Гончая и бродяга

— И что вот я ему должен был ответить? Блять!.. Тсукури пнул камешек под своей правой ногой так, что тот отлетел с громким звоном, он нахмурил брови и скривился, — Господин Итачи, все хорошо, только меня пиздят папочка с мамочкой? Он сам-то доехал, что спросил? Дейдара рыкнул, перемещаясь быстрыми шагами из стороны в сторону, выхаживая, как маятник. Сбоку, сидя на качелях, располагался Хидан, на его лице не было ничего, кроме абсолютного спокойствия, которое ему даже изображать не приходилось, наполовину опустошенная банка из-под пива дополняла эту картину. Рядом с точно такой же миной стоял Сасори. — И что ты в итоге ответил? — Что подрался. Хидан громко рассмеялся, обнажив ряд белых зубов с острыми клыками. — А точнее, — он не переставал хохотать, пытаясь выговорить предложение, — что тебя отпиздили. Ну серьезно, Дей, ты такой тощий и костлявый, что тебя даже семилетняя девочка на лопатки уложит без проблем, а ты еще говоришь, что подался с кем-то… Да кто вообще в это поверит? — Мацураши снова отхлебнул из алюминиевой банки и покачал головой, представляя, как его друга избивает первоклассница. — Да иди ты, — Тсукури цокнул языком, — Итачи-сан поверил. Даже заумную речь прочитал о том, что так делать нельзя, и почему… — Нельзя, потому что тебя в любом случае побьют, — тут к диалогу присоединился Сасори. Дей устало закатил глаза. — Рот закрыл, — прошипел юноша, скрестив руки на груди. На самом деле, когда он пытался выдумать для Итачи-сенсея какую-то ложь, которая бы звучала хоть немного правдоподобно, то действительно начал паниковать. Думать надо было оперативно, чтобы у историка не было времени хоть что-то заподозрить, однако ничего, кроме глупого варианта «подрался», в голову не приходило. Тсукури запомнил, как взлетели вверх тонкие учительские брови и как распахнулись глаза, а губы сжались и превратились в бледную линию. Затем плечи Учихи опустились с глубоким выдохом, и началось… Он говорил о неподобающем поведении, говорил и о том, что это может опозорить школу, говорил о престиже и о вежливости. Но более всего он говорил о безопасности. «Вы могли пострадать, а точнее, вы пострадали. И я не говорю о том, что синяк на лице — это хорошо, однако вы могли получить более серьезные раны. Чем вы думали? А если бы удар пришелся в глаз?» Когда Итачи сказал слово «разочарован», то Дейдара почувствовал, как в глотке что-то дернулось. Он хотел сказать, что это была совсем не драка, но вовремя себя остановил. Какое мужчине перед ним вообще дело до того, что происходит у Тсукури в семье? Все равно он ничем не поможет. Ему станет плевать ровно в тот момент, когда он узнает об этом. Дей почувствовал, как у него дернулся глаз. Нет. Говорить нельзя никому. Осталось потерпеть год, и все будет хорошо, он сбежит, уедет, и никто больше до него не доберется. Никто не посягнёт на его здоровье. Телефон в кармане громко булькнул, обращая на себя внимание и Дея, и его друзей. — Работа, — Тсукури прикрыл глаза, затем прошел пару шагов, поднял сумку с земли. Сасори посмотрел на него с усталым осуждением и немым, но таким громким и ярким отчаянием, что по позвоночнику Деидары побежали мурашки.

