       Юнги, плотно сжав узкие губы, нерешительно погладил вихрастую макушку и, смутившись от неожиданной нежности, пробормотал:       — Все, спи.       Тэхён зачем-то прошептал:       — Спасибо вам.       — И вот еще… Давай на «ты», ладно?       — Ладно, — Тэхён благодарно улыбнулся, словно Юнги мог в темноте увидеть это.

***

      Наутро Юнги было стыдно за свои ночные сопли. Растрогался, будто девчонка, презрительно думал он про себя. И поэтому, когда Чихе буркнула:       — Тэхёна с собой возьми, он дорогу в школу вряд ли запомнил. — Юнги недовольно ответил:       — Сам дойдёт, не маленький.       Мальчишка разочарованно посмотрел на него своими огромными глазами, но промолчал. А Юнги захлопнул за собой входную дверь, чувствуя себя особенно паршиво.       Ощущение этой паршивости не покидало Юнги, и после второго урока он отправился в крыло здания, где располагался класс Тэхёна. На перемене здесь было шумно. Мальчишки с боевыми воплями носились по коридору, девочки жались к окнам. Но Тэхёна не было видно.       Тогда Юнги заглянул в класс. Пацан сидел за последней партой, закрыв уши руками, и что-то бормотал про себя. Юнги вздохнул и сел рядом с ним. Тэхён изумленно посмотрел на него.       — Что-то случилось?       Ничего, кроме того, что впервые в жизни Юнги было не безразлично, все ли в порядке у другого человека.       — Я торопился, поэтому не взял тебя с собой. Надо еще было заскочить кое-куда, — он словно оправдывался перед Тэхёном, а тот просто кивнул:       — Я так и подумал.