Making Lemonade

      Вамм распластался по земле с переломанными ногами и руками, половина его лица была обожжена и кровоточила золотом. От снега вокруг него поднимался пар.       Больше он не поднимется.       Цезарь и Джозеф смотрели друг на друга, тяжело дыша. Адреналин все еще бушевал в их телах, вопреки тому, что видели их глаза.       — Мы… мы сделали это, — выдохнул Джозеф, глядя на павшего воина. — Мы действительно сделали это!       Цезарь воспринял это более спокойно, чем можно было ожидать. Он бросил взгляд на Вамма, кивнул и произнес:       — Да. Мы сделали это.       — Ты, воин клана Хамона, — пробормотал Вамм. Теперь, когда он потерпел поражение, он казался куда более… дружелюбным? — Как ты стал таким сильным?       — Я не принадлежу ни к какому клану, — ответил Джозеф, похлопав Цезаря по плечу. — Я должен благодарить только себя и, возможно, Лизу Лизу. Логгинс тоже сыграл свою роль. О, и этот парень тоже не был полностью бесполезен…       Цезарь высвободился из его хватки.       — Ты хорошо сражался, Вамм, — мрачно произнес он. — Но в конечном счете ты оказался слабее. Теперь дух моего отца на шаг ближе к тому, чтобы быть отомщенным.       Взгляд Вамма был тверд, хотя по его щекам струились тающие ручейки из слез.       — Я благодарен тебе, воин Хамона, за то, что подарил мне столь захватывающую битву. Я не думал, что спустя столько лет встречу кого-нибудь твоего уровня…       — Не стоит благодарности, — ответил Джозеф, почувствовав легкое головокружение. Неужели все это произошло всего за две недели? Он ущипнул себя, просто чтобы убедиться, что это не сон.       «Двое убиты. Остался один», — с облегчением подумал он.       Один ранен.       — Заткнись, Фатум, ты не умеешь считать.       Его замечание осталось незамеченным.       — Вот, — Цезарь снял с губы Вамма кольцо и протянул его Джозефу, который принял его и надел на безымянный палец.       — Бог мой, это великолепно! — воскликнул он в притворном восторге. — Когда мы устроим свадьбу, милый?       — Не валяй дурака! — воскликнул Цезарь, но его слова потонули в смехе Джозефа.       Вамм прочистил горло, и оба замолчали, обратив свои взоры на поверженного Человека из колонны. Для того, кто был избит почти до смерти, он выглядел чересчур умиротворенным.       — Ты заслужил это, Джозеф Джостар. Я горжусь, что являюсь свидетелем твоего роста как воина. Выпей это.       — Мне не нужно повторять дважды. — Джозеф расколол кольцо и вылил жидкость себе в горло, с преувеличенным наслаждением причмокивая губами, хотя он и скривился от вкуса. — О да, эта клейкая, отвратительная дрянь. Но я чувствую себя гораздо лучше!       Цезарь улыбнулся, но быстро спрятал улыбку, нахмурившись.       Как только Джозеф закончил праздновать, исполнив веселую джигу, он вновь обратил внимание на Вамма.       — Пс, Цезарь. Что нам с ним делать? — громко прошептал он, прикрывая одной рукой лицо, а другой недвусмысленно указывая на Человека из колонны.       — Оставим его солнцу, — ответил Цезарь.       — Разве это немного не… подло? — искоса посмотрел на него Джозеф. — Мы уже превратили его в кашу…       — Он убивал людей, — холодно отрезал Цезарь. — Эти монстры разрушили бесчисленное количество человеческих жизней своими каменными масками и бессмысленной резней. Они убили моего отца. Меня не волнует, что это «подло». Они — зло.       Зло.       Цезарь был прав: Люди из колонн убивали множество людей на протяжении веков. Карс создал маски, которые убили обоих их предков. Однако Вамм действовал так не из удовольствия, а потому, что присягнул Карсу.       Вамм не родился изначально злым. Обстоятельства его жизни и вражда сделали его таковым.       Джозеф пришел к еще одному из многих осознаний, которые ему предстоит сделать в этом месяце.       — Я понимаю, о чем ты, но… — Джозеф оглянулся на Вамма и шагнул к нему. — Когда ты повалил меня, ты мог размозжить меня в лепешку, — он с силой ударил кулаком по ладони, подчеркивая свои слова. — Но ты этого не сделал.       — Не подходи слишком близко, — предупредил Цезарь.       — Когда ты прижал меня к фонтану, ты мог свернуть мне шею за считаные секунды. Но ты ждал, — продолжил он, поглаживая свое горло. — Черт возьми, ты позволил испытать мне… все эти эмоциональные потрясения, и я думаю, ты понимал это, — он наклонился ближе, и его глаза сузились. — Ты мог убить меня в любой момент. Но ты дал мне миллион шансов продолжить попытки. Верно, Вамм?       — Что это значит? — нахмурился Цезарь в раздраженном замешательстве.       — Спроси у него, — ответил Джозеф, не сводя глаз с Человека из колонны. — Эй! Вамм!       Тот закрыл глаза в ожидании своей кончины.       — Эй! — Джозеф осторожно ткнул его костяшками пальцев. — Ты слышишь, братан?       — Чего тебе? — Вамм приоткрыл глаза. — Не даешь мне уйти на покой?       — Не-а, — сказал он. — Сначала я хочу кое-что узнать. Ты позволил нам все обсудить, поговорить по душам, хотя у тебя были все возможности убить нас. Ты мог бы взобраться на ту скалу ровно за две секунды, схватить нас обоих и сбросить оттуда, но ты этого не сделал, — он вновь глубоко вдохнул и опустился на колени рядом с Человеком из колонны, слегка поморщившись. — Почему ты сдерживался?       — Потому что мне казалось, что ты тоже сдерживался, — ответил Вамм. — Ты скрывал больше навыков, которыми не мог воспользоваться.       — Это точно, — подтвердил Джозеф. — Но почему тебя это волновало?       — До того, как появился этот парень с пузырями, ты проигрывал. Ты пришел сюда неподготовленным, с небрежными техниками и неуклюжими движениями. Твой уровень мастерства уступает даже тем новичкам, которых я побеждал на протяжении веков.       — Да ладно, я не настолько…       — Я проверял тебя, чтобы увидеть, скрываешь ли ты свою силу, как птица-мать, которая притворяется раненой, желая обмануть волка-мародера. Я думал, своей слабостью ты издеваешься над нашей борьбой, как ты издевался над остальным миром…       — Окей, окей, мы поняли, — пробормотал Джозеф, потирая правую икру.       Он сердито посмотрел на Цезаря, чье каменное выражение лица сменилось на задумчивое, как бы говоря: «Возможно, к его словам стоит прислушаться».       — Это вопиющее, самонадеянное неуважение привело меня в ярость. Но теперь я знаю правду, — продолжил Вамм. — Ты просто хотел защитить друзей. Вот почему ты пришел сразиться со мной в одиночку, еще и раньше отведенного тебе времени. Мы так не договаривались.       — Твой хозяин пришел бросить нам вызов раньше, чем мы ожидали, — с упреком воскликнул Цезарь.       — Это правда. Мой мастер не видел смысла в том, чтобы позволить вам тренироваться дольше. Я уважаю мастера Эйсидиси и верю, что он поступил так, как посчитал должным. У него был собственный долг перед лордом Карсом. Особый долг, — несмотря на ослабленное состояние, глубокий голос Вамма звучал мощно и отчетливо, перекрывая шум ветра, который, казалось, утих из уважения к своему хозяину. — Но как я, у которого нет такого долга, мог поступить так же?       — Видишь? — спросил Джозеф, обращаясь к Цезарю и указывая на Человека из колонны. — Он может быть злым и вредным, но он не такой уж и плохой. Он выжил, несмотря на то, что его прихлопнули, как комара. Это впечатляет.       — Выходит, ты не одобрял нападение своего хозяина? — судя по его голосу, Цезарь был не убежден.       — Не мое это дело — одобрять или нет.       — Ты слишком труслив, чтобы противостоять этим тиранам, — усмехнулся Цезарь. — Поэтому довольствуешься этим скудным раскаянием.       — Это не раскаяние. Я ни о чем не жалею и не чувствую горечи, — голос Вамма звучал резко и решительно, несмотря на всю боль, что он испытывал. — Я должен был позволить ДжоДжо использовать свою самую мощную атаку, даже если это означало, что ему понадобится твоя помощь. Даже если это означало, что я… могу проиграть.       — Мы не нуждались в твоей жалости, — Цезарь скрестил руки на груди.       — Вроде как, нам именно это и нужно было, — вполголоса произнес Джозеф.       — Вы думаете, я жалел вас? — голос Вамма смягчился. — Это не было жалостью. Это было моим наказанием за то, что я не осознавал степени своего неуважения. Как я мог не вознаградить такие доблесть и честность, такое слабоумие и отвагу?       Джозеф повернулся к Цезарю, и его зеленые глаза наполнились слезами, напоминая большие полупрозрачные озера.       — Ты слышал, Цезарь? У меня есть доблесть, честность, ум и отвага.       — Слабоумие и отвага, — поправил Цезарь, а затем хлопнул себя по лбу. — Ты не сможешь провести меня, Вамм. Я… должен признать твою силу и твой… дух. Но ты все равно должен понести наказание за свои грехи. Ты не найдешь у меня прощения.       — Я не заслуживаю ничего меньшего после полного поражения от рук таких умелых воинов, — произнес Вамм, и спокойствие звучало в каждом его слове.       Джозефу внезапно стало жаль его. Не будь он таким чертовски благородным, он бы выжил. И Джозеф, и Цезарь были бы мертвы, если бы Эйсидиси и Вамм устроили им засаду в том лабиринте… но Вамм этого не допустил. Как кто-то столь честный и благородный мог попасть к таким хозяевам?       — Возможно, именно поэтому… — продолжал говорить Вамм, — я прожил так долго. Все это для того, чтобы встретить тебя. Спасибо.       Цезарь отвернулся, больше не в силах слушать.       — Не говори так, ты только усиливаешь ненависть Цезарино к себе, — театрально прошептал Джозеф. Он склонился над распростертым Человеком из колонны и позволил капле своей крови упасть на его красное и плавящееся лицо. — Я уже обжигался и знаю, как это чертовски больно. Прими это подношение, Вамм.       — ДжоДжо… — хотел запротестовать тот, но Джозеф пригрозил ему пальцем.              — Нет-нет, прими это как мой способ почтить тебя. Мы квиты.       Вамм улыбнулся. Выглянуло солнце.