***

Кондиционер в помещении громко и отвратительно шумит, хотя температура на улице в некоторые часы падает ниже нуля. Дей зябко ведет плечами и выдыхает, перехватывая древко швабры в окоченевших руках. Пульт от этого отвратительного изобретения человечества сломался еще пару месяцев назад, а просто выключить чертову машину не представлялось возможным (как и сбить её со стены), поэтому Тсукури просто смирился, нахохлился, как воробей, и принялся за уборку. Наушник в правом ухе периодически так и стремился выпасть и повалиться на пол, предупреждая об этом затихающей в некоторые моменты музыкой. Очередная песня из плейлиста юноши закричала и завыла резкими нотами. Выставка Тоби оказалась продлена еще на пару недель, что вызвало в сердце Дейдары глубочайшее уныние, потому что желание подростка видеть этого странного мужчину за прошедший месяц не просто упало до нуля, но перешло в отрицательные единицы измерения. Дей поджал губы. Зал, который был выделен под импрессионизм, освещался яркими белесыми лампами настолько хорошо, что можно было увидеть каждый штришок этой мазни, не вызывающей в Дейдаре ничего, кроме отвращения и непонимания. Но от безделия и периодически накрывающего его одиночества Тсукури был вынужден рассматривать их. Вглядывался он иногда настолько пристально, что сам боялся, ведь некоторые стилистические решения начинали казаться ему весьма интересными, а некоторые — нестандартными и уникальными. Конечно, большинство картин он до сих пор считал высшей степенью унылости и бездарности. Работа «Дно» до сих пор казалась ему довольно странной и ужасающе серой. Интересной чертой были названия всех произведений, они состояли лишь из одного слова, и эта вкрадчивость в определенной степени дополняла каждую из них. Единственной работой, которая вызвала у Тсукури хоть какие-то положительные эмоции, стала картина «Свет». Не сказать, что она была очаровательной, вот только в ней угадывался очень аккуратный и тонкий женский образ, мягко переливающийся золотым с вкраплениями фиолетового. Только эта картина могла похвастаться уникальным стилем, больше характерным для иконописи, чем для какого-либо другого вида искусства, однако не полностью соответствовавшем. Так, фон, на котором изображались грозовые тучи с молниями, пронизывающими их, был написан до безумия реалистично. Тсукури мотнул головой. Нет. Ни одно полотно Тоби не заставит его выразить даже малейшую положительную эмоцию к этому психопату. Простого и лаконичного «неплохо» будет достаточно. Дверь в главном холле хлопала с периодичностью примерно раз в десять минут, а с каждым таким хлопком в помещение залетали отнюдь немаленькие порции холодного воздуха. Это заставляло Тсукури покрываться мурашками и жалеть о том, что он решил сегодня надевать не две (или даже три) кофты. Юноша пошел выливать ведро с грязной водой, затем вымыл руки, от чего они задубели еще сильнее, и направился в главный зал. Наблюдать за посетителями этого дурдома была в высшей степени забавно. И дело было не только в их разнообразии. Откровенно говоря, Дейдаре больше всего нравилось смотреть за тем, как люди силились понять некоторые произведения. Их лица буквально на секунду приобретали вид пугающей глубины, прежде чем окраситься эмоцией не менее сильного разочарования. Конечно, так было не всегда, но именно в такие моменты Дей осознавал, что для некоторых людей мир высшего искусства навеки останется закрытым. С другой стороны, с плохо скрываемым высокомерием он смотрел и на тех, кто с выражением наивысшей одухотворенности пялился на картины выше названного Тоби, всматривался голодно, словно хоть что-то в этой жизни понимал. Сейчас Дей как раз смотрел на такую девушку, которая уже минут пятнадцать грызла своим взглядом огромное полотно. «Ничего она не понимает», — пронеслось в голове юноши. Загадкой для него было то, как можно пятнадцать минут всматриваться в одно и тоже, вести взглядом и цепляться так, как рука цепляется за необработанное дерево. Только заноз нахватаешься, и никакого удовольствия. После нескольких минут раздумий, Тсукури выдохнул, перехватил швабу в руке и повернулся. Замер. Сначала перед его глазами оказалась донельзя знакомая бледная шея, обернутая в выглаженный и острый ворот рубахи, затем — тонкий и аристократичный подбородок, а потом — суровый взгляд ониксовых глаз, в глубине которого в очередной раз отразилось