Making Lemonade

      Сначала Джозеф мог только пялиться. Это было слишком просто. Слишком просто.       Однако… вокруг неподвижно лежали вампирские оболочки, казавшиеся мертвее мертвых. Луч лампы, направленный на Камень, был единственным источником освещения. Он светился в темноте, как крошечная звезда, а Человек из колонны, Карс, стоял, заключенный в камень: не мертвый, но навеки обездвиженный.       Джозеф осознал грандиозность того, что они совершили. Они выжили, хотя это казалось невозможным. Они победили то, что казалось непобедимым.       Мир встал на свое место. Все снова казалось правильным. Тяжесть, о которой он и не подозревал, свалилась с его плеч, и он почувствовал, что вот-вот взлетит в стратосферу. Он не знал, радоваться ему или разрыдаться от облегчения.       Подняв кулак в измученном триумфе, он испустил вопль и, закружившись в облаках пыли, почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.       — Дело сделано! Все кончено!       Джозеф огляделся в поисках кого-то, с кем можно было бы отпраздновать победу, и обнаружил рядом с собой Цезаря. Тот слегка пошатывался, и его лицо все еще было пепельным, но он стоял на ногах и был жив.       Жив.       Жив!       «Выкусил, Фатум?»       Джозеф поплелся к нему на свинцовых ногах, готовый проспать после этого тысячу часов и составить столько же карт из пыли. Но он слишком ликовал, чтобы упасть прямо сейчас.       — У нас получилось! — радостно воскликнул он.       — Мы сделали это, — прохрипел Цезарь. Его голос колебался между ликованием и тоской, и губы расплывались то в улыбке, то в гримасе.       Джозеф моргнул.       Цезарь плакал. Он прислонился к стене, и слезы текли по его щекам. Он даже не пытался сдержать их — хотя это было бы все равно что надеть намордник на гейзер. Цезарь всегда был таким сильным, таким гордым и упрямым. Но сейчас, когда он открыто проявлял свои эмоции, Джозеф чувствовал, будто наблюдает за разрушением памятника.       Он огляделся по сторонам. Лиза Лиза отряхивалась от пыли, включив ультрафиолетовую лампу на полную мощность. Мессина и Логгинс осматривали друг друга на наличие ран.       — Эй, ты в порядке? — спросил Джозеф, понизив голос.       — Все кончено, — произнес Цезарь, задыхаясь от этих слов. Едва сдерживаемые эмоции выплескивались из каждого его слова. — Я…       Он не смог больше произнести ни слова. Все силы мгновенно покинули его тело, будто избавив от тяжести всего мира. Возможно, так и было. Джозеф успел подхватить его прямо перед тем, как он бы рухнул на землю. Цезарь в открытую плакал, уткнувшись Джозефу в плечо, будто его сердце было окончательно разбито.       — Хэй, ну же, — голос Джозефа неуверенно дрогнул. — Не будь плаксой. Ты… неправильно дышишь. — Инстинкты Джозефа подсказывали ему снова обратить все в шутку, попытаться подбодрить его, но ему не хотелось. — Что, если где-то прячется еще один Человек из колонны? Ты стал бы легкой добычей…       Это совсем не помогло. Его плечо становилось все более влажным с каждой минутой. Он ломал голову, подыскивая слова утешения, но так и не нашел. Джозеф попытался проявить немного энтузиазма:       — Мы сделали это! Представь себе…       Никакого ответа не последовало, кроме беспомощных и мучительных рыданий.       — Разве… разве это не делает тебя счастливым?       Цезарь быстро пробормотал что-то по-итальянски, но все же одну фразу произнес на английском, чтобы ДжоДжо понял:       — Мой отец отомщен.       — Это… хорошо, не так ли? — нерешительно спросил Джозеф, обнимая его одной рукой. — О, ну же, не плачь. Я имею в виду… — поспешил он исправить себя. — Бабуля Эрина всегда говорит, что ты должен выплакаться, если тебе это нужно, но…       Но он просто не хотел, чтобы Цезарь грустил. Вот так просто.       Слушая его рыдания, он почувствовал, как сжалось его измученное сердце. Инстинкт заботы, о котором он даже не подозревал, вдруг пробудился в нем. Однако больше всего его беспокоила боль, которую он не мог облегчить. Джозефу захотелось проникнуть внутрь себя и вырвать ее с корнем. Но он не мог. Только время могло принести утешение.       Инстинкт обострился до растущей потребности. Джозеф обнял его, притянув ближе, прижался щекой к его волосам и успокаивающе погладил мягкие локоны.       Ему нужно было защитить его. Ему нужно, чтобы с ним все было в порядке. Все остальное — рассасывающийся адреналин, усталость и пронизывающая тело боль — казались неважными. Но все, что он мог — это дать слабое утешение в виде ничтожных слов.       — Все в порядке, — он нежно поглаживал спину Цезаря круговыми движениями, повторяя: — Все в порядке, все позади. Все в порядке. Ты в порядке.       Джозеф продолжал успокаивающе бормотать, уткнувшись носом в его светлые волосы.       Что же, ты сделал выбор.       Он вскинул голову. Фатум?       — Какой выбор?       Тени перед тобой удлиняются. Больше я не могу показать тебе, куда ведет твой путь.       — Тогда отвали.       — Что? — пробормотал Цезарь, все еще прижимаясь лицом к его плечу.       — Ничего, это я не тебе.       У тебя есть какие-нибудь претензии к моим методам? — спросил голос с ноткой юмора, который он никогда прежде не слышал.       «Заткнись, Фатум», — сурово подумал он.       Прощай, юноша. Увидимся, когда мы разойдемся вновь.