***

      Джозеф был непреклонен в своем решении отдать дань уважения статуе Вамма и прощальной улыбке Человека из колонны, которая была навеки запечатлена на камне. Затем они отправились в город и решили связаться с фондом Спидвагона. Цезарь не захватил с собой никаких средств связи, а все запасы Джозефа были уничтожены. Он настоял на том, чтобы позвонить самому.       — Окажу тебе услугу. Не терпится рассказать старине Спидвагону о том, что мы сделали, — ухмыльнулся Джозеф, ожидая, когда их соединят. — Привет, дядя Спидвагон! Я… да, извини, Цезарь уже отчитал меня… но! Только не сходи с ума… боже, ты не поверишь… а, ну да, я жив, мы оба… мы в порядке, клянусь! Живы и целы. Отчасти… — Джозеф с молчаливым раскаянием слушал голос на другом конце провода, который звучал с нехарактерным для него яростным волнением. — Да. Да, я знаю. Мне жаль. И не волнуйся! Мы победили! Действительно победили! Как я и говорил, мы смогли! — Голос на другом конце немного успокоился. — Да, я знаю. Знаю. Я знаю. Я не буду. Не говори бабуле, ладно? Спасибо, дядя. Я тоже люблю тебя, — он повесил трубку и проковылял обратно к Цезарю, выглядя достаточно наказанным, чтобы итальянец промолчал.       Они ждали сотрудников фонда Спидвагона в неудобных креслах маленького почтового отделения, но зато в тепле. Там же они и позаимствовали телефон.       — Хочешь мюсли? — спросил Джозеф, вытирая крошки со своего лица, пока Цезарь пытался стереть свою запекшуюся кровь. — Я взял с собой немного. Правда, они превратились в крошку.       — Нет. Не голоден. — Цезарь уставился в потолок, откинув голову на спинку стула. Его тело обмякло на сидении.       — Давай, возьми немного. Разве тебе не нужно восполнить запас углеводов или что-то в этом роде?       — Как долго? — спросил он вместо ответа.       — Ты имеешь в виду, когда приедут ребята Спидвагона? Скорее всего, они будут через несколько часов. Они уже близко, — ответил Джозеф. — Слушай, а ты не знаешь, когда приедут Лиза Лиза, старина Логги и Месс?       — Не знаю. Но это не должно занять много времени.       — Какие сладкие. — Джозеф уже собирался отправить в рот еще одну горсть мюсли, когда Цезарь заговорил снова.       — С их помощью мы можем покончить с ними сегодня.       Его взгляд не отрывался от потолка.       — Сегодня? — он догадывался, что итальянцу не терпелось закончить начатое, но… — Обязательно сегодня?       Ему было неприятно это осознавать, но он не был уверен, что сможет справиться с еще одним Человеком из колонны в этот день.       — Да. Тебя не было на собраниях, — он нахмурился, и Джозеф заметил за его расфокусированным взглядом, как тот доблестно пытался связать мысли. — Впрочем… я расскажу тебе позже, вкратце. Скоро ночь. Если мы будем медлить, он может начать контратаку. Он не из тех, кто не воспользуется шансом.       — Он хитрый, этот Карс, — заметил Джозеф. — Что, если он пытается заманить нас в ловушку?       — Тогда нам придется рискнуть, — Цезарь медленно моргнул. — Даже если он ждет нас… Мы уничтожили его самое мощное оружие. Лучшего шанса не будет.       — Если, конечно… — Джозеф сделал несколько небольших упражнений, чтобы размять затекшую шею, морщась от скованности в мышцах, — мы все еще будем на ногах к тому времени, как сядет солнце… Я полностью разбит.       Цезарь ничего на это не ответил. Джозеф позволил своему вниманию рассеяться по комнате. Он прислушался к шуршанию посылок и отрывистым разговорам швейцарских почтовых служащих. И вспомнил телефонный звонок:

      — Ты знаешь, как мы волновались? Ты мог умереть! Ты хоть представляешь, что тогда стало бы с твоей бедной бабушкой? Впредь тебе лучше не вытворять ничего подобного, мое старческое сердце этого не выдержит. Молодой человек, когда вы вернетесь, нас ждет серьезный разговор, и…

      Все они говорили одно и то же: что-то кого-то беспокоило, где-то кто-то мог умереть, что-то где-то случилось. Они всегда говорили так.       — Спидвагон действительно был очень зол на меня, — тихо произнес Джозеф, скрестив на груди руки и покачивая ногой вверх-вниз. — Он никогда… никогда раньше так не кричал на меня. Даже в тот раз с самолетом… или когда я получил занозу…       — Хм, — промычал Цезарь, сонно проводя пальцами по растрепанным прядям волос, что упали ему на глаза. — Может быть, теперь ты задумаешься о том, к каким последствиям могут привести твои действия для других.       — Имеешь в виду, что я могу уберечь их от опасности? — он осознал, насколько фальшиво звучат эти слова, когда они слетели с его губ.       — Ты просто упрямый шут, — фыркнул Цезарь. — Но я слишком устал, чтобы спорить с тобой.       — Значит, ты все еще злишься на меня?       — Я в бешенстве, — пробормотал он. — Но с этим я разберусь позже. — Он запрокинул голову, чтобы, прищурившись, взглянуть на Джозефа. — Ты весь в мюсли, — сказал он, смахивая крошки с уголка его рта.       И вот оно. Именно это и озадачило Джозефа. Он понимал, что Цезарь и Спидвагон дорожат им и, вероятно, не хотели, чтобы он рисковал своей жизнью. Но разве они могли злиться, если знали, что он жертвовал собой ради них? Верно…?       Но все же… Цезарь понимал это, но казался далеко не счастливым. Джозеф никогда прежде не слышал, чтобы старина Спидвагон был таким подавленным или разъяренным, даже во время инцидента в самолете, когда они чуть не погибли.       Чувство вины терзало его изнутри. Даже несмотря на то, что он поступил правильно, он умудрился все испортить.       Но на этом все не закончилось.       Один убит, осталось двое.       — Один остался, — раздраженно пробормотал Джозеф себе под нос. — Почему ты продолжаешь говорить…       Тихий храп и внезапное мягкое прикосновение к плечу прервали его мысли. Цезарь задремал, положив голову на плечо Джозефа, что в некотором смысле было довольно приятно. Волосы Цезаря были мягче, чем у него самого, и служили восхитительной подушкой для его щеки. Несмотря на запах железа и пота, он оставался успокаивающе теплым и знакомым.       «Бой с Ваммом, наверное, совсем вымотал его», — подумал Джозеф.       Когда все улеглось, у него даже не было сил на празднование. Или он просто был слишком встревожен. Что сказал бы Цезарь, если бы проснулся? «Не забивай себе голову, у нас все еще есть работа, и мы не можем расслабляться» и так далее.       «По крайней мере, теперь я могу услышать, как он скажет это по-настоящему, а не в моей голове», — подумал он, и при этих мыслях по его телу пробежал теплый трепет радости.       Джозеф не смог сдержать улыбку, несмотря на усталость, напряжение в суставах, боль, пронзающую раны, которые они все еще не залечил, очевидную необходимость одолеть Карса сегодня, потенциальную гибель всего живого в случае неудачи, разочарование бабули… Сейчас все это казалось такими мелочами.       Но мир все еще был неправильным.       Это цена, которую ты платишь…       «За то, что поменял ход событий, да, я понял.»       Джозеф вздохнул и замер, когда Цезарь прижался к нему, сморщив нос, как сонный кролик. Он задержал дыхание, ожидая, когда задремавший мужчина перестанет ерзать, и подавил еще один вздох облегчения. Наверное, ему тоже нужно было вздремнуть. Но он не мог уснуть. И вовсе не из-за скрипящих суставов или остаточного Хамона с адреналином, из-за которых он все еще был напряжен и готов к неминуемой смерти.       Изо всех сил стараясь не ерзать, Джозеф взглянул на лицо, прижавшееся к его шее. Цезарь выглядел таким умиротворенным. А ровный, расслабленный ритм его дыхания был настолько успокаивающим, что Джозеф вмиг отвлекся от противоречивых мыслей: праздновать ли ему или кричать в пустоту. Это было приятно, и он не мог не почувствовать легкое разочарование, когда Цезарь очнулся от дремы и отстранился, пробормотав под нос извинения и вновь хмуря брови. Умиротворение рассеялось, как утренний туман.

