Сорок девятый

Тики заканчивает и вытаскивает пальцы из тела младшего книгочея. Его правая ладонь покрыта кровью. Он удобно укладывает безвольное тело на кровать, а потом прощупывает пульс на шее Лави и удовлетворяется, только когда слышит тихие мерные удары крови сквозь кожу. Пульс слабый, но ровный. Он тянется за пачкой сигарет к прикроватной тумбочке и чиркает спичкой, прикуривая. Тики Микк держит белый фильтр сигареты, оставляя на нем ржавые отпечатки пальцев. Тики выдыхает дым, глядя на распростертое перед ним тело их пленника, и думает, что он хотел бы, чтобы младший книгочей оставался в сознании чуть дольше. Не чтобы и дальше смотреть на его боль, а… «Но если не для этого, тогда для чего?» – спрашивает он сам себя и не находит ответа. Чушь какая-то. Он тянется к форменной куртке Лави, валяющейся рядом с ним на простынях, и подцепляет пальцами круглую серебряную пуговицу. Тики тянет ее вверх, чтобы оторвать, но в последний момент передумывает, оставляя на месте. Кевин Йегар, Дэйся Барри, Чалкер Лабон, Казана Рид, Суман Дарк, Аллен Уолкер – все экзорцистские именные пуговицы в его коллекции, за одним досадным исключением, принадлежат мертвецам. Лави, лежащий перед ним без сознания, жив. И у Тики нет ни малейшего желания его убивать. – Удовольствие и в полутонах, да? – задумчиво спрашивает он самого себя, сидит еще некоторое время, потом тушит окурок в фарфоровой пепельнице на прикроватном столике. Он поднимается, чтобы уйти, но прежде тянется рукой к пленнику и очерчивает контур его лица почти невесомо и нежно – лоб, веко, скула, губы. – Буду ждать, когда ты придешь в себя. С тобой интересно. Он покидает комнату-тюрьму младшего книгочея и идет по коридорам поместья Тысячелетнего Графа. Белые лестницы тонут в стелющейся по каменному полу темноте, стрельчатые окна парят в черной дымке, пропуская сквозь стекла бледный утренний свет. Тики Микк спускается в малую гостиную, где за круглым столом сидит Шерил и читает газету. На столе – изящная кофейная пара фирмы «Веджвуд» на одну персону. – Чья кровь? – меланхолично спрашивает Шерил. – Ученика книгочея. Спасибо, что предложил мне кофе, – отвечает Тики и опускается рядом с братом на стул. Шерил делает знак прислуге, и через минуту на столе появляется вторая чашка.   – Может, хоть руки помоешь? – брезгливо спрашивает он. – Надеюсь, ты не убил его. – Надеешься? – Да. Сам Книгочей мертв. Хотелось бы стрясти информацию хотя бы с его ученика. Может, он скажет что-то полезное, если узнает, что остался теперь один, и если начать его снова пытать.   – Как это произошло? Когда? – Акупунктурное иглоукалывание остановило его сердце несколько минут назад. Хитрый старик сделал это сам и бросил парня в наших руках. Тики хмурится, он не верит в такие невероятные совпадения и повороты судьбы. Он думает, что учитель и ученик спланировали какой-нибудь хитрый побег, но потом вспоминает лицо Лави, когда тот обратился к нему за помощью. Тики считает себя достаточно хорошим игроком в покер, чтобы различать блеф. – Я уже такое придумал, ему и не снилось, – продолжает мечтать о пытках Шерил. – Сначала мы... – Не стоит, – обрывает его Тики. – Ммм? Чего-чего? – Шерил Камелот расплывается в неприятной улыбке. – Снова не даешь играть в свои игрушки? Тики не комментирует ремарку брата, он только показывает ему еще раз ту руку, на которой уже высохла кровь Лави, и говорит:   – Мы только что договорились. Он согласен ответить на твой вопрос. – Приведи его!  – Позже, – возражает Тики Микк, но, зная нетерпеливую натуру брата, добавляет. – Как только придет в сознание. Когда Тики снова заходит в комнату Лави, он ловит себя на мысли, что думать, будто у них в поместье вообще есть комната Лави – немного абсурдно. Однако его внутренний голос подсказывает: но ведь вы не совсем враги? Особенно теперь, когда в Лави не осталось ни грамма экзорциста и он от пяток до кончиков волос снова книгочей. В прошлый раз книгочеи писали Историю, будучи на стороне Ноев. Так почему бы теперь Лави не остаться с ними? Вряд ли вернуться в Черный Орден будет возможно для него. Теперь его, отсутствовавшего так долго, вернувшегося без повреждений и добровольно отдавшего свое оружие, наверняка посчитают предателем. А потом Тики вспоминает про мертвого старика и понимает, что пусть даже не они лично убили Книгочея, Нои напрямую причастны к его смерти. Он вспоминает необузданный затапливающий гнев, который завладел Лави на крышах в Эдо. Тогда тот думал, что Тики убил его друга Аллена Уолкера. Смерть старика Лави, конечно, им не простит, он поспешит убраться вон, как только придет в сознание, если не кинется на них с голыми руками, желая прикончить. С этими мыслями Тики Микк толкает незапертую дверь в комнату и обнаруживает, что рядом со все еще бессознательным телом их пленника сидит насупленная Роад Камелот. – Ты здесь и все еще «здесь»? – говорит Тики, имея в виду пространство, которым управляет его племянница. – Я думал, вы проводите время вместе. – Я тоже думала, что мы будем, но я не могу попасть внутрь его сознания. – Как так? – Не могу найти путь, – расстроенно объясняет девушка. – Как будто мир Лави исчез. – Звучит неприятно. – У меня тоже портится от этого настроение.  – Ну раз не можешь, иди поиграй где-нибудь еще, – говорит ей Тики, выпроваживая племянницу из комнаты. Роад гнусно хихикает и встает с кровати. – Смена караула? Я все про тебя знааааю, Тикиии, – нараспев произносит она. Тики Микк не поощряет ее развивать эту тему, он не хочет знать о себе то же самое, что знает о нем Роад. Он понимает, что она имела в виду, когда говорила «мир Лави как будто исчез», когда спустя пару дней Лави открывает глаза и дарит ему самый спокойный в мире и безразличный взгляд. Тики достаточно раз видел, как Четырнадцатый захватывает сознание Аллена и делает из него совершенно другого человека. Глядя на Лави сейчас, он уверен, что с ним произошло нечто подобное. Есть только один способ проверить это наверняка.   – Твой старик мертв, – говорит ему Тики Микк вместо приветствия и ждет, что ученик книгочея взорвется от эмоций.     Лави говорит: – Я знаю. И больше ничего. – Что теперь? – спрашивает Тики. – Теперь, когда он умер, я вступил в права книгочея, унаследовал и обрел его память о скрытой Истории мира, – отвечает он. – Мы очень вовремя для тебя заключили нашу сделку. – Когда ты ее заключал, знал ты не так много, – напоминает ему Тики таким тоном, будто Лави еще может отказаться. Но Лави, кажется, не переживает об этом. – Ничего страшного. Тики уверен, что привычный ему Лави и отреагировал бы иначе на новость о старике, и различил бы звучание некого участия в интонациях Ноя. Новый Лави не различает тонких проявлений человеческих эмоций и явно имеет большие проблемы с эмпатией.   Тики вздыхает с долей сожаления и спрашивает, чтобы получить окончательное подтверждение своих догадок:  – Значит… Лави мы больше не увидим? – И да, и нет, – пожимает плечами новый Лави. – Мне сложно объяснить тебе, как я это ощущаю, но ты прав, имя Лави – теперь перевернутая страница. – Роад расстроится. – Мне жаль, – отвечает Книгочей, но тон его и выражение лица говорят о безразличии. – Как тебя зовут теперь? – Теперь у меня нет имени.   Когда они оба входят в огромный обеденный зал, там уже накрыт стол на 13 персон. И стоит им войти, Вайзли, Мудрость Ноя, оказывается на ногах практически сразу, чтобы предупредить семью:  – Это не он! Но еще через мгновение Вайзли утверждает обратное, правда, на этот раз с меньшим энтузиазмом: – Или он.   – Или все-таки нет? – вместо приветствия подхватывает не-Лави, и Тики может поклясться, что у того никогда не было таких насмешливо-холодных интонаций. – Или да? Что скажешь, Мудрость? Мудрость молчит. – Господа Нои, – кивает в знак приветствия не-Лави. История о том, что в прошлый раз книгочеи были на стороне Ноев, всегда казалась Тики немного абсурдной, теперь же, глядя на новую версию Книгочея, он верит, что кто-то такой мог бы делить с ними если не взгляды, то хотя бы обеденный стол. Тики вспоминает, как Лави вместе с другими экзорцистами, достигнув купола Ковчега, буквально заставлял себя сесть за один стол с одним Ноем. Новый Лави просто опускается на оставленное для него место напротив Шерила, не придавая этому действию никакого значения. – Значит, ты наконец готов поговорить? – начинает разговор Шерил. – На своих условиях – я отвечаю на один вопрос, и Гниение Ноя отступает. И когда Шерил согласно кивает и машет рукой, побуждая его скорее перейти к делу, он внимательно смотрит тому в глаза и спрашивает: – Напомни, о чем ты хотел спросить? Об отношениях Графа и Четырнадцатого? О том, кто такие Мана и Неа? Или какие именно отношения были между Роад Камелот и Четырнадцатым? Тики чуть не давится сигаретным дымом и смотрит на Лави с долей восхищения. Нейтральный тон в голосе Книгочея скрывает подвох, как лишний валет в рукаве при партии в покер. И Тики как опытный игрок ловит рыжего шулера, но молчит, оставляя эту партию на брата. На самом деле он знает, что они проиграли еще до того, как Шерил делает свой ход. Привыкший получать абсолютно все желаемое и в любых количествах Шерил делает свой выбор еще до того, как действительно успевает задуматься над списком вопросов и условиях их с Книгочеем сделки.  Биографическую справку об отношениях Четырнадцатого и Роад Камелот Лави зачитывает так, словно сообщает прогноз погоды. Тики кажется, что на обратной стороне век у него встроен экран, по которому бежит текст. Голос Лави настолько монотонный и невыразительный, что не будь эта часть истории о Роад – драгоценной дочери Шерила, тот уже наверняка бы заснул. Новый Книгочей завершает свою информационную справку, и Тики Микк всерьез думает, не допустил ли он большую ошибку, забрав у него Чистую Силу. Новый и старый Лави отличаются слишком сильно. Тики поднимает взгляд на их пленника, и Книгочей ловит его и подмигивает в ответ. Всего на мгновение в его глазах мелькает знакомое Ною озорство Лави и быстро гаснет, когда тот поворачивается к Шерилу. – А теперь… – начинает Шерил, когда остается удовлетворен полученной информацией. – А теперь Гниение убирает свое влияние на меня, – перебивает его Книгочей. – Не так быстро, теперь я хочу услышать историю о Тысячелетнем Графе и Четырнадцатом. – У тебя был только один вопрос, Шерил, – качает головой Книгочей. – Больше я ничем не могу помочь.  – Я – Желания Ноя, – начинает злиться Шерил Камелот. – Я всегда получаю именно то, что хочу, и в любых количествах. И ты будешь подчиняться мне. Но его распаляющаяся злость ничуть не пугает Лави. Не-Лави, напоминает себе Тики. – Не в этот раз. Мой учитель всегда исповедовал принцип непричастности и всегда лупил меня, если видел, что я вмешиваюсь в ход Истории. Теперь наконец, осознавая, какой властью он обладал, я понимаю, почему он был так строг в этом вопросе. Я восхищаюсь его выдержкой и мудростью, но, в отличие от него, я молод, поэтому его мудрости у меня может не найтись. – О чем ты болтаешь?! – натурально звереет Шерил.   – Книгочей записывает Историю от сотворения мира, хранит и передает свою память. Но ведь Историю можно не только записать, ее можно стереть. Например, сделать вид, что с самого сотворения мира было не двенадцать, а одиннадцать апостолов. И тогда память Ноя покинет одного из вас и больше не пробудится. И я устрою сюрприз, кого именно вам будет не хватать. – Ты угрожаешь семье Ноя? – Нет. Я предупреждаю семью Ноя, – легко парирует Книгочей. И добавляет. – С Роад Камелот у нас уже однажды была честная сделка, что насчет тебя, Шерил? «Это флеш-рояль», – меланхолично думает Тики Микк и выдыхает сигаретный дым. – Уходи, – после короткой паузы рычит Шерил. – Фиддлер, сделай то, что он просит. Книгочей поднимается с места, он наконец чувствует, как затянувшаяся болезнь отпускает его. Как слабость покидает его тело, как движения приобретают прежние легкость и силу. Это похоже на магическое выздоровление, и спустя минуту ему уже кажется, что он никогда не был заражен. – Раз наша сделка завершена, Роад откроет для тебя портал куда угодно, чтобы ты убрался вон как можно скорее, – добавляет Шерил, желая избавиться от общества книгочея. Тики