Морфий

***

Уезжай от своих родителей, И переезжай ко мне, Мы купим домик у моря, И будем валяться в горячем песке. Бросай всех своих друзей и подруг, Твой город он враг, а я лучший друг, Мы будем смеяться и напиваться, Мы молоды и не привыкли стесняться.

"Тебя нет"– Ssshhhiiittt!

      Солнце отражается на поверхности океана, вырисовывая странные узоры. Оно медленно уходит за горизонт, а ветер становится всё сильнее. Он ворошит песок, поднимает его вверх, а волны заставляет биться о берег, разрушая камни на нём. Запах соответствующий — лёгкий, солоноватый, отдающий свободой и болью, безграничной и всепоглощающей. В этом уголке пляжа никто не купается — люди обходят его стороной, видят лишь опасные скалы, о которые можно разбиться, порезаться и остаться инвалидом. Розовеющее небо будто подтверждает подобное.       Океан шипит, его брызги разлетаются на несколько метров вперёд, его «языки» словно тянутся, чтобы схватить тело и унести его с собой в бескрайние холодные воды, где уже никто не найдёт, где придётся стать пищей для морских обитателей и потерять возможность получить полноценные похороны, на которых будут убиваться родные.       Океан — это красиво.       Океан — это величественно.       Хаус ненавидит океан, не видит в нём ничего особенного и считает его просто огромной лужей, из которой когда-то выползли предки людей. Он думает — романтизировать холодную воду глупо, таким занимаются только идиоты, не сумевшие найти занятие поинтереснее. Необходимо смотреть на вещи трезво, на океан в том числе.       Вообще, Хаус никогда бы не поехал куда-то только из-за океана, тот стал бы просто побочным явлением, относительно приятным бонусом, но не более того. Тратить время и силы на то, чтобы добраться до «огромной лужи», глупо.       А ещё глупо то, что Уилсон любит океан, романтизирует его и говорит, как бы сильно хотел умереть вблизи его вод. Слишком слащаво и по-идиотски. О подобном обычно мечтают больные онкологией девочки-подростки, начитавшиеся глупых любовных романов. Правда, их Уилсон никогда не открывал, зато сгорал от онкологии и уже не мог долго рассекать по трассе, но об океане не прекращал думать и говорить, твердить, что обязан посидеть на его берегу перед смертью, что иначе умрёт с чувством невыполненного долга, что это…       …последнее желание.       Хаус ненавидит океан, ненавидит, когда Уилсон говорит, что скоро умрёт, ненавидит, что чёртова вода и правда может стать последним желанием. Его Хаус открыто высмеивает, брезжит ядом, но всё равно поехал с Уилсоном до уединённого берега, про себя лелеяв надежду, что у Джеймса хватит сил прожить ещё хотя бы пару дней, а лучше недель.       Они остановились в арендованном домике на берегу моря, прямо как в дешёвом кино про невинную и чистую любовь. Дом этот служит чисто для того, чтобы переночевать, так как все основное время они проводят на улице, но днем периодически приходится возвращаться, если Уилсону становится совсем нехорошо. Они зацепились за это путешествие, чтобы успеть сделать вместе все то, что не сделали ранее. Оба понимают, что Уилсону осталось недолго. Пусть Хаус и не признает этого, но он готов исполнить любое желание Уилсона, что бы тот ни попросил, хоть звезду с неба достать — лишь бы тот улыбнулся своей этой чертовой улыбкой и поблагодарил, дав понять, что хоть немного рад. Собственно, Грегори и выполняет все его капризы, хоть тот, в сущности, не так много просит.       Во время неторопливых прогулок они мало разговаривают, и Хаус мучается непонятным чувством, когда тянет что-то сказать, но слов до ужаса недостаёт, и от того на сердце засел какой-то камень. Не то, что бы им обязательно было о чём-либо говорить, они вполне могли наслаждаться молчанием друг друга. Но именно в эти дни Хаус изнывает от осознания, что из-за этой тишины между ними упускает что-то важное. Времени, черт возьми, никогда не хватает, но понимает он это только сейчас, глядя на неспокойный океан, когда Уилсон вроде бы здесь, рядом с ним, так близко, но при этом так далеко. Хаус теряет его, и ему не под силу что-либо изменить.       