***

      Как и предполагал Джозеф, сотрудники фонда Спидвагона появились через несколько часов и забрали их, доставив их к склону горы на буксире.       Джозеф и Цезарь стояли в стороне, наблюдая, как мужчины работают под ультрафиолетовыми лампами, включенными на максимальную мощность. Они внимательно следили за каждым малейшим движением, готовые вмешаться, если Вамм проявит любые признаки жизни. Джозеф оглядел контуры статуи. Ничего подозрительного не происходило.       И это было к лучшему.       Легкая снежная пыль, принесенная ветром, укрыла тело павшего Человека из колонны. Земля вокруг начисто пропиталась его кровью. Следы их битвы были разбросаны повсюду: замерзшая на фонтане кровь, пятна грязи и замороженной слякоти у обрыва, сломанные ветви на деревьях, гладкие и блестящие следы грязного льда и борозды, прорезанные в земле. Пейзаж превратился в сюрреалистическую картину с каменным Ваммом во главе. Джозефу казалось, что он видит движение его глаз, что было бы нелепо с такого дальнего расстояния, но все же.       По крайней мере, облака вновь вернулись в прежнее состояние.       Они наблюдали за происходящим в неловком молчании, что нависло над ними тонким льдом, который вот-вот расколется.       Цезарь был тем, кто разрушил его:       — Вамм действительно имел в виду то, что сказал? Про доблесть, отвагу…       — Конечно, — Джозеф бросил на него взгляд. — Ты просто завидуешь, что кто-то наконец-то признал мою крутость.       — Не думал, что у него так много чести, — произнес Цезарь, медленно покачав головой. — Не могу поверить, что он рисковал жизнью ради нее. И что из всех людей именно ты спровоцируешь в нем это…       Джозеф похлопал его по плечу.       — Все в порядке, Цезарь. Я понимаю, что ты чувствуешь. Когда я подумал, что Стрэйтс убил Спидвагона и всех тех людей, я был готов подорвать весь город, лишь бы найти этого ублюдка. Я не думал, что Стрэйтс на что-то способен… Он даже не догадывался, что Люди из колонн могут быть угрозой. И оказывается, дядя Спидвагон был жив отчасти потому, что Стрэйтс вытащил его из той пещеры. Так что он, в конце концов, оказался не полным подонком.       — Ты пришел сюда один, просто чтобы защитить меня… ты оскорбляешь меня, ДжоДжо, — в его голосе не было злости. Только замешательство.       — Ты тоже пришел сюда.       — Это другое. Ты был прав: я отправился сюда по эгоистичным причинам. Я не мог позволить тебе пойти в одиночку… Я бы не смог этого пережить.       — Разве мы не обсуждали это? Чем это отличается от того, что сделал я? Я также эгоистично приехал сюда, чтобы мне не пришлось мириться с твоей смертью, — отметил он. — Кажется, я припоминаю, что некий Спидвагон тоже был важной частью твоего плана… и твоей семьи.       — Верно, — Цезарь выглядел задумчиво, глядя вдаль.       — Извини за это, — повторил он, кажется, в сотый раз. — Я не хотел…       Цезарь покачал головой.       — Теперь ты понимаешь, насколько мне было это важно. Так что все в порядке.       Солнце клонилось к горизонту. Последний сотрудник фонда Спидвагона показал им поднятый большой палец. Человек из колонны был под охраной и готов к спуску с горы. Джозеф ответил ему тем же жестом.       — Итак, — произнес он, когда они уже собирались уходить. — Наверное, пора ужинать.       — Наверное.       — Я проголодался.       — Да.       — Я бы все отдал за хороший бургер… — голос Джозефа затих. Некоторое время они шли молча, и под их шагами хрустел занесенный ветром снег.       — Ты ответственен за один из худших дней в моей жизни, — вдруг произнес Цезарь.       — Ух ты, как грубо, — пробормотал Джозеф.       — Ты не понимаешь… — Цезарь вдруг остановился, и его ладони сжались в кулаки. Хотя вспышка гнева была внезапной, его взгляд оставался пустым, вялым и опустошенным, а голос звучал почти механически и официально. Почему-то это беспокоило больше, чем его взрывные проявления эмоций. — Худший день в моей жизни длился… больше года, я полагаю. Он начался в день смерти моей матери. Обычно матери умирают раньше своих детей, но... она умерла слишком рано. И… это эгоистично с моей стороны, — его голос стал мягче, и Джозефу пришлось наклониться, чтобы расслышать его сквозь шум ветра, — потому что она очень долго болела. Я знаю, что это могло стать для нее облегчением, но… я не хотел, чтобы она уходила, — его голос дрогнул на последнем слове, и он замолчал.       — Оу… черт, чувак, — выпалил Джозеф, притормаживая рядом с ним, и тут же упрекнул себя. Что это была за реакция? — Я имею в виду… это ужасно, прости. Я…— он захлопнул рот. — Извини, что перебиваю.       Цезарь не сразу смог продолжить свой монолог. Джозеф видел, как он пытается собраться с мыслями, несмотря на отрешение, написанное на его лице. Когда же он заговорил, его голос почему-то звучал так же безучастно, как и выражение его лица:       — Когда мой отец ушел, я… мне стыдно говорить это, но… я думал, что он… предал память моей матери, повернулся к нам спиной. Я равнялся на него. Я доверял ему. Доверял ему… Он был всем, что у нас осталось, а он… — Цезарь оборвал себя на полуслове.       Джозеф инстинктивно шагнул ближе, на случай, если ему понадобится… что? Но Цезарь напрягся и отступил.       — Я ненавидел его больше всего на свете. Я не чувствовал ничего, кроме ненависти, в течение многих лет. И я совершал… ужасные вещи, — Цезарь ненадолго закрыл глаза. А когда открыл их вновь, его взгляд стал еще более пустым, и это немного пугало. — Я причинил боль многим людям. Некоторые из них были не лучше меня, но… кто я такой, чтобы решать, кто лучше, а кто хуже? Это было неправильно. Я был не прав. Не знаю, смогу ли когда-нибудь исправить все это.       Джозеф кивнул, поощряя Цезаря продолжать, хотя в животе все сжалось от ужаса. Ему казалось, что он вот-вот увидит, как кто-то упадет в море во время отлива.       — Мои братья и сестры больше не хотели иметь со мной ничего общего. И я их не виню. У мальчика, которым я стал на их глазах, не было ни будущего, ни цели… Какое будущее может быть у отпрыска, достойного порицания, и безответственного повесы? Какие цели он может преследовать на жизненном пути? — на его лице появилось отвращение: рот скривился, будто он проглотил что-то горькое. — Даже звучание моей фамилии наполняло меня омерзением. Я не мог посмотреть в лицо своим братьям и сестрам, зная, что во мне течет та же кровь, что и в человеке, запятнавшего имя нашей семьи… — он резко покачал головой. — Но я ошибался. Так ошибался. И я буду нести этот позор до конца своих дней. Я заслуживаю этого.       Его голос был мягким, дисциплинированным и уравновешенным, но Джозефа было не обмануть — Цезарь был на волосок от нервного срыва.       — Второй худший день в моей жизни был, когда умер мой отец. Не самый худший, потому что, пусть я и был беспомощен, он дал мне цель. Истинную цель, а не детскую фантазию о мести. Я бы сделал все. Все, что потребуется, чтобы довести эту цель до конца. — Уголки его губ приподнялись. Но не в улыбке, хоть это и было похоже на нее. Это была душераздирающая безмятежная гримаса, полная ужасающей уверенности. — Я бы с радостью умер за это.       — Не надо, — тихо произнес Джозеф, но Цезарь его не слышал или, по крайней мере, никак не отреагировал на это.       — Я не смог оставаться тем мальчиком, которым был когда-то. Мне нужно было стать кем-то другим. Кем-то лучшим, чем тот подонок. Я поклялся… уничтожить людей, убивших моего отца. Но болтовня и клятвы ничего не стоят, если ты их не выполняешь. — Цезарь смотрел прямо перед собой, и в его глазах появилось нечто, затмившее пустоту. — Ты понимаешь? — Цезарь сжал челюсти, и его голос стал ломким, твердым и полным сокрушительной, невыносимой муки. — Каждый прожитый ими день — это очередной день моей неудачи.       Джозеф взял лицо Цезаря обеими руками, заставив его посмотреть себе в глаза. Он видел, как заледеневшие капли все еще сверкали на его ресницах, и боролся с желанием смахнуть их.       — Заткнись, — сказал он так мягко, как только мог. — Как будто ты единственный, кто несет ответственность за их деяния! Что за дерьмо…       — Третьим худшим днем стал тот, когда я подумал, что ты умрешь из-за меня. — Взгляд Цезаря смотрел сквозь него, куда-то за спину. На что-то, что мог видеть только он. — Если бы ты действительно умер, возможно, этот день посоревновался бы за второе место.       Джозеф хотел что-то сказать, но не смог произнести ни слова. Цезарь вручил ему нечто неизмеримо хрупкое — возможно, самую сердцевину жеоды или самую глубину его души. Что Джозеф мог на это ответить или сделать, чтобы это было уместно?       — Мальчик, которым я был тогда, являлся убийцей, хотя он никогда никого не убивал. Но он позволил своему отцу умереть, — это было сказано так неопровержимо, так бесстрастно, что Джозеф не заметил бы в его словах налет агонии, если бы не прислушался как следует. — Я никогда не обрету покой… даже если проживу еще миллион лет, я не смогу искупить это. И теперь на моих руках может быть еще больше крови…       — Цезарь, — в голосе Джозефа появилась резкость.       — Я подвел своего отца. Подвел всех, кто когда-либо пал из-за них. А теперь подвожу и тебя, — он покачал головой, и руки Джозефа опустились. — Я не думал, что снова стану таким бесполезным. Не после стольких тренировок, стольких усилий и пролитой крови. Мне нет оправдания.       — Ты не бесполезен, — настаивал Джозеф. — Никогда не был.       Цезарь не выглядел убежденным ни в малейшей степени. Джозеф нахмурился и сделал шаг вперед, намереваясь обнять его за плечи, но вместо этого поднес руку к его волосам и яростно взъерошил их.       — Так уж и быть, я собираюсь тебе кое-что сказать, так что слушай внимательно, — начал Джозеф, прежде чем Цезарь смог заговорить снова. — Прекрати говорить о неудачах, мы не на уроке математики. Слушай, на самом деле ты… действительно крут, понял? Ты прошел через ужасное дерьмо за последние несколько лет, и ты все еще бодрячком. Ты гребаный зверь. В хорошем смысле — не знаю, слышал ли ты этот сленг.       Взгляд Цезаря был прикован к земле. Джозеф шлепнул его по носу, заставив посмотреть вверх.       — Я еще не закончил, — добавил он. — Ты высокомерный сукин сын, так что ты должен это знать, но, видимо, придется тебе напомнить, потому что, похоже, ты не до конца в это веришь. Когда дело касается тренировок, у тебя есть… ну, типа, дисциплина и внутренняя сила, ты можешь использовать пять различных техник. И ты можешь прыгать сидя и прочее дерьмо. Лиза Лиза всегда говорила мне, что я должен равняться на тебя. И ты, может, и придурок, но не полный придурок, ладно? Сьюзи рассказала, что однажды она заболела, и ты целый месяц выполнял ее работу по дому, вдобавок ко всему прочему… Мы всегда можем рассчитывать на тебя, потому что ты не кидаешь чертовы слова на ветер. Ты не так плох, как думаешь о себе.       Прежде Джозеф никогда не говорил ничего подобного, даже не позволял себе намеков на это. Но все сказанное было правдой. Он восхищался Цезарем: его силой, страстью и даже упрямством. Неужели тот действительно не понимал этого?       Но… когда он взглянул на слегка изумленное выражение лица Цезаря, он подумал, что не совсем ясно выразился.       Он вспомнил, что произошло три дня назад. «О боже…»       Джозеф невольно вздрогнул, вспомнив слова Лизы Лизы. Но ни в ее глазах, ни в ее тоне не было той мертвой пустоты, как у Цезаря.       Вот почему тот воспринимал каждую оплошность во время тренировок как страшное оскорбление и непростительный грех. Вот почему он отдавался тренировкам со всеобъемлющей преданностью фанатика. Вот почему он относился к Лизе Лизе с таким благоговением, будто она была для него богиней. Вот почему он был таким чертовски… мрачным.       Любой мог бы заметить, что он переходил все разумные границы. Спидвагон назвал Джозефа безрассудным, но он не видел, каким был Цезарь во время тренировок. В отличие от Джозефа, он не пропускал их из-за разрывов связок, или того, что чуть было не утонул, или других несчастных случаев. Он не бездельничал, как Джозеф. Если для лечения растяжения связок ему не хватало дыхания, он прикладывал лед, а не ждал, когда ему сделают рентген.