усмехается про себя, втайне восхищенный тем, как ловко и метко у рыжего книгочея вышло обойти Шерила. Его брат всегда принимал поражения с большим трудом. Не-Лави вежливо улыбается и напоминает: – Мы не враги, Шерил. Просто держи в голове мысль, которую я озвучил. Не-Лави встает с места, мажет взглядом по всем присутствующим и останавливается на Тики. Тики Микк отвечает ему вопросительным изгибом брови. – Проводишь? Тики тушит сигарету о дно белой фарфоровой чашки и под неодобрительный взгляд брата поднимается с места. Из зала они уходят вместе. Они идут по коридорам поместья друг за другом, и, глядя в спину этого нового Лави, Тики понимает, что вся эта ситуация приводит его в смятение. Такое редко случается в его жизни. Но обновленный и отстраненный Книгочей с лицом человека, которого Тики, казалось, знал, и то, как новый Лави легко ориентируется в сложных и запутанных коридорах сюрреалистичного поместья Графа, – все это вполне способно выбить его из колеи на пару часов, в конце концов решает Ной.  Ясно в этой ситуации было одно: Нои раз и навсегда забрали у Ордена двух экзорцистов, но лично он забрал у Аллена Уолкера близкого друга. Это звучало гораздо более худшей из перспектив. – Черт, малыш сожрет меня с потрохами, – выдыхает Тики, а потом окликает Книгочея. – Куда мы идем? – К тебе в комнату. – Серьезно? – вскидывает брови Ной. – Да, мне нравятся твои рубашки. Одолжишь одну?  Новый Лави действительно безошибочно находит дорогу к его личным покоям. Тики Микк толкает дверь, пропуская гостя внутрь, и пока тот перебирает его гардероб, сам он опускается в кресло, чтобы рассмотреть бывшего экзорциста еще раз. Он по-прежнему огненно-рыжий, но это больше не придает его лицу оттенок озорства, его глаза, единственный незакрытый глаз – глубокого зеленого цвета, но он пустой и прозрачный, как стеклышко от винной бутылки. Тики заглядывает внутрь и видит только свое собственное отражение и больше ничего. Лави – не-Лави выглядит на семнадцать и на сорок одновременно, в зависимости от падения света и эмоций на его лице. Тики внимательно разглядывает его несколько минут, прежде чем спрашивает: –  Сколько тебе лет? –  Меньше, чем твоей памяти Ноя. Это не ответ, конечно, но, видимо, больше делиться информацией Книгочей не намерен. –  Выбирай темно-зеленую под цвет глаз. Не-Лави выбирает. Тики смотрит на него и думает, что это странно. Все это. Иногда в интонациях, речевых оборотах, в мимике или жестах Тики угадывает Лави, но каждый раз, когда ему кажется, что он видит что-то хорошо знакомое, в следующее мгновение человек перед ним уже становится чужим. И все же это очень отличается от того, как тело Аллена захватывает Четырнадцатый, делая из него совершенно другого человека. Фактически разум Лави никто не захватывал, его разум сам породил новую версию себя. Но является ли человек перед ним Лави хотя бы технически, или можно сказать, что Лави со всеми его шутками, улыбками и привязанностями и вовсе никогда не существовал? Тот Лави, который изгибался в его руках от боли и страдания, когда Тики вытаскивал из него Чистую Силу. Который проводил с ним часы, разговаривая и играя в азартные игры, находясь на пороге смерти; который, пожираемый червями Гниения, больше переживал за друзей-экзорцистов, старика учителя и блестел слезами в живых глазах. Тики закуривает. – Интересно. – Что именно? – отзывается Книгочей, выныривая из недр платяного шкафа. – Я думал, ты будешь задыхаться от ненависти к нам из-за смерти старика, думал, ты достаточно хлебнул боли от моих рук и ужаса от паразитов Фиддлера, пожирающих твой особенный мозг. Думал, ты сбежишь от нас в ту же секунду, как будешь исцелен. Книгочей опускает голову, и когда рыжая челка падает ему на лицо, Тики уверен, что в этот момент он видит мрачное выражение лица Лави. – Мне правда безумно жаль, что панда умер. Так что лучше не напоминай об этом. Тики верит. Но остановиться от расспросов не может.          – А все остальное тебе правда безразлично, или ты умело делаешь вид? Книгочей вздыхает так, словно собирается с силами рассказывать научные теории пятилетнему ребенку. – Я уже говорил, что это будет сложно объяснить, но я попробую. Помнишь, я сказал, что быть человеком и книгочеем – это разное. Это действительно так, но я немного слукавил, на тот момент одна сорок девятая часть меня уже имела человеческое сердце. Думаю, это навсегда окажет влияние на меня как на книгочея. Наверное, сделает внимательнее к героям Истории, которую мы пишем. Что касается панды-старика – каждой моей версии жаль, что учитель оставил меня, но только сердце Лави разбито. Лави поднимает голову и смотрит на Тики совершенно чужим взглядом, он раскидывает руки в стороны, демонстрируя рубашку, и спрашивает: – Ну как? Нравлюсь? Тики смотрит на Книгочея, замершего в ожидании ответа, обдумывает весь предыдущий их разговор.   –  Не могу решить.   –  Решишь позже. Я не прощаюсь. Влияние экзорцистов на ход событий ослабло, и теперь шаг за Ноями. Мы с тобой еще увидимся. –  Может, останешься совсем? – предлагает Тики. –  Историю этой войны можно писать и со стороны Тысячелетнего Графа. –  Не останусь. –  Потому что по другую сторону остались твои друзья? Но не-Лави только качает головой. –  У книгочея нет ни стороны, ни друзей. Я не останусь, потому что чувствую, что мои обязанности и моя кровь зовут меня в другое место. И потому что работа не может быть сплошным Удовольствием. Тики смеется в ответ на эту ремарку. Дверь-корона Роад появляется прямо посреди комнаты Тики Микка. Сама она, одетая в белое платье, стоит у входа в комнату. – Я настроила ее так, чтобы ты мог попасть в любое место, которое тебе нужно. Просто подумай о нем и поверни ручку. – Спасибо, – кивает ей Книгочей. Она сверлит его недовольным взглядом, так будто он отобрал у нее любимую куклу, а потом капризно, но назидательно командует: –  Не запирай Лави в комнате! – Теперь все двери открыты. Я не Лави, но я – и он тоже. Он поворачивается к двери, соединяющей пространства, и поворачивает золотую ручку. Из приоткрытой створки тянется запах нагретых солнцем пшеничных полей и теплого летнего дня. Там вдалеке сквозь проем Тики может рассмотреть очертания старинной двухэтажной усадьбы и одинокое раскидистое дерево, растущее прямо в поле. – Джойд! Лови, – зовет его Книгочей перед самым своим шагом в пространство, поворачивается к нему и кидает что-то мелкое и круглое. Монету? – Еще увидимся. – Как раз придумаю тебе собственное ласковое прозвище, нужно же к тебе как-то обращаться. Не-Лави не отвечает, только улыбается. И его улыбка – изгиб губ, и ничего больше. Он согласно кивает и шагает в портал. Дверь-корона стоит посреди комнаты Тики еще несколько мгновений, а потом рассыпается в воздухе сияющей пылью.  Тики Микк провожает его взглядом и наконец разглядывает интуитивно пойманный предмет. Это не монета, это серебряная пуговица от форменной экзорцистской куртки. Тики переворачивает ее и видит ровную печатную гравировку: «Лави». К своему собственному удивлению, он чувствует печаль и утрату. – Ушел, – немного расстроенно выдыхает Роад. – Тебе он нравился? – Было весело играть в голове Лави. Но теперь, когда это не он, пусть идет. – Не-Лави, – повторяет вслух Тики. – А кто? У кого столько силы, чтобы стирать людей из Истории? Тики Микк спрашивает сам себя. Но отвечает ему Роад: – «И угодил он Богу, и не стало его, потому что Бог взял его». – Что это? – Книга Бытия. В воскресной школе нас заставляют учить Библию, – отвечает Роад и ребячливо надувается. – И это не самый мой любимый урок. – Нет, повтори еще раз то, что сказала.  – «И угодил он Богу, и не стало его, потому что Бог взял его. И он восседал на престоле своей славы, и книги живых были раскрыты перед ним. И сказал он: «Я записал все достижения каждого человека в письменах, и никто не может спрятаться из рожденных на земле, и не могут его достижения оставаться в тайне. Я вижу все, как в зеркале». – И о ком эти библейские стихи? – спрашивает Тики, хотя память Ноя внутри него уже подсказывает правильный ответ. – В этих говорится о Писаре Господне. Люди называют его Метатрон.