Любовник

Гаррати заносит в сторону толпы. Реальность путается, и он сам не замечает, как оказывается на своём законном месте – на трассе. Стеббинс идёт рядом. Шагают они нога в ногу, и только благодаря размашистому шагу Стеббинса Гаррати понимает, что идут они быстро-быстро, куда-то торопятся, бегут чему-то навстречу. Мысль тут же пропадает. Какие-то тонкие, но плотные нити опутывают мозг, и дёргается то одна, то другая, и Гаррати, мыча, с силой массирует виски. Нет мозолей на ногах, нет стекающего с них гноя, нет боли в подошвах, которая прежде разъедала их и передавалась всему телу, нет ломоты в позвоночнике, на самых кончиках каждого позвонка, заставляющих низко сгибаться, к самому асфальту, во время физического теста Гаррати мог прижать к полу ладони без проблем, нет прилипшей к потному телу мокрой рубашки, нет воротника куртки, который Гаррати, вопреки обыкновению, не стал приподнимать с началом дождя, куртки отца, нет крови, нет смерти, ничего больше нет, и есть одновременно всё. Картины не встают перед глазами, не успевают, застывают возле измученного мозга, и тот посылает одни только пятна, появляющиеся то тут, то там, и Гаррати судорожно оглядывается. И ощущения. То Гаррати кажется, что ему по губе прилетает ружьём, то ему кажется, что он вот-вот взлетит и упадёт назвничь, и его тут же переедет грузовик с Главным во главе, то он чувствует дыру во лбу, то он чувствует руки. Гаррати оглядывается. Сзади – никого. Только что он чувствовал руки на своей талии, касающиеся едва-едва, но чувствовал. Он знает, чьи это руки. Чувствовать их он не хочет. Макврайс ушёл спокойно, с улыбкой на лице. Гаррати чувствует такую же на своих губах. Гаррати – будто масло, которым когда-то малевал Макврайс. Масло это такого цвета, какого был цветной пластилин после того, как маленький Гаррати слепливал все куски воедино, собираясь добиться цвета радуги. Цвет получался тем, что оставляли после себя на дороге Идущие, коим совсем не здоровилось. Гаррати – этот цвет. Гаррати – затвердевшая краска, которой не поможет ни один растворитель, которая засохла пятном на палитре и теперь останется там навсегда. Палитра – Прогулка. Каждый Идущий оставил свой след. Каждый участник иссох. Каждого участника смыли, утащили, дели неизвестно куда. Остался только он – Гаррати – и Стеббинс. Стеббинса смешивают с Гаррати строительной кистью, и он тоже становится этим уродливым цветом. Остались только они. Гаррати уверен, что в шею ему дышат, что тыкаются носом в плечо, и идёт Гаррати спиной вперёд или назад – разницы никакой. Руки его достают так и так. Он не хочет. Он хочет чувствовать девичьи руки Джен, о, Джен, его любимая Джен, её голубой шарф, увидь Гаррати сейчас звезды – для каждого мушкетёра нашёл бы свою и говорил бы с ними. Нет, ничего Гаррати не понимает. Конечно, не понимает, не понимал с самого начала. Его язвительность обострилась после того – последнего – спасения, все мушкетёры оказались оторваны друг от друга, и в спину каждого дышала смерть. Дышит и сейчас. Гаррати не вынесет. Гаррати не переживёт. Гаррати просто упадёт. Он обгоняет Стеббинса. Стеббинс обгоняет его. Кролик. Кажется, вытяни Гаррати руку – почувствует шрам на чужой коже. Рука остаётся болтаться совсем не в ритм телу. В лицо Гаррати кто-то дышит, кто-то кладёт руку на его шею, кто-то целует его, а Гаррати чувствует щетину, которая делала и без того взрослого на вид Макврайса ещё старше. Старше он казался из-за глаз. Гаррати не помнит их цвет. Кажется, серые. Они были взрослыми, повидавшими всякое, о чём мельком и не мельком успел упомянуть Макврайс. Гаррати даже не чувствует себя отвратительно. Он вообще себя не чувствует. Будто оказался в пещере, и огромные валуны валят с высоты уже так давно, что Гаррати привык. Толпа, эта Богиня, наблюдающая за своим подношением, ликует. Она в бешенстве. Её широкий рот извергает тысячи голосов, кричащих наперебой. Кажется, слышен выстрел. Гаррати не уверен в том, что ему не показалось. Гаррати не уверен в том, что это не воспоминание о последней пуле, о последней жертве Прогулки, пока – последней. Гаррати – следующий. Скоро собрание мушкетёров будет официально открыто, скоро они свидятся. Гаррати моргает, пытаясь сбросить пелену перед глазами, надеясь, что ощущение