Making Lemonade

      Рассекая мятежные темные волны на позаимствованной лодке, Джозеф обдумывал свои дальнейшие действия. Теперь, когда он уже решил отправиться на поиски Людей из колонн, оставался единственный вопрос: куда идти? Где их искать?       Они покинули Рим менее месяца назад, а Эйсидиси добрался до острова всего за неделю. Значит, они не могли находиться далеко и, скорее всего, скрывались где-то на континенте. Хотя они были быстры, им приходилось передвигаться лишь под покровом темноты. Учитывая их характер, можно предположить, что их осмотрительность была принципом, а не потребностью. Они неизбежно оставят за собой следы. Все, что ему нужно было — это искать странные события в Европе.       — Великолепно, — пробормотал он, щурясь от слабого солнечного света. — Странные события в Европе… На их поиски могут уйти годы.       Белый свет запрыгал по темной поверхности воды, рассеиваясь, словно стая голубей. Путь впереди казался столь же темным, как и его мысли.       Полчаса спустя он достиг берега. Небо уже посветлело, а на горизонте появилась едва заметная полоска, тонкая, как ноготь. Или ему всего лишь показалось? Прежде чем пришвартовать лодку, он выгрузил стопку бумаг, которые попросил у сотрудников Фонда Спидвагона. То были газеты из соседних стран. Он молился, чтобы Люди из колонн не обладали каким-нибудь неизвестными навыками телепортации, позволяющими им мгновенно перемещаться за пределы Европы.       Джозеф бродил по улицам Венеции, пожирая взглядом каждого невысокого блондина, с которым сталкивался (на удивление, учитывая столь ранний час, таких было немало), и с жадностью разглядывал мотоциклы, слабо поблескивающие неподалеку.       Как только он нашел ровное, просторное место, он расстелил перед собой газеты и зажал фонарик в зубах. Он просматривал страницу за страницей, на которых были написаны слова на дюжине незнакомых ему языков. Некоторые из них он смог бы понять, при большом желании. Впервые он почувствовал благодарность за все эти внеклассные уроки культуры. Но… как много диалектов! Сколько вариантов написания одних и тех же слов с одинаковыми корнями! Почему в мире должно быть так много стран?       «Ну же. Если не на английском, так пусть будут новости на немецком, или французском, или испанском...»       Среди прочих газет в стопке его привлекла одна: ее уголки были аккуратно подогнуты, как у сложенного одеяла. Инстинктивно его рука потянулась к ней, игнорируя остальные бумаги. Он мог поклясться, что на мгновение увидел полупрозрачные фиолетовые шипы, растущие на его перчатках.       Встряхнув газету, он бегло просмотрел статьи под заголовками. Местонахождение: Швейцария. Дата: 27.02.1939. Написано на смеси швейцарского и французского, но это лучше, чем ничего. Он прищурился, вчитываясь в незнакомые слова — nonante, octante — и в сводки новостей. Автокатастрофа близ Альп, расследуемая как убийство, кражи и судебные процессы. Кошки, застрявшие на деревьях. Какой-то банкет для знатных дам. Его внимание вернулось к аварии. История была стара как мир: пьяные водители, несущиеся по улице — типичное происшествие, хоть и трагичное. Но почему оно расследовалось как убийство?       Он читал про себя:       «… Машина была… разрезана пополам? Нет… это была плоть жертв.»       Чем больше он читал, тем сильнее убеждался, что наткнулся на нечто важное. Разрезы были аккуратными, почти машинными. Части тел отсутствовали. Все произошло так быстро, что никто не успел осознать случившееся. Как ни странно, но собака, находившаяся поблизости, первой предупредила прохожих о катастрофе своим лаем.       Записав в блокнот название швейцарского городка, упомянутого в статье, он убрал фонарик и достал набор инструментов для взлома замков.       Голос Цезаря в его голове прервал размышления: «Видишь, что я говорил тебе о стратегическом планировании?»       — Заткнись, это не планирование, а… подготовка! — он взломал замок на одном из мотоциклов. — Ну и чей же ты? — пробормотал он, проводя рукой по глянцевому сиденью. Красавец. Возможно, он помог бы ему пересечь границу часов за пять.       Владелец, скорее всего, хватился бы раньше, но у Джозефа не было времени беспокоиться об этом. Хозяин сам виноват в том, что поставил свой байк на видном месте.       «Не забывай, что на нас могут напасть в любой момент! Из-за твоего высокомерия мы погибнем!»       — Наверное, я понемногу схожу с ума, — подумал он, садясь на краденый мотоцикл. Он разговаривал с голосами в своей голове.       «Это нелепо. Ты собираешься бросить им вызов в одиночку, разве это ничем не отличается от того, что я планировал?»       — Да, это другое, — возразил он. — Потому что я — не ты.       «Ты только что чуть не умер…»       — Но ведь не умер же! И смотри, — он похлопал себя по плечу одной рукой. — Мне уже лучше.       «Ты дурак», и бла-бла-бла.       Это не заменяло настоящего Цезаря, вовсе нет. Но так даже было лучше. Если его инстинкты не подводили его…       «Ты не можешь умереть за меня, — подумал он. — Только если я не смогу тебе помешать.»       «Тебе совсем не страшно?»       — Я готов обосраться от страха.       «Тогда зачем?»       Хороший вопрос. Джозеф не хотел вступать в бой. У него и без того было много забот. Но разве были другие варианты…?       Если альтернативой была потеря Цезаря, то он непременно воспользуется своим шансом. Он должен был действовать. Должен был все исправить — с Цезарем и со всем миром. А мир, в котором он мог погибнуть, был неправильным.       «Я все равно однажды умру. Ты ведь знаешь это, верно?»       — Да, но я тебе не позволю. Не раньше, чем я смогу посмеяться над твоими морщинами, ведь ты старше меня.       «Ты действительно думаешь, что справишься?»       Так ли это? Мог ли он провернуть все это в одиночку? Сразиться сразу с двумя оставшимися Людьми из колонн было бы невозможно, но благородный Вамм этого бы не допустил. Джозефу предстояло сразиться только с одним противником. Он обладал талантом, а теперь и необходимой подготовкой для предстоящего боя.       У него есть все шансы. Он должен поверить в это.       Чтобы отвлечься, он старался вспомнить слова старой народной песни, которую когда-то напевала его бабушка. Странным образом она напоминала о нынешних обстоятельствах:       Как быстро время мчится вдаль,       И вот не можешь ты сказать «прощай»       Людям, которые стали так важны,       Что не представишь ты без них судьбы.       Добавь и тех, кто был уже любим,       В суп из чувств, что на душе томим,       Получишь блюдо, что на вкус       Будет, как канительный мусс…       (О-о-о)       Что-то там, что-то там, в лунном сиянии…       Нет, это было ужасно. Мелодия была аритмичной, слова — слишком конкретными и в то же время расплывчатыми. Он понял, что сочинял текст на ходу.       «Будь проклят мой музыкальный гений. Не могу даже запомнить текст, не перевирая его…»       Ему и в голову не приходило не доверять предчувствию, которое завело его в такую даль от дома. Он всегда полагался на свои инстинкты, и они его никогда не подводили. Ему нужно было сразиться с Ваммом прежде, чем это сделал бы Цезарь.       Иначе это означало бы его смерть.       На мгновение Джозеф пожалел, что не поговорил хотя бы с Цезарем перед уходом. Что не объяснился. Не извинился. Не попросил прощения…       Он покачал головой и выдавил печальный смешок. Наверняка от этого стало бы только хуже. Он всегда находил способы все испортить.       Джозеф в последний раз оглянулся на остров, а затем завел двигатель и помчался в Швейцарию.

***

      Солнце высоко поднялось над безоблачным голубым горизонтом, когда он прибыл в Швейцарию. Он добрался как раз вовремя — по его оценкам, дорога заняла около пяти или шести часов.       Он позаботился об отдыхе и перекусе провинцией, которую отыскал на лодке. Кроме того, он стащил кое-что у мужчины с колючими волосами, который оскорблял его своим французским акцентом. Драться с Людьми из колонн на пустой желудок не имело смысла.       При дневном свете мотоцикл сверкал белизной, словно бока призового скакуна. Он действительно был красавцем. Жаль, что принадлежал не ему. Джозеф засунул бумажку с наспех записанными извинениями между спицами колес, прежде чем оставить мотоцикл. Он надеялся, что владелец не слишком расстроится из-за взлома и кражи.       Он вновь устремил взгляд в небо. Лиза Лиза уже должна была найти его записку. Джозеф мысленно пожал плечами. Не имело значения, когда они ее найдут: они все равно не успели бы догнать его.       Он прислонился к арке здания, укрываясь от холода и снега. Веки его сомкнулись, и он подавил зевок. Хотя был только полдень, но он слишком рано проснулся…       Его глаза распахнулись. Нет. Он должен найти Людей из колонн как можно скорее. Теперь он знал, в каком городе они расположились, но ему все еще нужно было найти их убежище. Все зависело от одной решительной демонстрации силы, от последней, отчаянной атаки. Одним ударом он мог защитить всех и разорвать цепи, связывающие их с прошлым. И тогда мир не будет казаться ему таким…       … таким неправильным.