***

      Цезарь никогда не видел Лизу Лизу такой изможденной, как сейчас. Она выглядела старше своих обычных двадцати девяти лет, словно ей было около пятидесяти. Хотя копна ее волос осталась практически нетронутой, в отличие от других его инструкторов, которые лишились нескольких прядей на лице. Джоджо, напротив, все еще гудел от возбуждения и переполняющей его нервной энергии, но это ненадолго. Скоро он упадет без сил. Что касается Цезаря, то он с трудом мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя отдохнувшим. Комната перед его глазами почему-то продолжала шататься, а мысли слипались, как рисовые зернышки в сырном ризотто. Во рту все еще чувствовался привкус штукатурки и железа.       Несмотря на усталость, им было чем заняться.       — Как ты умудрился сломать еще несколько ребер? — с притворным раздражением спрашивал Логгинс у Джозефа. — У тебя же они только недавно срослись!       — Да что такое пара ребер в обмен на это, а? — спросил Джозеф, нагло постукивая по каменному черепу Эйсидиси.       — Осторожнее с ним. Не хочется будить его, — предупредил Мессина.       После путешествия гораздо более долгого, чем планировалось, Колонная Банда вместе с несколькими работниками Фонда Спидвагона и тремя Людьми из Колонн прибыла в конспиративную квартиру. Это место должно было стать временным пристанищем для их поверженных врагов. В темноте над ними возвышались острые углы и побелка, и лишь приятная голубая отделка окон смягчала вид комнаты. Со всех сторон квартиру окружали балконы, а в коридорах витал легкий запах формальдегида.       — Джозеф, кажется, ты спрашивал, почему мы так долго, — начала Лиза Лиза, как только все расселись за круглым полированным столом из дуба.       — Ты помнишь? — радостно спросил Джозеф, обнимая Цезаря за талию.       (Джозеф настоял на том, чтобы помогать Цезарю вставать, ходить и садиться, хотя тот не чувствовал в этом необходимости. Тем не менее он был благодарен и заметил, что стал реже спотыкаться. На стенах были установлены перила, за которые можно было держаться, а на дверях — нажимные рычаги вместо ручек, что он тоже оценил.)       — Нам нужно было решить несколько вопросов. Одним из них была охрана этого здания, — объяснила она. — Мы останемся здесь в обозримом будущем, пока не разберемся с остальными проблемами. Нам нужно убедиться, что ущерб, нанесенный отелю, не повлечет за собой юридических последствий. Также следует позаботиться о пропавших без вести. Я уже уведомила власти. Семьи опознают останки и подготовят похороны. Вероятно, это займет некоторое время.       — А как насчет тех, у кого нет семей? — спросил Джозеф. Цезарь искоса посмотрел на него. Из всех присутствующих только ДжоДжо задался этим вопросом?       — Мы позаботимся и о них. Если не удастся найти ближайших родственников или связаться с ними, то будет короткая церемония в знак уважения.       — Мы сможем пойти?       Вот это уже больше похоже на Джозефа: в его стиле спросить, сможет ли он незвано прийти на похороны.       — Будет неуместно прийти без приглашения.       — Просто это немного грустно — когда на похоронах никого нет, — сказал Джозеф.       — Не наше дело вторгаться.       Было трудно сосредоточиться на голосах, болтающих без умолку. Следующее, что он услышал, было: «… убедиться, что все его органы целы. Верно, Цезарь? Эй…»       Кто-то щелкнул пальцами у него перед носом.       — Ты все еще с нами?       — Я здесь, — ответил он.       Джозеф прищурился, и на его лбу пролегла глубокая морщинка.       — Его легкие плавились, — продолжил он. — Я исцелил их, но не уверен, правильно ли.              — Со мной все будет в порядке, — уверял он.       Как ни странно, Цезарь чувствовал себя не хуже, чем ожидал. Кроме тошноты, головной боли и переутомления — но последнее было ожидаемо после такого сражения. Джозеф всегда был головной болью, а от вида Карса любого затошнило бы. И, конечно, было трудно — даже невозможно — стоять на ногах слишком долго или глубоко дышать, но…       — Не тебе решать, — возразила Лиза Лиза, одарив его долгим, холодным оценивающим взглядом. — Мы пошлем за кем-нибудь.