тела, жмущегося к его спине, пройдёт. Гвендолин убежит в Дикие леса, если отец не разрешит Белому Рыцарю взять её, облапать её сказочное тело и отдрючить до потери сознания. Потеряй Королева Фей сознание – получит предупреждение. Останься лежать – второе. Не встань, не возьми себя в руки, не отгони наваждение сильных ладоней – Королевство останется без Королевы. Король это допустит. Чего он может? Пойдёт он против правил, которые сам создал? А может, Гвендолин – внебрачная дочь, и о ней можно будет забыть со спокойной душой? Может, Гвендолин была приманкой для Рыцаря, той, ради кого он и должен был совершать все свои бесчисленные подвиги? Его любовницей. У Гаррати тоже когда-то была любовница, в прошлой жизни, в мезозойскую эру, у неё были волосы до талии и упругая, так удобно ложащаяся в мальчишескую ладонь грудь, словно для него одного и предназначенная. Только не Макврайс. Только Макврайс, кажется, уже давно решил, что Гаррати – его любовник. Когда они об этом говорили? Года три назад? Гаррати машет головой, и одеревеневшее тело рвётся за ней в разные стороны. Четыре. Четыре года назад. Тогда Макврайс дал Гаррати знать. Гаррати не думал об этом пару лет точно, а сейчас, со смертью Макврайса, это навалилось внезапным свинцом на его бедную, страдающую голову. Гаррати машет рукой, пытаясь отбиться от прикосновения. Фантомная ладонь сжимает его собственную, слева становится холоднее, слева приходит порыв ветра, и на правом плече Гаррати оказывается вторая рука. Его прижимают к себе на мгновение – Гаррати не сбавляет шаг. Мгновение затягивается. Прижимают чуть сильнее – и свобода, как ни бывало этого объятья. Гаррати проходит руками по всему своему туловищу. Ничего. Ничего такого, чего там быть не должно. Он принадлежит сам себе. Никто на него не посягает. Некому. Больше – некому. Одна опасность грозит Гаррати – предупреждение. Вторая, третья – предупреждение, предупреждение, четвёртая – смерть. Всё нормально. Всё как всегда. Гаррати шумно выдыхает. Гаррати продолжает идти. Только бы не до звёзд и луны. Там его поджидают. Гаррати хочет увидеться, не хочет, хочет сжать чужие плечи, потрясти со всей силы и обнять, обнять надолго и свернуться в позу эмбриона. Это про Джен. Окажись Гаррати у созвездия Скорпиона – мысленно приписанного Макврайсу – растерялся бы. Макврайса он помнит, кажется, лучше, чем Джен, потому что рук Джен Гаррати касался около месяца назад, а пытался схватить уходящего к толпе Макврайса вот-вот на днях. Макврайс то ли зовёт отдать злополучный долг за спасённую жизнь, то ли подзывает к мушкетёрам, то ли смеётся, то ли Гаррати просто сошёл с ума и ему мерещится всякое – какая уже разница? Он умрёт. Может, тогда поймёт хоть что-то. Слишком много червей-вопросов роится в его черепной коробке сейчас. Но скоро придёт освобождение. Его руку снова сжимают. Гаррати резко смотрит в сторону – силуэт тут же размывается, оказывается впереди, машет ему, зовёт, зовёт, зовёт. Гаррати должен подойти. Вдруг силуэт даст хоть какой-то ответ? Может, он скажет, почему кролик-Стеббинс так зацепился за тему плотских отношений Гаррати с матерью? Может, он скажет, почему не мифическая, прекрасная Джен преследует его так навязчиво, а Макврайс? Может, он скажет, отчего Макврайс не отстанет, чего он прицепился, почему продолжает играть даже после того, как ушёл, как отстал насовсем? Не выходит успокоиться. Дыхание у Гаррати горячее, судорожное. Он издаёт тихий, мученический стон. Его целуют в висок, ему что-то шепчут, его обдаёт холодом, его плечо утешительно треплют, его успокаивают, пытаются, но не выходит, ни у кого уже не выйдет. Успокоится Гаррати только тогда, когда окажется частью Звёздной Ночи, станет её пятном, когда рассыпется в межзвёздную пыль, заполнит собой пространство созвездия Пита Макврайса и всё ему выскажет. Вот тогда душа Рэя Гаррати и будет спокойна. Но сначала он должен добраться до силуэта. Как бы быстро не шёл Гаррати, силуэт уходит всё дальше. Ничего, Гаррати его догонит. У него ещё есть силы, какие-то силы, подпитываемые рукой, гладящей его спину, и их Гаррати хватит, чтобы разобраться со всем, что навалилось на него за целый век, который идёт эта Прогулка, самая долгая Прогулка в истории. Гаррати всё поймёт. Гаррати сможет понять.