Джеймс говорит, что ему лучше. Но они оба знают, что это совсем не так. С другой стороны, конечно, лучше так, чем если он будет терять сознание от боли и в агонии требовать морфия. Это позволит Уилсону насладиться океаном, своей заветной мечтой, перед тем как… Хаус не может произнести это даже в своих мыслях. Грегори знает, что ужасно глупо отрицать неизбежное, но он просто не хочет признать, что это произойдёт с Уилсоном. С его Уилсоном. Почему именно он, что в этой жизни он сделал не так, за что теперь должен отплатить собственной жизнью? Почему, думает Хаус, он сам прожил так долго, будучи полным мудаком, и явно не наработав себе карму, но отделался лишь болями в ногах, а Уилсон должен умереть? Это несправедливо. Так не должно быть.       В первые дни здесь океан был необычайно спокоен. На берегу — штиль, прохладный ветерок трепал волосы, а небо было таким лазурным, чистым. Но со временем погода ухудшается: океан становится все более беспокойнее, волны поднимаются все выше, а тучи сгущаются, грозившие скорым ливнем. На пару с океаном ухудшается и состояние Уилсона. Джеймсу всë чаще требуется отдых от прогулок. Ему тяжелее ходить и дышать, и Хаус даже предложил взять инвалидную коляску, на что Уилсон, как обычно, отшутился, мол, представь эту картину, один инвалид везёт другого инвалида. Он все переводит в шутку. И Грегори это бесит.       Хаус с каждой секундой всё сильнее ненавидит океан, поддаётся чему-то иррациональному и верит, будто приближающийся шторм виновен в растворении «ремиссии». Хаус истерично жаждет уехать прочь, просто схватить Уилсона в охапку, посадить его сзади себя и дать по газам, уехать прочь, подальше от океана и его отвратительного запаха. Это кажется правильным — они слишком засиделись, на одном месте, хотя ещё в начале своего путешествия поклялись не останавливаться где-то надолго. Они решили увидеть как можно больше за короткие пять месяцев, чтобы потом перед смертью Уилсон не пожалел о том, что жил именно той жизнью. Точнее, это так трактовал сам Уилсон, ставший ещё большим романтиком, а Хаус просто боялся, что оседлый образ жизни приблизит смерть. Она всё равно придёт, ей плевать, сколько они проехали и сколько мест ещё не посетили. Но признать свою беспомощность Хаус не может — больно и обидно не уметь спасти дорого человека.       «Нужно валить», — думает Хаус, но не решается того сказать — видит, как ухудшается состояние Уилсона, замечает, как на руках того появляется всё больше следов-дырочек от уколов морфия, как кожа стремительно бледнеет, делаясь похожей на разбившиеся о сколы волны, как седина от стресса распространяется на вески, как сон становится дольше, как больно Уилсону. Тот старается скрыть правду (как был идиотом, так и остался, рак не сумел его изменить), но выходит у него ужасно. Он больше не может передвигаться тихо — его выдаёт отдышка, да и ночью он подрывается с ужасными криками боли, потом кусает ребро ладони, проверяет спит ли Хаус, потом начинает беспомощно плакать, потому что устал, очень устал. Уилсон сильный, готов молчать о дискомфорте и глотать неудобства, но дорогу он не выдержит, он уже с трудом готовит завтраки и передвигается. Руки его совсем не слушаются, а сердце так ноет, что вынуждает чаще опускаться на стул и смотреть в стену отчаянным взглядом, полным мольбы прожить ещё хотя бы день.       