***

      Колонная Банда, кроме Цезаря, который, по мнению Джозефа, все еще выглядел слишком отстраненным и слишком бледным, вместе с сотрудниками Фонда Спидвагона приволокли Карса на буксире. По словам Лизы Лизы, Карс впал в вынужденную спячку. Это была особая техника самосохранения, разработанная Людьми из колонн много веков назад.       — Оберните его кристаллическим волокном и убедитесь, что используемый минерал преломляет ультрафиолет, — приказала Лиза Лиза.       — Мы уже позаботились об этом, мэм.       Человек из колонны возвышался над ними, внушая страх даже сейчас, точно Арес, грубо высеченный из камня. Или, как предпочитал думать Джозеф, точно разгневанный директор, застывший в бессильной ярости. Он напоминал Джозефу горгулью, установленную на карнизе для отпугивания злых духов. Или, скорее, он сам был злым духом.       Джозеф подкрался ближе, затаив дыхание. Так вот кто был виновником его ночных кошмаров. Человек, едва не убивший Цезаря. Человек, едва не разрушивший мир.       Каким маленьким он казался сейчас. Каким жалким. Вряд ли это было правильным, но как еще можно было его описать? Они здорово избили его.       Джозефу хотелось позлорадствовать, но вместо этого он испытывал… жалость. Вечность взаперти в кристаллической клетке — это не жизнь. Тем не менее, если бы Цезарь умер, то вечность взаперти в кристалле была бы наименьшей из забот Карса.       «Но он не мертв, — бормотала часть его, которая никак не затыкалась от головокружительного восторга. — Он не мертв, он жив, он здесь…»       Эти размышления продолжались до тех пор, пока Джозеф, позабыв о ране на руке, нечаянно не размазал кровь по указательному пальцу неживого Карса.       С тихим треском вся рука Карса ожила, и, прежде чем кто-либо успел включить ультрафиолетовые лампы, в ней сверкнуло лезвие…       — Осторожно!       Джозеф попытался отступить, но лезвие не позволило уйти так просто. Вместо этого оно сомкнулось вокруг левой руки Джозефа, поглотив ее до самого запястья.       В шоке он отпрянул и инстинктивно попытался сжать руку в кулак, которого больше не было.       Не было ни боли, ни кровотечения — никаких признаков травмы. Кожа обтянула обрубок руки, будто ее там никогда и не было.       Лиза Лиза отреагировала первой: ее глаза сверкнули мрачной решимостью, когда она приблизилась к статуе, держа шарф наготове.       — Осторожно! Возможно, он очнулся! — крикнул кто-то.       — Он не мог. УФ-лампы исправны. Смотри, — она указала на руку Карса, что вновь обратилась в камень. — Это рефлекс, — она нахмурилась. Это была самая бурная реакция, которую он когда-либо видел у нее. — Существует так много вещей, которых мы еще не знаем о Людях из колонн.       — ДжоДжо… — испуганный, едва слышный шепот. — Ты в порядке?       Его голова повернулась.       — ДжоДжо. Скажи что-нибудь.              — Я… — он уставился на гладкую, неповрежденную кожу на конце своей руки. — Почему это не больно?       Он мог чувствовать... нечто, сходное с покалыванием, на задворках своего сознания. И массу ощущений, которые он еще не мог осознать.       — Я не знаю.       Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он встретился взглядом с Цезарем.       — Почему ты все еще жив?       — Что? — спросил Цезарь в замешательстве. Замешательство было следствием потери крови, не так ли?       — Тебе следует восполнить запас крови, — произнес он. Да. Кровь. Ее должно быть больше.       — Джоджо, ты…       «Неправильный вопрос, — подумал он. — Не „почему“. Не „как“. Просто… Цезаря не должно быть…»       Нет, кажется, он кое-что забыл. Он не улавливал разницу между сном и реальностью, одним измерением и другим.       Он пристальнее присмотрелся к Цезарю, который не должен был стоять здесь, но почему-то стоял.       Джозеф взялся за свою повязку.       — Она была другого цвета. Почему она...       — ДжоДжо. В твоих словах нет никакого смысла, — пробормотал кто-то.       — Отведите его...       Еще голоса.       Он не двигался, когда его уводили от статуи.