легкое и усталое непонимание происходящего. Из глотки вырвалась пара сухих звуков, которые так и хотели сложиться в бранное слово, однако Тсукури вовремя закусил щеку, закончив лаконичным: — Блин! Очередной тяжелый вздох от человека напротив не заставил себя долго ждать. — Оладьи, Дейдара, оладьи. Тсукури поджал губы и поспешил разорвать зрительный контакт, уставившись куда угодно, только не в черные агаты напротив. Родинка на шее мужчины стала просто отличным объектом для разглядывания. — Здравствуйте, Итачи-сан, — запоздало обратился Тсукури и сжал деревяшку в руках покрепче. Только ее наличие, как объекта, за который можно держаться, хоть немного успокаивало подростка. — Что вы тут делаете? «Идиот!» — тут же пронеслось в голове. Тсукури в отчаяние сжал зубы. Да, интересно, что же он тут делает? Зачем люди приходят в картинную галерею, Дейдара? Конечно, чтобы купить продуктов на неделю, ты прав! Юноша пару раз хлопнул глазами. А родинка довольно забавной формы. Если подрисовать еще восемь черточек, то получиться очень даже неплохой паук, ну а если еще шарик снизу — морда Микки Мауса! — Здравствуйте. Посмотреть на картины, — с какой-то откровенной серьезностью выдал Итачи. Сейчас он забавно хмурился (скорее всего), однако разглядывать пятно на шее учителя оказалось для Дея куда более приятным занятием, чем смотреть историку в лицо. Гусеница, это гусеница! И плевать, что она какая-то слишком короткая, подумаешь, хвост отрубили… Или голову? Не суть! — Дейдара, вы меня слушаете? На этот раз посмотреть в глаза пришлось. — А? — выдал юноша, в очередной раз внутренне поморщившись от этого стерильного «вы». — Ой, простите, точно. Зачем же люди еще приходят в галерею… — улыбнулся подросток. Тут несколько залов, сейчас работает только три. В одном проходит выставка импрессионизма, в другом — скульптурная, а еще есть серия религиозных работ в третьем зале. — Вы тут работаете? — Итачи нахмурился, рассматривая главный холл и расстегивая аккуратное пальто темно-серого цвета. — А это так заметно? — Дей снова неловко улыбнулся. Хотелось сбежать, закрыться в подсобке и не выходить оттуда никогда, но проблему это не решит, а посему придется держать оборону здесь и сейчас. — Знаете, в моем возрасте деньги лишние деньги никогда не помешают, — юноша думал, что сейчас ему придется отстаивать свое право на работу, как на законное изнеможение самого себя, однако учитель лишь молчаливо кивнул и отправился в раздел с религиозными работами. Дей молча последовал за ним, хотя в этом не было совершенно никакой необходимости, и швабра в его руках Тсукури совсем не смущала. Пусть посетители думают, что это перфоманс. — Не думал, что вам нравится современное искусство, Итачи-сан, — Дей поджал губы и остановился рядом с мужчиной, который с тихим интересом рассматривал полотно напротив. — Не сказал бы, что я сильно люблю такое, просто мне, как историку, интересно, как эпоха влияет на восприятие людьми определенных сюжетов, — Итачи приподнял очки и наклонился, всматриваясь в работу напротив. Дейдара переступил с ноги на ногу, припоминая, что изображено на картине. — Это вариация на картину «Обращение Савла» Караваджо, — Дей поджал губы, затем увидел заинтересованный взгляд мужчины и продолжил. — По крайней мере, мне так кажется. Лошадь здесь, конечно, больше «Маяковская», в оригинале в падении был изображен сам апостол Павел, однако сюжет похожий. Хотя я не понимаю, почему это так… — Это переломный момент в жизни человека, — наклонил голову Итачи, — а падение — самый яркий способ отобразить это. — Да я не про апостола, а про лошадь, — закатил глаза Дейдара. — Для Павла же переломный момент, не для его лошади. — Если рассматривать лошадь, как способ отобразить бег времени и его неумолимость, а её падение — как остановившийся момент, который изменяет саму цель жизни Савла… — Итачи изменил наклон головы, нахмурившись. — Или, если смотреть на нее, как на образ красоты и правильности его старого мира, который сейчас терпит крах… — мужчина пару раз стукнул пальцами по подбородку, вычерчивая невидимые линии по всей картине. Тсукури моргнул и потупил взгляд, в его голове что-то заскрежетало и завертелось. Слишком сложно. От современного искусства, конечно, можно было ожидать чего угодно, и классическим натюрмортом, на котором «каждая ебанная брюква что-то значит», тоже эту работу было не назвать. И все