***

      Джозеф проснулся, когда солнце уже переправилось на другую половину неба. С трудом выпрямившись, он поправил прядь волос, упавших ему на глаза, и мысленно проклял себя. Почему он не мог отнестись к этому серьезно? Он начинал понимать, почему Цезарь все время казался ему таким уставшим.       Ты хорошо выспался?       — Кто это?       Ты так быстро позабыл обо мне?       Эти слова эхом отразились в его сознании, вытаскивая наружу запрятанный в уголках памяти мусор. Судьба. Фатум, да. Он протер глаза. Голос последовал вслед за ним в мир яви. Неужели граница, отделяющая сон от реальности, была столь тонкой?       Он чувствовал себя изнуренным, и знакомая боль вновь запульсировала в груди.       Ну же. Ответь мне.       Было в этом голосе нечто… более тонкое и сдержанное. И звучал он так, что отдаленно напоминал… его самого. Джозеф пригладил волосы, приводя их в некое подобие порядка.       — Убирайся, я не хочу, чтобы ты был здесь.       Льстивый и обольстительный, — прошептал Фатум: — Не будь таким. Я тебе не враг.       «Я надел рубашку наизнанку», — с досадой подумал он, поправляя воротник, завязывая шарф и зашнуровывая ботинки.       — Слушай, у меня нет на это времени. Мне нужно найти их.       «Ты должен выяснить, где они, прежде чем отправиться туда. Мы уже обнаружили их или, по крайней мере, близки к этому. Идиот, — прорычал голос Цезаря. — Ты абсолютный идиот.»       — Ты прав, воображаемый Цезарь, — вздохнул он, радуясь, что в кои-то веки услышал в своей голове голос кого-то нормального. — Я должен сначала это выяснить.       «Я и правда удивлен, что ты признал это. А теперь возвращайся в Венецию. Живо.»       — Конечно, как скажешь.       Он уставился на стену, отмечая тонкие трещины на камнях и намеки на зелень в них. Должен ли он чувствовать облегчение? Воспоминания просачивались в него, как теплая вода сквозь полотенце, заполняя пробелы. Ответ на вопрос, почему он чувствовал себя таким неполноценным и неправильным, наконец пришел к нему. Вместе с той музыкой, окровавленной повязкой и дурацкими слезами в его дурацких глазах, от которых мир расплывался и кровоточил, как акварельные краски в раковине.       Только к лучшему, что ему не придется увидеть тот злосчастный крест и красный пузырь.       Глупый мозг. Зачем вспоминать об этом сейчас? Джозеф застонал, потирая лицо левой рукой.       — Хватит этого дерьма… Мне нужно найти их убежище.       Вмешался голос Фатума: Не все потеряно. Посмотри вниз.       И он посмотрел на свою правую руку. В пыли вокруг перчатки слабо мерцал узор, напоминающий паутину. Он мог поклясться, что увидел, как полупрозрачная фиолетовая лоза обвилась вокруг его руки, а затем исчезла.       — Какого хрена? — выдохнул он, с трудом выпрямляясь.       Он вгляделся повнимательнее. Линии пересекали друг друга так, словно они были… улицами и проспектами, а пятна пыли образовывали прямоугольники и круги, похожие на здания.       Джозеф выудил карту из заднего кармана, развернул ее и сравнил со схемами, которые видел перед собой.       — Бог мой, да у меня талант к картографии! — все, что он смог сказать. — Мне больше никогда не придется покупать карту!       Смех эхом отозвался в его голове.       — Что здесь смешного? Я сделал чертову карту из уличной грязи! — он недоверчиво уставился на свои руки. — Во сне! Разве это не самая крутая вещь, которую я когда-либо делал?       Ты что, никуда не спешишь?       — О, точно!       Джозеф вгляделся в лабиринт линий, восхищаясь работой своих рук, пока нечто не поразило его вновь. Некоторые линии светились ярче остальных.       Он хмыкнул.       Повинуясь внезапному порыву, он приложил бумажную карту поверх пыльной. Некоторые линии излучали свет достаточно сильный, чтобы пробиться сквозь бумагу, выделяясь на фоне других, более тусклых и незаметных. Все они сходились в одной точке — заброшенном отеле неподалеку от гор, на окраине Санкт-Морица.       — Бинго! — воскликнул он, хоть и не понял, что только что произошло. — Я великолепен.