***

      Следующее, что осознал Джозеф, — это то, что врач только что ушел после его осмотра. Он не был уверен в точном положении земли в пространстве. Слишком много событий произошло за один день, и ему нужно было переварить их одно за другим.       — Цезарь, — обратился он к тому, кто, возможно, даже не присутствовал здесь. — Мы победили Вамма?       — Да.       Он не смог определить, кто ему ответил.       — О, — сказал он. — Хорошо.       Хамон не мог регенерировать конечности, и ему придется привыкнуть к этому.       — А что с Карсом?       Но была и положительная сторона: рана едва ли нуждалась в лечении.       — Мы тоже победили его.       Он с ужасом и восхищением одновременно разглядывал свою левую руку.       — Значит, это все реально?       Еще одна положительная сторона — боли по-прежнему не было.       — Да.       — Хм. Приятно знать.       Еще одна положительная сторона — это была не его доминирующая рука.       — Я думаю, он воспринял это довольно хорошо, — рассудил Логгинс.       Мессина лишь покачал головой.       — Он слишком тихий. Мне это не нравится.       — Я пытаюсь разобраться в себе. Не суетитесь.       Еще одна положительная сторона — Цезарь был жив.       — Да, он приходит в себя. Не волнуйся слишком сильно.       Мысли проносились мимо него. Это... это не так уж и плохо само по себе, просто... слишком ново и слишком неожиданно.       Он был, как ни странно, довольно спокоен, или, возможно, он провалился в кроличью нору и еще не осознал этого.       Еще одна положительная сторона.