Хаус ненавидит океан, свою беспомощность, слёзы Уилсона и его рак. Однако Хаус остаётся на месте и пытается быть меньшей сволочью, чем обычно. Он подрывается ночью вместе с Уилсоном, вытирает его мокрые щёки, гладит по спине, бессовестно врёт, будто боль пройдёт, а потом включает свет и делает укол морфия, наблюдая, как губы Уилсона расплываются в усталой улыбке. Он всегда прижимается утыкается лбом в плечо, нервно смеётся и извиняется за то, что говорил ужасные вещи о ноге Хауса. Того раз за разом передёргивает, его нервная система будто рвётся, и он беззлобно называет Уилсона идиотом и снова пытается уложить его спать.       Обязанности по готовке Хаус в один момент полностью берёт на себя, вспоминает те дурацкие курсы и делает шедевры, к которым Уилсон почти не притрагивается. Он неловко извиняется, уводит взгляд в сторону окна, где видно океан, и говорит, что его стошнит, если он поест. Хаус злится — его самый дорогой человек буквально тает на глазах, превращается в ходячий труп, который в один момент ляжет и уже никогда не поднимется. Рак берёт своё, а Хаус ведёт с ним неравную борьбу. Он сперва язвит Уилсону, смотрит на него в ожидании лекции или другой привычной реакции, но получает лишь измученный, полный вины взгляд и ничего более. Тогда в Хаусе что-то со звоном обрывается, его накатывает волной паники, он хромает к стулу возле Уилсона, садится рядом и принимается кормит того с ложки, понемногу, дуя на чёртов суп, чтобы Уилсон не обжёг губы и язык. Правда, впихнуть так удаётся немного — аппетита по-прежнему нет, зато есть боль.       — Насколько жалко это выглядит? — Уилсон пытается посмеяться, но вместо смеха выходят лишь хрипы.       — Помолчи.       Хаус садится напротив Уилсона, и, не в силах взглянуть реальности в глаза снова, опускает голову. Он не знает, что делать. Грегори помог стольким людям, на которых ему было глубоко наплевать, но в конце концов оказался не в силах сделать то же для Уилсона, для человека, в котором сейчас заключается весь смысл его жизни, ведь, что ему, черт возьми, делать дальше в этом мире без него? К кому он может вот так прийти и говорить обо всем сколь угодно много, кто примет его также, как принимает Уилсон? Любой другой человек на его месте сбежал бы при первой же встрече. Да и суть не в этом — Хаусу просто не нужен никто другой. Пусть этот кто-то будет в тысячу раз лучше, умней и менее сентиментален — они ничего не стоят на фоне Джеймса Уилсона.       Куда Хаусу податься после того, как Уилсон покинет этот мир, разве не должен он пойти прямо за ним? Ведь за пределами мира, в котором ещё есть Уилсон, кажется, нет ничего живого, кроме беспросветной тьмы, что затянет Хауса на дно, откуда ему уже не выбраться. Эти мысли убивают, но он понимает, что не имеет никакого права поддаваться слабости перед Уилсоном, которому сейчас гораздо хуже. Нужно сконцентрироваться на нём, а не на своей никчёмной жизни. Но Хаус, кажется, ломается, когда заставляет себя поднять глаза и сталкивается с суровой правдой. Уилсон умирает. Глаза навсегда потеряли тот свет, что Хаус замечал ранее, его затмили нескончаемая боль и страх смерти, кожа заметно побледнела, а тело с каждым днём всë менее подвластно ему. Вокруг них — полупустой дом, им не принадлежащий, за окном — чужая страна, в которой их никто не знает, и неспокойный океан, предвестник смерти. Уилсон заканчивает жизнь не в кругу жены и детей, а с Грегори Хаусом, у которого ровно так же никого и ничего нет. Всë это в совокупности дало Хаусу представление о том, что такое смерть на самом деле. Он осознает это лишь сейчас, пусть и десятки, нет, сотни раз сталкивался с ней ранее.       — Джеймс… я просто… — начинает Хаус, с трудом подбирая слова.       — Я знаю, — Уилсон, кажется, знает наперёд всë, что Грегори хочет сказать.       — Да ни черта ты не знаешь, — срывается Хаус, но тут же смиряет пыл. — Прости…       На некоторое время между ними снова повисла эта чертова тишина. Она оглушает громче любых слов. Хаусу нужно чем-то её перекрыть, — это невыносимо.       — Я не знаю, как мне жить без тебя, — почти шёпотом говорит Хаус. В этих словах заключалось всë то, что он не мог заставить себя сказать годами, и, наконец сказав это, он чувствует, как в нём что-то ломается, с грохотом и треском переворачивается.       Уилсон не отвечает — он умирает, ему осталось не больше месяца, но мысли об этом отгоняет, раз за разом бежит от них в морфий и в Хауса, оставшегося рядом. Он сам старался не упоминать мерзкую правду, позволял забыться в пейзаже океана за окном и коротких прогулках. А теперь… теперь необходимо обозначить, что будет после. А что там? Там вечный покой для одного и безграничное одиночество для другого. Ничего интересного. А есть ли в самой смерти хоть что-то занятное? Хаус считает — нет, он ни раз говорит, насколько смерть скучна. Однако гибель Уилсона трагична и невыносима болезненна, а ещё неизбежна.       — Не хорони меня раньше времени, — улыбается Уилсон, прижимается лбом к плечу Хауса и прикрывает глаза. — Я пока рядом, Хаус, давай сосредоточимся на этом? Хочу… хочу прожить с тобой хотя бы ещё один день.       Снова побег от главного вопроса «что будет после?». Наверняка будь на месте Хауса тот же Форман, он бы заранее продумал, что будет делать с трупом самого дорого человека. Однако Хаус — не Форман, он бежит от правды и снова растворяется в Уилсоне. Его прикосновения лёгкие и почему-то едва тёплые, пусть и отопление в доме есть. Оно будто совершенно не повышает температуру тела Уилсона, и тот стремительно остывает, как и положено трупу.       — Спасибо, что отвёз меня к океану… всегда мечтал побывать тут с тобой, — шепчет Уилсон и открывает рот, чтобы произнести что-то ещё, но прикусывает кончик языка и по-кошачьи ласково трётся щекой о плечо Хауса.       Тот чуть слышно хихикает:       — Телячьи нежности распускаешь?       — Да, а ты имеешь что-то против?       — Нет.       Тот немного нервно усмехается, гладит Уилсона по поседевшим, но мягким волосам и думает, почему раньше не ценил его прикосновения, избегал их и старался ограничиться простыми словами. Ценность физического контакта пришла слишком поздно, когда времени осталось совсем немного. Сейчас Хаус безумно сожалеет, что не касался Уилсона чаще. Его кожа пять месяцев назад наверняка была более мягкой и менее морщинистой, наверняка пахла большей смесью различных кремов и гелей для душа. Возможно, и температура тела была другой и Джеймс напоминал огромную игрушку для объятий. Хаус не может вспомнить этого точно — он никогда не старался запечатлеть это в голове и считал, будто ценнее очередной эпизод «Боёв грузовиков».       А потом — примерно через дня два — Уилсону внезапно становится лучше. Он даже не просит укола морфия, рано утром резво подрывается с кровати, долго-долго приводит себя в порядок в ванной, снова пользуется всеми кремами, а потом идёт готовить завтрак, и ничего из рук не падает. Всё будто вернулось на круги своя — Уилсон снова бодр и весел, будто ему скоро снова идти на работу, снова помогать людям и параллельно раскрывать с Хаусом «головоломки».       Всё по-старому.       Однако за окном не привычный город, а ненавистный Хаусом океан, где погода окончательно испортилась и вызвала шторм, чьи волны с яростью разбиваются о скалы, а ветер срывает с деревьев листья, поднимая их в воздух.       Они оба понимают, что означает резкое улучшение состояния Уилсона — конец близок. В последние недели перед смертью, а-то и дни, не редки случаи, когда больному онкологией было легче, и им казалось, будто бы в один момент болезнь волшебным образом отступила и дала новую надежду на жизнь, но это лишь затишье перед бурей, начало конца. Когда иллюзия проходила, больным становилось настолько больно, что они предпочитали умереть, лишь бы больше не терпеть эти невыносимые боли. Последнее, что хочет увидеть Хаус, — умоляющего убить себя Уилсона. Он не в силах наблюдать за его страданиями и осознавать своё бессилие. Легче уйти вместе с ним, вколов ему и себе критическую дозу морфия.       