***

      После, как ему казалось, бесконечного пути по сугробам, Джозеф наконец добрался до места назначения — руин заброшенного отеля. Вблизи он походил на крепость с четырьмя приземистыми башнями, окрашенными в бело-серый цвет и окружавшими внушительный двор. Он не был знатоком швейцарской архитектуры, но ему показалось, что это действительно может быть настоящая крепость.       Однако он совершенно не представлял, что делать дальше.       Точнее, не совсем так. Как обычно, он планировал подтолкнуть врагов к беспечности и саморазрушению. Но как именно он собирался это сделать и добьется ли успеха — это был другой вопрос.       «Будет ли этого достаточно, чтобы спасти всех?»       Кто знает.       — Ублюдок, — пробормотал он.       «Думай, — сказал он себе. — Как лучше всего выкурить их?»       Шестеренки в его голове набирали скорость. Порядок в его голове был таким же хаотичным, как и в его комнате. Мысли все еще были разбросаны в его голове бессистемно, грубо организованные в категории вроде «еда», «бабулины правила», «шутки, которыми можно позлить Цезаря», «работа и другие ненавистные вещи» и так далее. Как и в случае с комнатой, он знал, где что находится, пусть это и выглядело как беспорядок. Однако это помогало ему находить неожиданные связи между вещами на ходу.       Он прокрутил в голове прошлые наблюдения, обошел пылающий мусорный бак в уголке своего сознания и наткнулся на то, что беспокоило его с тех самых пор, как он впервые очнулся в лазарете.       Вамм мог бы напасть на них вместе с Эйсидиси. Но почему он этого не сделал?       Единственное объяснение, которое пришло ему в голову, — это то, что Вамм действительно верил в свои слова о честных боях, праведности и прочей ерунде. Мысль о клятвопреступлении, вероятно, даже не приходила ему в голову или была сразу же отвергнута. Он обещал дать ему месяц, поэтому не нападал до окончания срока.       Джозеф мог только благодарить вселенную за то, что она сотворила этого Человека из колонны таким. Это немного облегчило ему задачу. Он понимал, что не был идеальным противником для непреклонного и благородного Вамма. Джозеф готов был пустить в ход все свои уловки, пусть их и становилось все меньше.       В его голове прозвучал голос Цезаря: «Пути назад нет».       Джозеф принял наглую позу и приложил руки ко рту, прокричав:       — Эй, ублюдки! Вы все трусы! Особенно ты, Вамм! Прячешься от нас, людей, и пытаешься стереть нас с лица земли, чтобы мы не стали сильнее вас? Как тебе не стыдно?       В ответ была лишь тишина.       — Вамм! — продолжил он. — Когда ты попробовал мои стальные шарики, ты испугался, не так ли? Вот почему ты послал Эйсидиси за нами. Отомстить за то, что я изуродовал твое лицо, да? — он коснулся шрамов на щеке, борясь с желанием почесать их. — Вот что получается, когда не принимаешь мои маленькие стальные шарики всерьез!       Ответа все не было.       — Я не могу поверить, что ты все еще прячешься! О, — он хлопнул себя по лбу. — Ты же не можешь выйти на солнце. Вот я глупый! Ты даже не можешь встретиться со мной здесь. Моя победа так близко, что я могу ощутить ее вкус!       Джозеф дождался, пока со скрипом не отворилась выцветшая красная дверь. Из образовавшейся щели вырвался серебристый ветер, и Джозеф со всех ног бросился бежать в противоположном направлении.       Выпавший снег заглушал звук его шагов, когда он рванул прочь от логова Людей из колонн. Белые сверкающие поля простирались во все стороны, уходя вдаль, насколько хватало глаз. Воздух был таким холодным, что было больно дышать, а небо окрасилось в болезненно-резкий оттенок синего. Темно-серые тучи сгущались на краю горизонта, словно дурное предзнаменование. Несмотря ни на что, Джозеф почти наслаждался холодом в легких и жжением в носу. Они отвлекали его от того щемящего чувства неправильности, что охватило его с момента ранения.       Никто ему не ответил. Не промолвил ни словечка.       Его ноги, еще не привыкшие к таким нагрузкам после десяти дней полного бездействия, начали гудеть, и Джозеф замедлился, оглядывая окрестности в поисках намеков на вражеское присутствие. Несмотря на то что над ним сияло солнце, он чувствовал только окружающие его тени — тени деревьев и высоких сугробов. Они могли бы служить укрытием для величайшего зла, бродящего по этой планете, притаившегося где-то на краю тени, всегда вне поля зрения…       Так оно и было. Волосы на его затылке встали дыбом. Он заметил знакомые черты всего на секунду: гордый нос и четкие отметины, стойку, полную непринужденной угрозы. Затем силуэт исчез.       Куда он делся?       «Солнце взошло», — подумал он.       — Ты пришел бросить мне вызов раньше времени? Я восхищен твоим духом, — произнес Вамм некомфортно близко.       — Матерь Божья! Откуда ты, блядь, взялся? — закричал он, оглядываясь и пытаясь скрыться от него. Но скрываться было не от кого. — И куда ты, черт возьми, делся?       