же, Деидаре казалось, что Итачи-сан мудрит с задумкой картины слишком сильно. — А если проще? — Дей перевел глаза на историка, наткнулся на вопрос в ониксовых глазах и продолжил. — Как там писал Маяковский? «Каждый из нас по-своему лошадь»? Итачи моргнул пару раз, а затем посмотрел на подростка так, словно видел его впервые. — И каждый может ошибиться, — Дейдара заметил, что мужчина сухо улыбнулся, а затем повернулся обратно к картине. — Пусть будет так, — он помолчал еще пару минут, всматриваясь в картину. — Не думал, что с вашей любовью к истории, которая просто превышает все допустимые в этом мире границы, вы увлекаетесь МХК. — Увлекаюсь? — парень поставил швабру в угол, все перфоманс окончен, кто не успел посмотреть, сам виноват. — Я довольно посредственно знаю ее. Да, я люблю искусство, и мне интересно, как оно меняется, но не стоит утверждать, что я хорошо знаю его. — И поэтому вы внезапно вспомнили именно эту картину, а потом первично проанализировали за пару минут? — мужчина вскинул брови в насмешливом удивлении. — Я же не в первый раз вижу эту картину. — Некоторые даже увидев в десятый не смогут сориентироваться. — Вы льстите мне. — Терпеть не могу лесть и ложь. На секунду Дейдаре даже показалось, что он поверил словам учителя. И он совсем не понимал, нравится ему это или нет. Услышать комплимент было приятно, но возможная его обманчивость пугала почти в той же степени, может даже больше. Тсукури сделал пару шагов вперед, затем — опасливый и короткий шаг назад, а затем — еще несколько вперед. Мимо него разлеглось вальяжное полотно с аккуратными выписанными украшениями и вышитыми подолами. Тсукури повернулся на него и поджал губы, выдохнул смахнул челку с левого глаза. — «Любовь земная и небесная». Оригинал принадлежит руке Тициана, но эта работа… Картина южного возрождения в стиле северного, — парень нахмурился, — чем-то похоже на гиперреализм, но это не он. Видите, как выписана бляшка на ремне этой девушки? И эти рукава. Очень-очень мелкая работа, — юноша усмехнулся, скрестив руки на груди. Итачи молча встал сбоку, снова наклонил голову, сменяя поочередно ракурсы. Было в этом движении что-то неестественное и откровенно птичье. Глаза мужчины словно могли смотреть только в одном направлении, поэтому для того, чтобы менять поле зрения, он перемещал всю голову. — В оригинале это одна и та же девушка, — историк перевел на Тсукури свои темные глаза, быстро провел языком по пересохшим губам. — Здесь она тоже одна и та же, — Дей всмотрелся, закрыл левый глаз, затем открыл его и что-то сопоставил в голове, — Ага. У них разный цвет волос, стрижка, у одной даже татуировки есть… Но это один человек, ну или разные его вариации, как вам будет удобнее. — Еще и теорию мультивселенной сюда приплетёте? — Итачи почти весело усмехнулся, но взгляд его был поразительно серьезным. — Опять усложняете… Тсукури переходил от одной картины к другой, он казался поразительно заинтересованным в том, что говорил. Точнее, он был заинтересован. Итачи следовал за ним робкой тенью, периодически вставляя какие-то фразы, с легкостью переговариваясь с юношей. Сейчас они общались с такой простотой, что это казалось поразительной игрой, развлечением. И легкая печаль в глазах Итачи была для Дея совсем незаметной. Мальчишка мог бы добиться столь многого, если бы в нужный момент он просто выбрал нужное направление. Упущенное время, настолько ценное и настолько необходимое ему самому. Итачи понял, что выбрал не тот путь только в тот момент, когда отступить для него означало порвать отношения с родителями и семьей. Быть ненавидимым родственниками или пойти против собственных принципов? И сейчас он видел, как человек, который стоит перед ним, собирается совершить похожую ошибку. Итачи сжал ключ в кармане пальто, ощупывая подушечками пальцев бороздки на нем. Он не мог никак характеризовать выбор Тсукури, потому что знал того меньше полугода. Осуждать юношу было бы вершиной глупости для него. Итачи оставалось только выдохнуть и смириться с собственным чувством беспомощности. Погрузившись в свои раздумья, мужчина не заметил, как где-то в глубине коридора промелькнула еще одна фигура. Парень в маске усмехнулся и прошел в зал со своими работами, уделив паре незначительное, на первый взгляд, внимание. Хорошо, что Итачи не узнал его. Плохо, что тот узнал и историка, и неугомонного мальчишку рядом с ним.