Уилсон не позволяет Хаусу говорить о том, что делать дальше. Джеймс пытается успеть сделать все то, что не успел за то время, пока еле-еле ходил и не мог есть самостоятельно. В основном, все, что он делает, — для Хауса. Уилсон готовит ему так много, что тот не успевает все это есть. Они проходят несколько дней подряд по тридцать тысяч шагов, возвращаясь под ночь. Хаус вырубается после такой прогулки моментально, пусть и обещал себе немного посидеть с Уилсоном. Джеймс же ещё долго не может заснуть. Пока весь мир спит, он все ходит по пустому дома туда-сюда, в попытках ухватиться за последние дни своей жизни, которые так и норовят выскользнуть из рук — убирается в тысячный раз, руками стирает одежду, свою и Хауса. Вскоре он выходит на веранду, чтобы подышать свежим воздухом и снова взглянуть на океан.       Сна нет ни в одном глазу. Джеймс, переделав все по дому, решает пройтись к океану — симптомы болезни в тысячекратном размере могут вернуться уже завтра, да даже через несколько часов, и, он боится, что уже не сможет насладиться этим видом в полной мере из-за адских болей. Возможно, это его последний шанс. Океан манит к себе шумом волн и запахом свежести, новой жизни, которой Уилсон так и не удостоился. Он с удовольствием вдыхает этот запах, в котором присутствует нечто тревожное. Холодный ветер набирает обороты, сбивая с ног сильно похудевшего Уилсона, а тучи сгущаются. Становится до жути темно, ведь набережная почти не освещена, и единственный источник света — полная Луна.       Непогода словно пытается донести Уилсону: «уходи отсюда». Но ему уходить не хочется, что-то силой удерживает его здесь. Тогда-то ему и приходит мысль — а не лучше ли закончить все это прямо сейчас? Разве не легче для них обоих будет, если тело Уилсона унесут волны прежде, чем он начнет изнывать и терять сознание от невыносимых болей? Так Хаусу не придётся думать о том, что делать с его телом после смерти, не придётся смотреть на это бледное холодное тело и нести его на своих руках в гроб. Гораздо лучше просто взять и раствориться в океане, который он так мечтал увидеть, чтобы не заставлять Хауса всë это делать. Это будет слишком невыносимо для него.       Но неужели, думает Уилсон, он может сделать это вот так, прямо сейчас, даже не попрощавшись? Это было бы слишком эгоистично. Господи, да как он вообще дожил до того, что обдумывает лучший вариант своей смерти и сравнивает их между собой? Джеймс хотел бы умереть на руках Грегори, единственного дорогого ему человека, но он не может так с ним поступить, но и умереть вдали от него, не сказав ни слова, также ужасно. Смерть — это неправильная штука. В ней нет простых «лучше» или «хуже». Она просто случится, результат — один, и все варианты одинаково болезненны, прежде всего для Хауса.       Ног уже касаются холодные волны, когда Уилсон, будто очнувшись ото сна, передумывает и решает вернуться, к Хаусу, домой. Он резко осознает то, что пытался сделать — и это его до смерти пугает. Джеймсу нужно убежать обратно, в объятия Грегори, касаться его, обнимать его, чувствовать тепло его тела и увязнуть в нём. Потому что «завтра» уже может и не быть.       Уилсон думает, что не заслуживает рака, что конец должен быть другим — более романтичным, безболезненным, но всё ещё рядом с Хаусом, с его теплым телом и неуклюже ласковыми объятиями. А ведь когда-то давно по пьяни они пришли к выводу, что первым умрёт именно Хаус, не способный заботиться о себе и не знающий меры. Тогда он попросил устроить самые громкие похороны, а из праха сделать пластинку с песнями «Radiohead». Уилсон тогда посмеялся, влил в себя пиво и пообещал устроить всё в лучшем виде. А о похоронах Джеймса они никогда не говорили — оба верили, будто провожать в «мир иной» будет кто-то другой. Никто не допускал мысли, что эта ответственность ляжет тяжким грузом на плечи Хауса, не умеющего отпускать людей.       