Выманивать Вамма из отеля на открытую местность, дразня его трусостью, было все равно что отнимать конфетку у гигантского ребенка. Скудно одетого, невероятно высокого ребенка. Черт, да на нем даже был подгузник. Точнее, набедренная повязка, но достаточно тесная.       И все же, как Человек из колонны смог подкрасться к нему так незаметно? Он точно слышал голос Вамма, но не мог определить его местонахождение. Снаружи светило солнце, а на многие мили вокруг простирался лишь снег… Джозеф должен был одержать верх, но у него было дурное предчувствие, что все обернется не так.       Голос Вамма звучал… не спокойно, но собранно, в нем чувствовалась холодная ярость, от которой по спине пробегал холодок:       — Я не хочу нарушать наш договор, но после того как ты отправил Мастера Эйсидиси на тот свет… полагаю, сражение с тобой сейчас не будет оскорблением моей чести.       — Тебе не следует быть таким самоуверенным, — пытался блефовать Джозеф. — Я стал совершенно другим человеком. Не тем, с кем ты дрался в Риме. Смотри!       Он ударил ладонями о землю и послал Хамон по всему заснеженному полю. Зачем искать Вамма, если можно вынудить его показаться?       Сгусток воздуха, принявший силуэт Вамма, подпрыгнул, уклоняясь от пронесшейся мимо волны энергии. До Джозефа донесся бестелесный веселый смешок.       — Неплохо, юный воин. Ты стал лучше с тех пор, как мы виделись в последний раз. Но это все, чему ты научился?       «Черт, — подумал Джозеф. — Хамон слишком легко рассеивается, когда здесь так много снега.»       Ему нужно было больше сил, которых у него не было. Он тренировался всего две с половиной недели, а потом еще неделю восстанавливался. Хватит ли ему сил выстоять против бессмертного боевого гения? Недостаток навыков и незнание местности поставило его в невыгодное положение.       Но он всегда мог использовать окружение в своих интересах.       Всегда.       Он набрал в ладони охапку снега.       — Получай!       И бросил заряженные Хамоном снежки во все стороны: слева от него — высокими дугообразными параболами, а справа — резкими прямыми линиями. Невидимые порывы ветра раскрошили их, так что разлетевшийся вокруг Вамма снег позволял увидеть его смутный силуэт. Вамм манипулировал воздушными потоками, чтобы защититься от солнца, что делало его почти невидимым на фоне снега. Но он не мог прятаться от физики вечно.       — Какой хороший трюк. Ничего меньшего я от тебя и не ожидал.       Толстые, похожие на хоботы руки Вамма завращались, готовясь к фирменной атаке. Песчаная буря пронеслась мимо Джозефа, и большая часть атаки едва не задела его, когда он отскочил в сторону. Ветер сдул снежный покров с промерзшей почвы, взметнув вихрь в небо так высоко, что встревожил облака.       — Святые угодники… — только и смог вымолвить Джозеф.       Он с ужасом заметил, что песчаная буря была не единственной атакой. Воздух вокруг Вамма завихрился, поднимая тысячи крошечных льдин в ослепительном зрелище.       Вамм не просто создал порыв ветра — он создал настоящий циклон.       Джозеф попытался убежать, но край маленького торнадо задел его бок, лицо и внутреннюю сторону правой икры, разорвав ее. Взвыв от боли, он откатился в сторону, разбрызгивая горячую кровь по снегу. Он прижал руку к лицу.       Человек из колонны вновь стал невидимым. Ветер окутал его, словно вторая кожа.       Джозеф поднялся и побежал прочь, прихрамывая и оставляя за собой кровавый след на снегу.       «Я спрячусь за сугробом, — подумал он. — Они достаточно высокие, чтобы я мог выиграть время и подлечить ногу…»       Буря, в которой прятался Вамм, пронеслась сквозь сугробы, пока не добралась до места, где скрывался Джозеф. Вамм швырнул его на ровную поляну, покрытую твердым заледеневшим снегом. Это была тропинка, ведущая к замерзшему фонтану на территории крепости. Он почувствовал, как что-то надломилось внутри него.       — Я не забыл ни одного твоего трюка, ДжоДжо. — Человек из колонны поднял кулак. — Ни одного.       Джозеф уклонился от прямого удара справа, но пропустил апперкот в живот. Он согнулся пополам и захрипел от жгучей боли, что пронзила его торс. Боль задержалась на долю секунды, и он даже не смог закричать — у него перехватило дыхание. Во рту ощутился медный привкус, и хотя от холода его кожа онемела, он почувствовал, как по челюсти стекала жидкость. Он рухнул и откатился в сторону, на волосок увернувшись от очередного удара.       Его зрение помутилось.       «Не смей. Оставайся в сознании. Иначе надежды нет.»       Краем глаза он заметил темные тучи, сгустившиеся на прозрачном небе. Теперь они были гораздо ближе, чем раньше.       На его лицо упали снежинки.       «О, черт.»       Было ли это существо достаточно могущественным, чтобы манипулировать погодой с помощью своей песчаной бури?       