***

             Джозеф долгое время не разговаривал даже сам с собой, и это беспокоило Цезаря больше всего на свете. Всякий раз, когда они пытались заговорить с ним, он отмахивался от них со словами: «Разберемся и поговорим позже».       Рука Джозефа была аккуратно отрублена. Нет, не отрублена, скорее... удалена ниже запястья. Кроме нескольких царапин и старых повреждений ребер, на нем не было никаких других ран. Каменная лоза, которой он по какой-то причине проткнул себя, оказалась недостаточно мощной, чтобы истощить его.       Все произошло так быстро.       — Эй, Цезарь, — позвал его Логгинс, пока они продолжали наблюдать за тревожно молчащим Джозефом. — Что там с твоими плавящимися легкими?       — Преувеличение, — пробормотал он, все не отрывая глаз от Джозефа. — Карс напал на меня одной из своих лиан.       — А, вот как, — Логгинс искоса взглянул на него. — Почему бы нам пока не пойти и не оставить ДжоДжо в покое?       — Прошу прощения?       — Я сказал: ДжоДжо нужно немного пространства. — Он крепко взял Цезаря за локоть и не по-джентльменски потащил его в другую комнату, оборудованную длинными белыми стойками и металлическим складным стулом.       Цезарь пытался бы сопротивляться, если бы у него были силы. Чтобы устоять на ногах, ему приходилось прилагать все усилия. Пол всегда так шатался?       — Если ты будешь крутиться вокруг него, ты знаешь, чем кончишь. И знаешь, чем кончит он, и у нас будет еще больше проблем.       — Я не… — начал было он.       — Расслабься, ты сможешь вернуться к нему, когда мы закончим здесь, — ободрил его Логгинс, натягивая пару перчаток и ища свои припасы в шкафу. — Не возражаешь, если я послушаю твои легкие?       — Нет, не возражаю. Неужели ДжоДжо…       Логгинс жестом пригласил Цезаря сесть, и тот с облегчением подчинился.       — Как ты себя чувствуешь, парень?       — Отлично. Ничего необычного, — отмахнулся он. Разве что ему было больно дышать, кружилась голова, а мозг как будто отставал от тела. Но они могли бы обсудить это позже. — Могу я пойти убедиться, как там Дж…       — Ты можешь перестать лгать или нет? — он достал стетоскоп, напевая себе под нос. — Сделай глубокий вдох для меня, хорошо?       Он вдохнул.       Повисла пауза.       — Ты ведь уже дышишь?       — Да?       — Так… — на лице Логгинса появилось выражение, которое никому не хотелось бы видеть у медицинского персонала. — Ну, это… интересно.       — Что-то не так?       — Еще как. Ты звучишь как чахоточный пациент, и у тебя, вероятно, анемия, — заметил Логгинс. — Но не переживай. Нам просто нужно вызвать специалистов, и они приведут тебя в порядок. Сиди тихо и выпей немного сока, ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь в обморок.       — Понятно, — вздохнул он, попытавшись перенести свой вес на руки, но они не подчинялись ему. — Можешь принести его для меня?       — Конечно, — Логгинс сделал паузу. — Давай на всякий случай проверим, нет ли у тебя шока.