Под ногами шуршат камни, источенные океаном. Уилсон надеется, что рану от потери для Хауса сможет зализать время. Смириться можно со всем, но захочет ли он мириться с утратой самого дорогого человека? Вопрос из разряда «на подумать», и ответ у него весьма простой и печальный — «нет». Хаус прямо говорил, что один не справиться со всей болью, что Уилсон ему необходим. А тот просто надеялся, по-детски глупо надеялся, что время ещё есть, что «завтра» наступит, что совсем скоро они сядут на мотоциклы и уедут, куда глаза глядят. Ещё столько городов осталось не изученными… Уилсон ещё столько всего не успел увидеть и почувствовать…       Он ещё какое-то время бродит по пляжу, ощущая лёгкость и желание беспомощно упасть на колени и завыть волком, забившись в очередной истерике. Жалость к себе наполняет тело, жжётся и давит на лёгкие и сердце (или это рак?). Уилсону страшно умирать, страшно снова испытывать невыносимую больно, страшно оставлять Хауса одного в мире, где больше ничего для него нет: команда переформирована под руководство Чейза, тюрьма в случае возвращения не заставит себя ждать, семьи нет, а квартире продана, деньги с неё и пустили на путешествие. По сути, у Хауса остался только умирающий онколог, который не доживёт до сорока семи. Романтично и грустно, невероятно стыдно и грустно это — оставлять Хауса в одиночестве на берегу беспощадного океана.       Тот бесконечно красив и почему-то чувствуется одиноким — на его берегах проходили кровопролитные войны, рождались люди и звери, умирали миллионы, процветали и гибли цивилизации. Океан похож на уставшего старика, которому предстоит стать свидетелем очередной гибели и человеческого горя от того, в чьём маленьком мире больше ничего не осталось. «Старик» шипит, раскидывает волны и будто прогоняет Уилсона, не желая потом «лизать» новый человеческий труп. Однако Уилсон не слушает океан и никуда не уходит — встречает рассвет, переливающийся из яростного оранжевого в розовый, из жёлтого в нежно-голубой.       Когда тело окончательно замерзает, Уилсон возвращается в дом, где зачем-то переодевается в дурацкую полосатую пижаму (подарок от Хауса на «Рождество», которого у них не будет), ложится рядом с сопящим Хаусом, прижимается к тому и закрывает глаза. Чужое дыхание расслабленное и приятное. Его приятно слушать — оно убаюкивает, погружает в момент, которого скоро может не быть, и помогает провалиться в сон. Свозь него Хаус прижимает к себе холодное тело, недовольно ворчит и утыкается Уилсону куда-то в плечо.       Просыпается Хаус скоро, но не от поцелуя в лоб, не от шума на кухне и не от громкой музыки, а от болезненного крика Уилсон, дрожащего от спазмов, впавшего в панику и в последнюю схватку со смертью. Уилсон корчится, ворочается и отчаянно повторяет: «Не сейчас, только не сейчас, боже, я не готов! Пожалуйста! Я не готов!».       Хаус замирает как вкопанный — не понимает, что ему делать. Он совершенно не готов, весь его врачебный стаж будто выветрился из головы, снова превратил в беспомощного подростка, заставшего истекающего кровью мужчину и не знающего, чем можно помочь несчастному. Правда, сейчас перед Хаусом не очередной лживый незнакомец, а Уилсон, самый родной и любимый. Ему необходимо помочь, его необходимо достойно проводить…       — Хаус! Боже, Хаус! — Уилсон кричит в истерике, хватается за грудь и плачет, беспомощно так и навзрыд, как и многие другие умирающие.       