Кряхтя от боли, Джозеф выпрямился, не переставая держаться за ребра. В суматохе он потерял свой шарф, который заменил ему сгоревший, и очки. Изо всех сил стараясь удержаться на ногах, он зарядил Хамоном собственное тело, сосредоточившись на треснутом ребре, и исцелил все, что смог. Затем он направил остаток энергии в правую щеку и икру, на некоторое время затянув раны. Снег припорошил его переносицу и таял на щеке, смешивался с кровью, сочащейся изо рта и стекающей по лицу.       Снег. Этот снег. Мягкий, как музыка, что звучала в тех снах.       «Прекрати. Подумаешь об этом позже.»       Бежать по такому скользкому льду было невозможно; его лучшая техника оказалась бесполезной. Будь проклята его удача. Почему она отвернулась от него именно сейчас?       Ему нужно было выиграть еще немного времени. Джозеф усилием воли отогнал все воспоминания о минувшей неделе, разогнал метель и снег, что лезли в глаза и мешали разглядеть тропинку.       Не обращая внимания на жгучую боль в ноге, он бросился на Вамма, и тот швырнул его обратно на обледеневшую землю, словно прихлопнул муху. Выражение его лица было почти скучающим.       Джозеф перекатился и остановился у края фонтана, покрытого инеем. Он должен был выбраться отсюда…       Слабые золотые искры замерцали на пальцах Вамма, когда он обхватил горло Джозефа.       — Посмотри на себя, — сказал он, глядя на него сверху вниз. — Ты обессилен.       Конечно, ведь он не мог дышать. У него кончилась энергия, и он едва мог думать.       — Я здесь не для того, чтобы драться с таким слабаком. Мне нужна вершина мастерства, чтобы испытать себя. Где твои умения, твоя сила? Как тебе вообще удалось победить Мастера Эйсидиси?       Вамм не сжимал ладони сильнее, но давление постепенно усиливалось. Джозефу удалось сделать еще один вдох, прежде чем хватка на его шее стала еще крепче. Он кряхтел, тщетно пытаясь освободиться от рук, толстых и прочных, как каменные колонны. Вамм прижимал его к фонтану (и почему это всегда был фонтан?).       — Я мог бы ответить на этот вопрос, если бы ты отпустил меня. Я польщен твоим интересом, правда, — слова вырывались из горла рывками, забирая с собой оставшийся воздух. Может быть, он еще мог вести переговоры…       — Не пытайся обмануть меня, — Вамм слабо улыбнулся. — Это не сработает.       Все начало рушиться: его непрочные планы, его сознание. Их поединок должен был стать решающим. Он собирался применить какой-нибудь хитрый прием, чтобы переломить ход событий в свою пользу и ускользнуть из пасти поражения. Но… этот удар оказался не в его пользу. Его выносливость резко снизилась после поединка у кровавого фонтана, а едва зажившие раны снова напомнили о себе.       Похоже, Вамма посетила та же мысль, и он неодобрительно нахмурил свой гордый лоб.       — Это меньше, на то я рассчитывал. Я хотел хорошего боя. Такого, который удовлетворил бы меня после всех этих лет заточения.       «Будь ты проклят, Вамм. И почему только твои бицепсы должны быть размером с торс Цезаря?»       — Прости… я не могу дать тебе этого… если бы ты просто отпустил меня…       — Это не доставляет мне ни капли удовольствия. Ты недостаточно силен. Зачем ты пришел? Мне не нравится избиение младенцев.       Вокруг них поднялась бело-голубая метель, закрывая собой солнце. Свет рассеивался, не в силах пробиться сквозь белую пелену. Вамм развеял свой щит, и Джозеф смог разглядеть каждую деталь на его лице: каждый оттенок на радужной оболочке его глаз, каждую прядь волос и его спокойное, бесстрастное лицо. То было выражение воина, уверенного в своей победе и разочарованного ее легкостью.       — Раны, которые ты получил, ослабили тебя, но твоя воля к жизни не дает им убить тебя. Обманщик жизни и обманщик смерти, — невесело усмехнулся Вамм. — Ну? Каков твой следующий шаг, юный член клана Хамона?       «Масло в канистре, — смутно подумал он. — Но спички слишком мокрые, лучше воспользоваться зажигалкой.»       Но как он сможет зарядить масло Хамоном? Он все еще не мог выбраться из его хватки…       — Я знаю, ты что-то задумал. Давай, ДжоДжо. Сделай это, приведи свой хитроумный план в действие.       Собрав последние силы, он швырнул снег Вамму в глаза. Тот одной рукой стер его с лица, не ослабляя хвата вокруг шеи.       — Будешь упрямиться до самого конца, да? Очень хорошо. Но этого недостаточно, — Вамм вытянул тонкий рог из центра своего лба, что напоминал антенну какого-то насекомого. — Раз ты не хочешь, чтобы я использовал глаза, я буду видеть с помощью ветра.       Сколько же способностей было у этого существа?       — Ну что, все твои хитроумные уловки закончились?       «На этот раз он действительно прав, старина, — подумал он. — У меня больше нет ни одного туза в рукаве. Я использовал последний.»       