***

      Было уже далеко за полночь, когда тесты, наконец, подошли к концу. Оказалось, что конспиративная квартира была своего рода медицинским учреждением, или, по крайней мере, местом, где требовалось выполнить множество важных задач за короткий промежуток времени, и все было спроектировано таким образом, чтобы обеспечить максимальное удобство как можно большему числу людей. Сотрудники в униформе с невероятной быстротой перемещали разнообразное оборудование из одной комнаты в другую, слаженно снуя туда-сюда и без промедления собирая образцы. Даже гипсокартон излучал ауру стерильной эффективности.       Когда Цезарь сидел в одной из боковых комнат, служивших лазаретом, с иглой для внутривенной инъекции, воткнутой в его руку, он чувствовал, будто ему должно быть хуже. По словам врачей, что бы ни натворил Карс, он оставил ему лишь несколько рубцов в легких и небольшое кровотечение в верхних дыхательных путях. Ничего такого, с чем не могли бы справиться отдых и время. Они прописали ему внутривенные инъекции жидкости, заряженной Хамоном, строгую диету и ограничение физических нагрузок.       — Это означает отсутствие тренировок, — отрезала Лиза Лиза, выслушав его отчет. — Ты отдохнешь здесь и получишь необходимое лечение. Через несколько дней я уеду, чтобы утвердить бункеры для хранения Людей из колонн. Логгинс и Мессина будут ответственными на время моего отсутствия. Я хочу, чтобы вы с ДжоДжо следовали всем их инструкциям и относились к ним с таким же уважением, с каким относились бы ко мне.       — Я понимаю, — сказал Цезарь.       — Я серьезно.       Холод в ее тоне заставил его задрожать сильнее, чем любая вьюга.       — Мне жаль, учитель.       — Очень на это надеюсь. — Ее взгляд был напряженным. — Ты нарушил строй.       — Мне жаль.       А что еще он мог сказать?       — Это могло закончиться гораздо хуже. Я знаю, что для тебя значил тот бой, но я всегда внушала тебе важность не поддаваться эмоциям именно по этой причине. Ты бы предпочел обречь на провал всю миссию?       Цезарь готов был провалиться сквозь землю от тяжести своего позора.       — Я знаю. Я не должен был этого делать... Это была глупая ошибка.       — Это едва не стоило тебе жизни. Больше не совершай подобных ошибок. — Она кивнула Логгинсу, вошедшему в палату. — Позаботься о нем для меня.       Лиза Лиза оставила их.       — Не принимай слишком близко к сердцу, — подбодрил его Логгинс, сжимая маленький пакетик с прозрачной жидкостью, которая вспыхнула желтым. — Она колючая, но ты знаешь, что ей не все равно.       — Это было неправильно с моей стороны, — пробормотал он. — Я плохо соображал.       — Верно. Но нет смысла зацикливаться на этом. Просто не делай так больше. У ДжоДжо все в порядке, — поспешил сказать он, поймав вопросительный взгляд Цезаря. — Не отправляйся на его поиски.       — Я не собирался…       — Уверен, что ты не собирался.       Он нахмурился, и Логгинс рассмеялся над выражением его лица.       — Я просто подкалываю тебя. Ты сейчас все равно не в том состоянии. Ты не смог бы даже поймать ленивца, застрявшего в патоке.       Убедившись, что жидкость в капельнице вытекает с нужной скоростью, Логгинс подошел к столу и вскрыл красный пакет. Внутри находились эластичные упаковки с жидкостью, на каждой из которых красовались крупные этикетки с надписями.       — С ним действительно все в порядке?       — Относительно, — пробормотал Логгинс, взвешивая пакетик в руке, после чего открыл сумку с оборудованием для первой медицинской помощи. — Ты, похоже, больше беспокоишься о нем, чем о себе.       — Со мной все будет в порядке. — Он кашлянул в сгиб локтя и с отвращением посмотрел на непрошенный подмалевок. — Где он?       — В безопасности, — заверил Логгинс тем же тоном, каким кто-то сказал бы «Там, где ты его никогда не найдешь».       Цезарь поднял на него глаза.       — Его здесь нет, не так ли?       Логгинс уклончиво пожал плечами и продолжил упаковывать марлю и йод.       — Возможно, мы перевезли его в другое здание, а возможно, и нет. В качестве меры предосторожности.              — Которое из них?       — И зачем мне тебе рассказывать? Мы оба знаем, что ты сделаешь, когда узнаешь. И не делай такое лицо, — велел он, когда Цезарь сердито уставился в никуда. — Он никуда не денется. Мы скоро вернем его.       — Ты обещаешь, что с ним все в порядке?       — Ох уж эти дети… — Логгинс покачал головой. — Мы бы не стали тебе лгать. Мы не такие бесчеловечные.       Уходя, он протянул Цезарю носовой платок, которым тот промокнул красное пятно на своей руке.       — Ты молод, и, вероятно, справишься с этим, но ты не можешь продолжать, так сказать, вертеться как белка в колесе. Сначала сосредоточься на своем выздоровлении, а потом уже можешь беспокоиться о других.