— Боль — это пустяки, — говорил Цезарь каждый раз, когда перевязывал рану, заклеивал синяк или обрабатывал порез, пока Джозеф нависал над ним, как ретривер-переросток, подавая ему ватные тампоны, марлю и все остальное.

— Да, но зачем, если в боли нет необходимости?

— Все это — часть тренировок Хамона. Они подводят тело к пределу, чтобы можно было превзойти его. — Он говорил прямо как Лиза Лиза. — Боль неотъемлема.

— Даже не знаю, — с сомнением отвечал Джозеф. — Похоже, что ты просто нарываешься на неприятности.

Цезарь всегда посмеивался над этим.

— Мне хорошо известна твоя аллергия на работу.

— Дело не в этом. Ты постоянно жмешь на газ. Что плохого произойдет, если ты немного сбросишь скорость и поедешь медленнее?

Цезарь отвечал обдуманно и взвешенно:

— Потому что если ты будешь действовать медленно, тебя убьют.

— Не беспокойся обо мне. Меня нельзя убить, — нахально заявлял Джозеф, высунув язык. — Я буду жить вечно.

      — Что ж, Бессмертный. Мы, простые смертные, не можем себе позволить такой роскоши.

      Джозеф заставил себя вернуться в настоящее и вспомнить их спор перед его уходом…       Ты недостаточно силен.       Он съежился. Ведь он так и сказал, не правда ли? Джозеф прочистил горло:       — Я знаю, что отчасти… мне не хотелось, чтобы ты был вовлечен в это, — он неопределенно махнул рукой в сторону отеля. — Но не потому, что ты недостаточно силен. Извини, что я заставил тебя так думать, но я клянусь… — Бабуля Эрина в его голове причитала, мол, прекрати оправдываться — извинения должны заканчиваться после слов «извини», и точка. — Я имею в виду… мне жаль.       — Я уже простил тебя, — кивнул Цезарь.       — Спасибо, но я не приму это, пока ты не простишь себя, — настоял он. — Мы только что уничтожили гребаного полубога! Разве это ничего не значит? Я имею в виду, если это — неудача, то что же можно назвать успехом? Мы не остановимся, пока не доведем дело до конца, понятно? Так что можешь завязывать с… самобичеванием. Ладно?       — Я не могу. — Его слова были твердыми, тонкими и острыми, как лезвия. — Пока — нет.       — Послушай, эта история с местью… здорово, что ты хочешь спасти мир и все такое, но у тебя есть нечто большее, чем это. В твоей жизни есть нечто большее. Ты ведь знаешь это, верно? — Джозеф выжидающе уставился на Цезаря. — Верно?       Цезарь бросил на него быстрый взгляд, и сердце Джозефа дрогнуло от того, каким... измученным он выглядел, насколько старше своих лет. Его волосы казались почти белыми, как и тонкие, частично зажившие шрамы на лице. Это было лицо не того, кто пережил кораблекрушение в прошлом. Это было лицо человека, который все еще тонул.       — Я имею в виду… Боже. Может, тебе… — Джозеф прикусил внутреннюю сторону щеки, — стоит присесть на минутку или что-то в этом роде? Ты выглядишь немного… — он не мог подобрать слов для того несчастья, свидетелем которого стал, — напряженным.       На мгновение ему показалось, что Цезарь примет его предложение, но вместо этого тот закрыл глаза, сделал глубокий, контролируемый вдох, задержал в лёгких воздух, а затем выдохнул.       — Ты в порядке?       Цезарь кивнул. Его глаза все еще были закрыты, голова откинута назад, а дыхание оставалось медленным и ритмичным. Он сделал последний глубокий вдох, снимая напряжение с челюсти. Затем он заговорил, и его голос звучал чуть более нормально:       — Я в порядке, спасибо. Прошу прощения. Сейчас не время для… сантиментов или других отвлекающих факторов, — наконец он открыл глаза и провел рукой по волосам. — Я… вел себя по-детски. Я запутался в собственном прошлом. Просто… мне нужно было, чтобы ты понял. Я хотел, чтобы ты понял, почему…       — Я понял, — ответил он. — Ты не обязан извиняться.       — Нет, нет, я должен, — он посмотрел прямо на Джозефа. — Может быть, не за это, но за все остальное.       — Если ты снова собираешься нести ту чушь о лабиринте, то можешь замолчать прямо сейчас.       — Дело не в нем. Правда, — ответил тот. — Ты тоже терял людей и заинтересован в этой битве. Я верю, что ты относишься к ней серьезно, но просто не показываешь этого, — он несколько раз сжал и разжал кулаки. — В порывах гнева я тоже делал то, чего не должен был. Например, заставил тебя поверить, что я… не приду тебе на помощь в трудную минуту. Что я так сильно ненавижу тебя. Но я не ненавижу тебя. Как раз наоборот… — он медленно покачал головой. — Может твои слова перед уходом и были необдуманно оскорбительными… но они были сказаны в запале. Я ценю, что ты извинился. Теперь я понимаю, что ты хотел только добра.       — Я действительно оскорбил тебя… — с тревогой произнес Джозеф. — Действительно оскорбил.       — Сначала я был зол на тебя, но после… не совсем. Я не хочу, чтобы тебе причинили вред. Если что-нибудь случится… — Цезарь ненадолго отвел взгляд, прежде чем снова поднять его. — Я больше не позволю тебе думать так. Надеюсь, теперь ты это понимаешь.       — Я понимаю, — отчаянно закивал Джозеф. — Я понимаю…       — Я был эгоистом. Неисправимым эгоистом, — голос Цезаря вновь стал хриплым от душевных мук, и он заходил кругами. — Мое поведение было непростительным. Я причинил тебе боль, хотя не должен был этого делать, — он тяжело сглотнул. — Раньше я думал, что ты эгоистичен и нерешителен, но ты всегда ставишь безопасность других превыше собственной. Я думал, что ты легкомысленный, что принимаешь решения, основываясь на своих личных предубеждениях, но… ты способен заглянуть за пределы своих личных обид и увидеть суть. Ты проявил больше зрелости, чем я.       Джозефу не понравился тон, которым говорил Цезарь. Ему не нравилось, как это прозвучало: печально, отчаянно и яростно одновременно. И так больно.       — Но ты пришел за мной.       — Я пытаюсь извиниться! — внезапно закричал Цезарь, остановившись как вкопанный. — Почему ты не сердишься на меня?       — Сержусь? С чего бы мне сердиться на тебя? — Джозеф почесал затылок. — Лады, я был взбешен, когда ты не прислушался к моему замечательному совету, а решил осуществить свой дурацкий план и устроил истерику, но мы все совершаем ошибки, — он похлопал итальянца по спине. — Ты ко всему относишься слишком серьезно. Тебе следует быть помягче с собой.       — Но зачем ты оправдываешь меня? — выпалил Цезарь. — У тебя нет причин так поступать. Даже когда я продолжаю… говорить жестокие вещи, совершать те же ошибки, ты все равно каждый раз прощаешь меня. Ты всегда прощал меня, когда я не заслуживал этого, — он наконец посмотрел Джозефу в глаза, и его взгляд все еще был затравленным, а голос опустился до вымученного шепота. — И у тебя нет причин заходить так далеко, чтобы умирать за меня. Зачем? Зачем ты это делаешь?       — Так вот в чем дело, — Джозеф пожал плечами. — Я не знаю. Мне так хотелось.       Это была огромная ложь, не убедительная ни в малейшей степени. Но ему показалось, что это может облегчить муки Цезаря, поэтому он так сказал. Здесь было нечто большее, и он не смог бы распутать этот узел за день одними лишь словами. Он не смог бы исправить весь причиненный вред. Но он мог сделать все возможное, чтобы исправить то, что было ему под силу.       — Тебе… так хотелось.       — Да-да, ты же знаешь меня, чудилу, — отмахнулся он. — Ты должен научиться принимать вещи такими, какие они есть, Цезарь. Не все зависит от тебя, и я так говорю не для того, чтобы оскорбить тебя. И прекрати подразумевать, что ты не заслуживаешь прощения, — произнес он, ткнув Цезаря пальцем в грудь. — Ты конченый лицемер, знаешь это?       — Хм, — его губы дернулись. Джозеф наблюдал за ним, как за закипающим чайником. — Я все еще не понимаю, почему ты был так уверен, что ты выживешь, а я — нет. Почему ты думаешь, что я бы умер, если бы пришел один, а ты — нет?       — Я просто знаю, — произнес он. — Очевидно, что ты потрясающий пользователь Хамона, но у тебя нет хладнокровия. И воображение как у банки чая. Только у человека моего уровня есть шанс…       — Будь серьезен.       — Ладно, хорошо, — проворчал он. — Не могу это объяснить.       Конечно, он мог, но действительно ли Цезарь поверил бы, что «фиолетовое растение разговаривало со мной и предсказывало мне будущее»?       — Но я всегда кое-что знал. Например, что люди собираются сказать или сделать. Конечно, в основном это мое гениальное остроумие, но там… было… э-э… — фиолетовое растение. Как же нелепо это бы прозвучало. — Что-то. Можешь назвать это видением, предсказанием — как угодно. Но я не мог позволить тебе уйти одному, — он устремил взгляд в землю. — Я просто не мог.       По какой-то причине было трудно подобрать слова. Однако Цезарь все еще не сводил с него глаз, поэтому он заставил себя продолжить:       — Я сказал, что понимаю твою боль, но я даже не догадывался, через что ты прошел. И да, я знаю, что иногда не обдумываю слова, прежде чем молоть своим длинным языком, но… Я не думал, что тебя так ранят мои слова… потому что ты всегда был таким сильным, ты знаешь, но…       «Ты снова что-то бормочешь. Прекрати болтать», — сказал он себе.       — Дело в том, — продолжил он, ободряюще похлопав Цезаря по плечу, — что теперь я понимаю, какую сильную боль причинил тебе. Я с самого начала вел себя как мудак, так что я единственный, кто должен извиняться.       Цезарь схватился за голову — уже который раз за день.       — Ты заставишь мою голову лопнуть от твоего… от твоего понимания. Прекрати. Я не планировал это…       — А чего ты ожидал? Истерики? — Джозеф улыбнулся. — Я изменился, Цезарино. Я не тот идиот, каким был когда-то.       — Сильно сомневаюсь в этом, — буркнул Цезарь, все еще держась за голову. — Но должен признать, что на этот раз ты не был идиотом. Если кто и был — так это я.       — Какой ты упрямый, — Джозеф скрестил на груди руки. — Мы оба идиоты. Как насчет такого расклада?       Цезарь наконец устало улыбнулся.       — Договорились.       Затем он замер.       — Что такое?       — Тебя не было на собраниях, — медленно произнес он и хлопнул Джозефа ладонью по плечу, заставив его вздрогнуть. — Ты не видел Карса?       — Видел ли я…? Нет. Солнце еще не село, — Джозеф негодующе посмотрел на Цезаря. Неужели тот сошел с ума после сегодняшней битвы?       — Разве у него нет способности передвигаться днем, как у Вамма?       — Теперь, когда ты упомянул об этом, я уже не уверен… — Джозеф осторожно взглянул на солнце, что опускалось за горизонт. — Надеюсь, что нет. Но кто знает? Лиза Лиза никогда не рассказывала нам об этих проклятых кровеносных сосудах, — он взглянул на Цезаря. — Хорошо, что мы не видели его, разве нет?       — Возможно. А возможно — и нет, — Цезарь издал звук, что был наполовину вздохом, наполовину рычанием. — Я должен был сказать тебе раньше. Несколько людей твоего дяди были убиты Людьми из колонн во время их развед миссий. Перед смертью они доложили, как Люди из колонн обсуждали свои планы на случай, если хотя бы одного из них уничтожат. Оставшиеся двое совершат набег на наши города, пошлют секретность к черту и создадут достаточно вампиров, чтобы сокрушить человеческую расу.       — Что? Они немного преувеличили, не так ли?       — Это вопрос гордости, — ответил Цезарь. — Им пришлось бы вечно жить со стыдом того, что их победил человек.       — Но мы уже победили двоих.       Он усмехнулся.       — Один раз — случайность. Два — закономерность. Они не могут оставить это без внимания.       — Я думаю…       — Их целью всегда было превратить мир в собственную империю. Людям нет в ней места, — Цезарь провел рукой по лицу. — Давай помолимся, чтобы Карс все еще был здесь. Теперь, когда Вамм умер, Карс должен готовиться привести план в действие. Если он еще не ушел, у нас есть немного времени, чтобы остановить его.       — Погоди. Погоди секунду, — нахмурился Джозеф. — Это бессмысленно. Когда Эйсидиси умер, почему они не привели свой план в действие? — спросил он. — Может, они передумали?       Цезарь покачал головой.       — Хоть они и не выполняют свои обещания перед нами, за исключением Вамма, но они не нарушают соглашения друг с другом, — он уставился на темнеющий горизонт. — Если это правда, мы должны остановить его сегодня.       — Если… — повторил Джозеф. — Да ладно, они просто не верят в свое поражение, так что наверняка это была шутка, недоступная нам, смертным.       — Ты готов пойти на такой риск?       Джозеф облизал зубы.       — Ну…       — Тогда пошли, — пробормотал Цезарь, оглядываясь на Джозефа. — Нет смысла беспокоиться об этом сейчас.       — Звучит как план, — сказал Джозеф так весело, как только мог, учитывая обстоятельства.       Он знал, что оба были на грани после убийства Вамма, и нескольких часов сна было недостаточно, чтобы восполнить энергию. Несмотря на свою маску несокрушимости, итальянец был еще более истощен, чем он сам, и Джозеф видел это по языку его тела. Если появится Карс, смогут ли они противостоять самому сильному божеству…?       Но Цезарь был прав: не было смысла беспокоиться об этом сейчас. Джозеф щелкнул пальцами.       — О, чуть не забыл! Я должен показать тебе, что могу сделать с пылью во сне…       Позади них упала длинная тень.