Чувство вины и странный покой снизошли на него. Он знал, что такой исход был возможен, когда ступал на этот путь.       Кого он пытался обмануть? Это было чертовски похоже на самоуверенность, но на самом деле у него не было ни единого шанса. Он должен был поверить в себя хотя бы на мгновение, чтобы прийти сюда и сделать это.       «Ты настоящий воин, Вамм.»       Джозеф посмотрел в эти бесстрастные голубые глаза, в которых все еще читалось смутное разочарование, и горько улыбнулся. Возможно, он все же спас всех? Возможно, этого было достаточно, чтобы его видение не сбылось? Возможно… Он правда верил в это или просто выдавал желаемое за действительное? Если бы он только мог убедиться…       Но на это нет времени. Больше нет. Ему придется выяснить это позже…       Но если не сейчас, то когда? Позже могло не наступить.       Его мысленный взор устремился в самый темный уголок сознания, куда он не заглядывал целый день.       Пришло время вновь пережить несчастный случай и вспомнить все сны. Встретиться с ними лицом к лицу.       Он позволил своим мыслям соскользнуть в пропасть, где скрывались его воспоминания о минувшей неделе, в зыбучие пески того, что он оставил на «потом».       И он вспомнил сожжение.       И он вспомнил кровь.       И он вспомнил все то, о чем ему не следовало вспоминать.       Если бы он мог дышать, то закричал бы что есть мочи. Кровеносные сосуды лопнули в его глазах. Боль взорвалась в горле, когда голосовые связки пытались издать хоть какой-нибудь звук. Но все, что у него выходило, — это грубые, рваные вздохи. Слезы неудержимо скатывались по щекам, и рот Вамма сжался в тонкую линию. Вероятно, он счел это за очередную трусость, но Джозеф больше не мог сдерживаться.       «Мне очень жаль, бабуля Эрина, дядя Спидвагон. Я знаю, вы хотели, чтобы я стал настоящим джентльменом, как дедушка Джонатан, но я так и не стал. Учитель Лиза Лиза, Логгинс, Мессина, я подвел вас. И тебя, Цезарь. Давай. Скажи: я же тебе говорил.»       Фатум зашептал ему на ухо, одновременно серьезно и игриво:       Я погляжу, ты сейчас думаешь о них. Я могу понять твои мысли о первых двух. Но остальные… ты знаешь их меньше месяца. Одного из них ты ненавидел большую часть времени, что был знаком с ним. И он может до сих пор испытывать к тебе неприязнь.       Как его тошнило от этого вкрадчивого голоса. Да что этот Фатум мог знать? (Он не мог уловить в его словах иронии, по крайней мере, сейчас.)       Действительно ли стоит спасать их?       Зачем вообще спрашивать? Он не мог позволить им умереть. У него не было выбора.       Все, что Джозеф подавлял в себе последний месяц, обрушилось на него накатывающей волной. Мир, что казался лишь белым пятном среди этой бури, превратился в дымку из-за слез, беззвучных и застлавших глаза. Кольцо вокруг аорты сдавило сердце. Рана на ноге открылась вновь и закровоточила сильнее. Ее уже не смог скрыть снег, не смогла заморозить буря. Но Джозеф уже не чувствовал тепла своей крови.       Он все еще помнил запах собственной обожженной плоти. Помнил, как она хрустела под кипящей кровью. В его памяти остались резкий запах антисептика и мучительная, непрерывная агония от стягивающих бинтов, которыми пытались остановить кровотечение. Но это было и вполовину не так больно, как то, что произошло потом.       Он считал в уме дни: с пятнадцатого по двадцать седьмое число. Он видел, как умирает Цезарь, в общей сложности тринадцать раз. Каждый раз этот тупой ублюдок входил в то старое здание, чтобы больше никогда не выйти оттуда. И всегда звучала эта гребаная музыка. Снова и снова Фатум проигрывал это дерьмо по кругу, и каждый раз — с небольшими вариациями, чтобы сделать происходящее интереснее, будто он находил боль Джозефа забавной.       По крайней мере, сейчас не было музыки.       Но что это была за боль? Она с тошнотворным толчком пронзила все его существо. Но не физическая. Она была чем-то за пределами физического. Она проникла так глубоко, что добралась до мозга костей, вторглась в грудь, обожгла сжатое горло, не позволяя издать ни одного рыдания, только гортанные хрипы. Он не мог избежать этой боли. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного.       Слезы продолжали струиться по его перекошенному лицу. Черт возьми, у него не было права плакать — это было слишком даже для того, кто смог бы вынести такие страдания. В тех снах он ничего не мог сделать. Каждое его действие, каждое слово были еще одним гвоздем в крышку гроба Цезаря.       «Это была моя вина, не так ли? Ты это пытался мне сказать?»       Да.       «Он думал, что я не уважаю его. И он все же пытался помочь мне…»       Да.       «В другой жизни я, блядь, убил его. Убил своего лучшего друга.»       Ответа не последовало, но в нем не было необходимости.       «Черт.»       Его хватка на запястье Вамма ослабла.       «Черт.»       