***

      Когда маленький пакет, подвешенный над ним, опустел почти наполовину, Цезарь попытался встать, чтобы найти Джозефа, но быстро обнаружил, что не может даже устоять на ногах. Он тяжело откинулся на спинку стула, моргая, пока комната медленно обретала свои очертания. Он не осмеливался пошевелиться, пока не мог с уверенностью сказать, что смотрит на стену, а не пол или потолок, и определить, где находится дверь — слева или справа.       Он мельком заметил свое отражение в блестящей поверхности стола: искаженное и изможденное. Ржавое пятно на подбородке было его неопрятной бородой. Хотя «неопрятной» — не совсем подходящее слово.       Он, конечно, не посмел бы жаловаться. Учитывая все обстоятельства, он чувствовал себя хорошо, хотя и испытывал трудности с дыханием, иногда кашлял сгустками крови и сомневался в своей способности ходить без посторонней помощи, не шатаясь. И проведенные тесты для выявления возможных повреждений других жизненно важных органов не были приятным опытом. Более того, в его сознании начали всплывать подавленные мысли и другие нежелательные воспоминания, например…              Но все это не имело значения. Намек Лизы Лизы он понял. Ему повезло. Все было кончено.       И они победили.       Капельница продолжала медленно и ритмично капать. Чем больше жидкости поступало в организм, тем лучше Цезарь чувствовал себя. По мере того как его электролитный баланс восстанавливался, его разум обретал прежнюю ясность, а старые нейронные связи в голове пробуждались подобно дремлющему вулкану. Все снова начало обретать смысл.       И в этом крылся источник новых проблем.       Воспоминания о том, как в него вонзилась одна из лиан Карса, о слезах Джозефа на своем лице и вкусе собственной крови на губах, были несколько туманными. Он помнил лишь, как испытывал смесь удивления и мучительной боли. Реакция Джозефа была такой, будто Цезарь скончался. Но после этого…       Чувство, когда Карс наконец оказался повержен, было неописуемым. Он почувствовал ошеломляющую легкость, граничащую с головокружением, лишь частично из-за потери крови. Нечто, что тяготило его четыре долгих года, ушло, оставив его... опустошенным. Почти растерянным. Вся та сила и боль, которые выжигали его внутренности дотла, растаяли и превратились во что-то новое. Гнев, за который он цеплялся изо всех сил, не рассеялся, но превратился в нечто менее болезненное, чтобы его можно было вынести. До этого момента он не осознавал, как сильно это на самом деле ранило его.       Но он сделал это…       Он отомстил за своего отца.       И тут он сломался.       Ему было стыдно, что его застали таким жалким, но, к его удивлению, ДжоДжо совсем не смеялся над ним. Вместо этого молодой человек молча протянул ему носовой платок и всю дорогу до конспиративной квартиры бросал на него долгие испытующие взгляды. Не раз он обнимал его под видом обычного товарищества, но с неожиданной нежностью, а не с неистовым ликованием, которое обычно демонстрировал. Джозеф понимал, что бесполезно спрашивать, все ли в порядке с Цезарем (он бы только соврал, смущенный и раздраженный этим вопросом). Поэтому он заполнял тишину своим бессмысленным лепетом, что было приятным отвлечением.       Эта скрытая забота почему-то смутила его еще больше. Он не заслуживал такого утешения. То, что он натворил…       … снова могло привести к гибели ДжоДжо.       Даже если бы он и заслуживал прощения, то разве не смог бы сам справиться со своими проблемами? Все было улажено. Верно? Все закончилось.       Он вспомнил вчерашний день. Все эти разговоры на горе про вещи, о которых он не задумывался уже целую вечность. Старшей из его младших сестер, Джулии, уже исполнилось семнадцать, а скоро будет восемнадцать, она родилась в марте. Она любила парусный спорт, и он задавался вопросом, удалось ли ей осуществить свою мечту работать на кораблях…       Он не получал ни от нее, ни от кого-либо другого ни письма, ни весточки. Конечно, он понимал почему. Когда они расстались, каждый из них выбрал свой путь к выживанию. Лучше, чем тот, что избрал он. Он писал им иногда: по праздникам, в дни рождения, когда скучал по ним, хотя у него не было адреса, куда он мог бы отправить эти письма.       «Неблагодарный ребенок. Ты должен быть счастлив. Ты получил что хотел.»       Зачем он рассказал ДжоДжо все это? Кому нужно было знать о его прошлом или о стопке неотправленных писем? Он не зря старался не ворошить прошлое.       Но ему нужно было, чтобы кто-то знал. Подсознательно он был готов к тому, что они больше никогда не увидятся. Больше всего на свете ему нужны были люди, о которых он мог бы заботиться…       Заботиться. Была ли это настоящая забота или скорее проявление его эгоизма? Он защищал себя от боли очередной потери. Разве это не эгоистично?       «Видишь, что ты наделал? Он дважды чуть не умер из-за тебя. Он потерял руку, потому что ты привез его сюда и не смог защитить. Вамм распорол ему ногу, он задыхался в одиночестве, в снегу, и ДжоДжо еще извинялся перед тобой…»       Он почувствовал покалывание в затылке. Если бы он появился хотя бы на мгновение позже…       Мастер Лиза Лиза была права. Его безрассудство могло погубить всю миссию. Оно практически загнало Джозефа к краю обрыва.       Но что теперь? Как он мог загладить свою вину? Он никого не мог вернуть. Он не мог переместиться в прошлое и изменить старые решения. Он даже не мог разобраться, отчего так болело в груди: от ран или давнего сокрушительного чувства вины? От разрозненных и разбитых эмоций, которые он пытался сдержать, но потерпел неудачу? От чувства раздробленности в своей душе? Маленький пузырек, в котором он хранил свои самые мрачные эмоции, разбился вдребезги, а починить его было невозможно, и с каждым болезненным вдохом разъедающий яд проникал в легкие.       Чувство вины уменьшилось, но не исчезло.       «Ты все равно не смог спасти их, — сказал он себе. — Ты по-прежнему неудачник.»       И почему, думал он в приступе отчаяния, почему, когда все закончилось, когда он наконец сделал это, когда все снова стало хорошо, почему ему все еще было больно даже думать…       «Ладно. Хватит.»       Он уже достаточно поразмыслил на несколько жизней вперед.       Ему пришлось остановиться.