***

      Солнце скрывалось за горизонтом, как мягко светящийся в небе маяк. Опускалась ночь.       Джозеф и Цезарь приблизились к пределу человеческой выносливости и даже больше: они преодолели непреодолимые препятствия, пережили беспрецедентный стресс и столкнулись с невероятными трудностями. И вот перед ним стоял еще один Человек из колонны.       — Мы снова встретились, паразиты.       Сначала Цезарь ничего не мог поделать, кроме как стоять и таращиться.       — Эйсидиси? Я думал…       — Только не снова, — пробурчал Джозеф себе под нос, и его собственные глаза приковались к фигуре, силуэт которой вырисовывался на фоне красного заката.       — Нас, Людей из колонн, не так-то легко убить, — ухмыльнулся Эйсидиси. Его профиль выглядел… несколько деформированным, более грубым и румяным, и он больше не щеголял своими жиденькими локонами, большими серьгами или кольцом в носу. Тем не менее, он держался с достоинством и гордостью и казался безупречным. — Когда мы встретились в последний раз, большая часть меня еще была жива. Я послал тебе маленький кусочек, чтобы составить компанию, — сказал он Цезарю, стиснувшему зубы. — Я просто съел столько морских тварей, сколько нужно было, чтобы восстановить свои силы. Должен сказать, что синий кит — отличный деликатес.       — О нет, — в ужасе воскликнул Джозеф. — Только не киты!       — Да, — Эйсидиси наслаждался дискомфортом Джозефа, как и приближающимися сумерками. — Даже тогда мне было нелегко проложить обратный путь к земле. Я провел много позорных часов под корпусами кораблей и плавниками этих отвратительных скользких солнечных рыб… но оно того стоило. Теперь я стою перед вами, снова целый, — он сделал к ним шаг, и самодовольство все еще сквозило в каждом его движении. — Вы опозорили меня, воины Хамона. И я не могу дождаться, когда наконец прикончу вас.       — После того как Вамм проиграл нам? Ты чересчур храбрый, — пробормотал Джозеф. Теперь ему было еще обиднее за Вамма, зная, что ему приходилось ежедневно иметь дела с этим скользким ублюдком.       Эйсидиси рассмеялся высоким, издевательским смехом и щелкнул ногтями, обнажая толстые канаты своих вен.       — Момент не имеет значения. Победа — вот что главное.       «Он не ошибается», — подумал Джозеф.       Он взглянул в лицо Эйсидиси. Теперь, когда он присмотрелся, то увидел швы на его плоти — в местах, где она заживала медленнее. Он усвоил урок, полученный в лабиринте. Замкнутые пространства не годились для боя с ним, но сейчас они находились на широкой местности. Она идеально подходила для уворотов от кипящей крови.       Это не будет похоже на бой с Ваммом. Они оставили все позади и были готовы сражаться вместе. Джозеф ни о чем не жалел. Они с Цезарем обменялись взглядом, одним из многих в тот день, и оба кивнули друг другу.       — Ты — слева, я — справа? — спросил Джозеф, улыбнувшись одним уголком рта.       — Читаешь мои мысли.       Эйсидиси поднял руку, и знакомое тепло окатило их, когда его кровь зашипела.       — Теперь умрите!