Новая неописуемая боль пронзила его, точно нож — меж ребер, разрывая внутренности. И дело было не только в треснувших костях и жжении в легких. Это была сокрушительная боль, которая забирала его жизнь. Все, что он испытывал раньше, казалось теперь пустяковым.       «Прости. Мне так жаль. Я не хотел…»       Это причиняло боль. Гораздо большую, чем когда-либо прежде. Казалось, будто нечто раздирало его тело клетку за клеткой, и он не понимал, как еще не умер. Неужели этого было недостаточно, чтобы убить его…?       «Я…       … заслуживаю этого.»       Он заслужил эту боль, это чувство вины.       Черт, у него действительно был полный бардак в голове, да? Никто не заслуживает такой участи.       И он заплакал. Заплакал, не заботясь более ни о своем достоинстве, ни о ком-либо другом. Его мысли были разорваны в клочья, и он не мог думать ни о чем, кроме раскаленного добела чувства вины, пылающего внутри него. И рыдал он не за себя, а за человека, которому причинил зло в том, другом мире. За того, кто погиб в одиночестве, слишком рано, без всякой причины.       Пока слезы скользили по щекам, что-то произошло. Эмоции продолжали свой непрерывный, оглушительный поток, но он словно перешагнул через него. Оставив все страдания позади, на один головокружительный миг он почувствовал невесомость.       Он ничего не мог поделать в тех снах, в другом мире, для другого Цезаря. Нет, он ничего не мог сделать для него. Но он мог что-то сделать здесь. Он уже что-то сделал. И этого было достаточно. Так и должно было быть.       Буря, бушевавшая вокруг, утихла и улеглась. Щит Вамма мерцал на его коже, как рябь на поверхности реки, смягчая его очертания, но не скрывая полностью. В этот момент просветления Джозеф смог воспринимать окружающий мир с беспрецедентной ясностью.       Это было подходящее место, чтобы встретить свою кончину. Вокруг не было ничего, кроме нетронутого белого полотна, что укутывало его конечности, и крови, окрашивающей землю в ярко-алый. Трещины в небе, похожие на глаза, были наполнены лазурными оттенками. Ветер завывал, как греческий хор. Пальцы Человека из колонны сдавили ему горло.       Им овладело странное, непрошеное изумление. Мир был одновременно и прекрасен, и отвратителен.       «Я не хочу умирать, — подумал он. — Но я должен посмотреть правде в глаза.»       Ему никогда не суждено было стать пилотом, и, вероятно, из него все равно ничего путного бы не вышло.       Он пропустит день рождения бабули Эрины, на который в этом году планировал особый сюрприз, в том числе — попробовать жареных сверчков. А ведь ему так хотелось... Но она бы поняла, не так ли?       И он больше никогда не поговорит с Цезарем. Никогда…       Но это его собственная вина. И он должен был принять это.       Оглядываясь назад, он вспомнил прошедший год. В то время жизнь казалась ему такой простой. Самым волнующим событием в его жизни за долгое время стал переезд в Америку — он всем сердцем окунулся в новую страну, незнакомую кухню и новый дом. Конечно, время от времени случались неудачи, но это не была лишенная радости жизнь. Он не мог предвидеть, что судьба приведет его сюда.       Но пути назад уже не было. Захотел бы он все изменить, если бы это значило, что он никогда не встретит его?       Нет, он не стал бы отказываться от своих решений. Цезарь был для него слишком важен. Он изменил его слишком сильно.       Возможно, из-за нехватки кислорода, но ему вновь захотелось плакать.       Его сознание помутилось. Он чувствовал лед в ботинках, соль на языке, снег, тающий во влажных волосах, твердый камень фонтана на затылке. Но совсем потерял чувствительность в правой ноге.       Голос заговорил с ним, низкий и непринужденный:       Ты закончил?       Все, что было ниже шеи, блаженно онемело. Он молча кивнул, моргая, чтобы смахнуть с ресниц слезы, пока они не замерзли. Бесполезно.       Стоит ли умирать за них?       «Да», — яростно подумал он.       Стоит ли умирать за него?       «Всегда.»       В ушах засвистело. В глазах засверкали звезды, белоснежные и сине-желтые. Пелена под веками сменялась с красной на черную. Настала очередь задать один, самый важный вопрос:       «Этого достаточно, чтобы спасти их?»       Ему ответили не сразу. Но, когда это произошло, слова были нежными и чистыми, как снег на его ресницах, как родительский обман.       Да. Я бы сказал, да.       Усталая улыбка тронула его губы. «Спасибо, Фатум.»       Когда его зрение померкло, а все внешние звуки превратились в неразборчивый шум, он услышал в своей голове другой голос: пронзительный и отчаянный.       Идиот… я знал, что ты это сделаешь. Так и знал, что ты влипнешь в эту историю…       — Извини. Мне правда жаль, — (А что еще он мог вымолвить?).       Кто тебе сказал, что ты можешь помереть здесь?       «Я тоже люблю тебя», — подумал он.       Его веки расслабленно закрылись.