Только Уилсон для Хауса — «не другие» и слушать его крики невыносимо. Нога разрывается от боли, а голова — от паники. Хаус рассеянно берёт Уилсона за руку и шепчет какой-то бред, врёт, будто скоро станет лучше.       — Морфий… пожалуйста, морфий… — невнятно процедил Уилсон, задыхаясь в своих слезах.       Хаус молча выполняет его просьбу и вкалывает ему дозу, хоть и понимает, что действие морфия продлится недолго, но достаточно, чтобы боль отступила и Уилсон смог какое-то время хотя бы осознавать происходящее. Они все это время избегали диалога о том, как Хаус должен будет поступить в таком случае, и это придётся сделать сейчас, когда морфий подействует. Грегори держит Уилсона за руку, поглаживает её, и ждёт, пока тому наконец полегчает. Затем он помогает ему переодеть футболку, насквозь мокрую от пота. Вся эта картина вводит Хауса в ужас — стоны и хрипы Уилсона не перестают отдаваться эхом в ушах.       — Я не думал, что будет так больно, — хоть и боль немного отступила, Уилсон все еще не может сдержать слез. — Хаус, я… я не могу…       — Джеймс, действие морфия не может длиться вечно, и если я продолжу вкалывать его тебе раз за разом, оно тебя убьёт, — Хаус опять включает прежде всего логику, а не эмоции, что так раздражает Уилсона.       — Я умру в любом случае, — шепчет Уилсон, дабы не тратить много сил на разговоры. — Хаус… отведи меня к океану.       — Ты с ума сошёл? — Грегори ужасно злит то, что в последние часы жизни Уилсон продолжает думать об этом чертовом океане, ведь сейчас явно есть вещи поважнее. — Ты еле дышишь, ты даже встать не сможешь…       — Хаус, прошу, — прерывает его Джеймс. Он никак не может перестать рыдать, что особенно ломает Хауса. — введи мне ещё морфия. Больше я ничего не попрошу…       Грегори вынужден согласиться, потому что понимает, что поступит с ним просто ужасно, если откажет Уилсону в его, возможно, последней просьбе. Хоть один раз он должен не быть дерьмом, а просто выполнить то, что просят. Хаус вкалывает ещё морфия и, когда он начинает действовать и боль спадает, аккуратно, будто боясь навредить ещё больше, одевает Уилсона и одевается сам. Перед выходом из дома он кладёт в карман шприцы с морфием. Уилсон оказывается способен идти, лишь опираясь всем телом на Хауса. Последнему же ужасно тяжело тащить его за собой под руку, ведь он сам опирается на несчастную трость, но у них таки выходит дойти до берега океана и усесться прямо на песок.       Последние два дня океан бушевал пуще прежнего, прогоняя пришедших его навестить людей подальше от себя. Но сегодня он необычайно тих и спокоен — Уилсон и Хаус застали штиль. На небе нет туч, лишь редкие облака проплывают над водой. На берегу безлюдно, ведь час совсем ранний. Грегори присаживается рядом, чтобы Уилсон смог облокотиться на него. Тот прижимается к нему, утыкается носом в шею и тяжело дышит, лишь слегка приоткрыв глаза, чтобы взглянуть на океан, который гостеприимно примет его смерть, пусть и раньше он всячески сопротивлялся это делать. Хаус гладит Уилсона по спине, шепчет успокаивающие слова, чтобы тот сосредоточился на его голосе, музыке волн и редкому шелесту листьев где-то позади, а не на ужасной боли, которую не способен полностью перекрыть даже самый сильнодействующий морфий.       В этот момент Хаус ощущает, как сливается со спокойствием океана. Он не чувствует боли, гнева или разочарования — только некую тишину внутри. Грегори и Джеймс все так же молчат, как привыкли, потому что им больше нечего обсуждать. Слишком поздно это делать. Они вслушиваются в звуки воды и рваное дыхание друг друга. Единственное, о чем жалеет Хаус, — это то, что он может уйти за Уилсоном вместе с ним, прямо сейчас.       Уилсон вскоре снова кривится от боли, издаёт жалобный щенячий скулёж и смотрит умоляющими глазами прямо на Хауса мол, помоги, пожалуйста, помоги, я так больше не могу. Хаус знает, что Уилсон больше не может, что ему больно, что ему тяжело, что он мечтает об очередном уколе морфия, что не хочет уходить, что устал бороться.       — Мне снова больно… очень больно… — Уилсон прижимается, дрожит и кусает губы, а ведь когда-то ругал Хауса за эту привычку, говорил, насколько она вредная и как она портит губы и их внешний вид а что теперь…       — Знаю, но потерпи, я не могу больше вколоть, понимаешь? Ты же врач, Уилсон, хороший врач, — Хаус впервые признаёт это, но по-прежнему оттягивает момент, гладит Уилсона по мокрым от пота волосам, чувствуя слабый запах «женского» шампуня, который Джеймс купил ещё до того, как морфий стал вкалываться так часто.       — Не думал, что… что мои таланты будут признаны, когда я окажусь при смерти, — слабо и вымученно говорит Уилсон, но вместо смеха с его губ слетает болезненный крик, растворяющийся в шуме беспощадного океана.       Со стороны Хауса молчание — больно и страшно видеть Уилсона таким жалким, слабым и уставшим. Его уже ждёт смерть, а хаус противится болезни, подвергает пытке того, кто всегда был рядом, пусть и ни раз клялся навсегда уйти, оставить наедине с проблемами и болью. Джеймс заслуживает уйти спокойно, не крича от спазмов и наблюдая за чёртовым океаном. А Хаус поступает как конченный эгоист — насильно держит Уилсона в сознании, чтобы оттянуть момент прощания, после которого, кажется, уже ничего не будет…       Снова крик, снова мольба о морфие, и внутри Хауса что-то ломается. Он больше не может видеть Уилсона умирающим, смотреть на это истасканное раком лицо и вспоминать, каким оно было полгода назад. Тогда жизнь будто начала налаживаться, будто всё пришло к счастью и прекрасной вечности в работе и посиделках после неё…       А теперь Хаус фактически мучает Уилсона, лишая того возможности умереть тихо и романтично. Это для Уилсона дальше нет ничего, это не ему придётся думать, что делать с телом, это не он сжёг все мосты, это не он будет жить…       — Хаус, пожалуйста… прошу тебя… — Уилсон громко всхлипывает, а его слёзы успели насквозь пропитать одежду Хауса.       — Сейчас, подожди немного, — тот глотает неприятный ком в горле, дрожащими руками достаёт шприц с морфием и снова медлит. — Ты уверен, что не можешь ещё немного потерпеть? Может, справишься? Ты… ты крепкий, да, крепкий.       Хаус жаждет услышать «справлюсь», но в ответ раздаётся:       — Я иначе вены перегрызу!       — Тогда потерпи ещё немного.       Хаус тяжело вздыхает, кусает щёку изнутри, чувствует металлический привкус во рту и «нытьё» ноги, но всё равно вводит морфий Уилсону, пусть и руки трясутся, будто в треморе, а в горле снова противный ком, мешающий дышать.       На мгновение Уилсон прекращает дрожать, снова смотрит на своего спутника, прижимается к нему котом и слабо улыбается.       — Легче? — Хаус снова гладит мягкие потные волосы.       — Да, — Уилсон медленно укладывает голову на колени Хауса, не спросив разрешения и забыв о травме ноги, поворачивается в сторону океана. — Спасибо…       — Пожалуйста, — выдавливает Хаус, берёт Уилсона за руку, сжимает её и наивно надеется, что скоро они пойдут домой.       Однако вскоре хватка Уилсона совсем ослабевает, дыхание сходит на нет, а глаза по-прежнему направлены в сторону океана.       Уилсон мёртв.       Хаус истерично повторяет «нет», проверяет чужой пульс, хлопает глазами и не знает, как вернуть Уилсона. Снова весь врачебный опыт улетел в чёртов океан. Хаус сдаётся, прижимает к себе труп, дрожит и старается не обращать внимания на ногу.       Больно.       Безумно больно.       Просидев около океана в обнимку с трупом ещё немного, Хаус достаёт телефон и набирает первому, кто пришёл на ум — Чейзу.       — Алло? — голос звучит рассеянно и нервно.       — Это… — неловкая пауза, Хаус глотает слёзы. — Уилсон мёртв.

***