***

Руководство «Как перестать думать»

      Попытка первая — холод. Свежий, бодрящий зимний холод способен парализовать любую мысль, сделав ее бессильной. А свежий горный воздух, разве он не полезен? С этим никто не смог бы поспорить. Более того, они спрятали Джозефа в таком месте, где он не смог найти его после часа тщетных поисков. У него не было других вариантов. (Он неохотно признал, что не должен нарушать четкие инструкции двух своих учителей в течение одних и тех же суток).              После часа крепкого сна и нескольких прерывистых минут дремоты, сытного обеда и нескольких пинт жидкости он почувствовал себя совершенно нормально. По крайней мере, ниже груди.       Он догнал Логгинса и Мессину в кафетерии, где они наслаждались легким завтраком.       — Доброе утро. Как ДжоДжо?       — «Как ДжоДжо» и тебе, — парировал Мессина.       — Последнее, что я слышал, — он спит, как и большинство людей, — Логгинс зевнул в унисон своим словам. — Мы дадим тебе знать, если что-то изменится.       — Я ухожу, — кивнул Цезарь.       — Куда?       — Прогуляюсь по округе.       — Ты уверен? Холод не полезен для твоих легких.       — Я только на минутку.       Он ушел прежде, чем они смогли его вразумить.       Слабый солнечный свет заливал бескрайние снежные просторы, как и всегда. Где-нибудь в другом месте солнце растопило бы иней на окровавленном фонтане, пребывая в блаженном неведении о событиях предыдущего дня. Оно не ведало о чужих деяниях.       Зимней одежды Цезаря едва хватало, чтобы выдержать последние остатки февральской непогоды. Он плотнее закутался в шарф и прикрыл от ветра ту часть лица, которая не была скрыта капюшоном. Воздух обдувал горло, как наждачная бумага.       Но эти незначительные неудобства были пустяками. Его приоритетом в данный момент было взять себя в руки. Он не мог продолжать совершать одни и те же ошибки снова и снова. Ему нужно было пресекать свои вредные привычки в зародыше, пока они не вышли из-под контроля.       Он выдохнул клубящееся облако пара и прищурился в серую пустоту. Было ли утро? День? Он не замечал разницы.       Почему все было так похоже друг на друга?       Позади него раздался хруст приглушенных шагов. Если бы он не был так взвинчен, то даже не заметил бы.       — Вы следовали за мной, — заметил он, даже не оборачиваясь.       — Ну, Лиза Лиза приказала нам держать вас обоих внутри столько, сколько мы сможем, поэтому мы решили проведать тебя, — раздался голос Логгинса.       Он бросил осторожный взгляд за спину.       — Мне не нужны няньки.       — Конечно, но это всего лишь мера предосторожности. — Мессина всмотрелся в туманный горизонт, демонстративно дуя на руки. — На улице действительно прохладно. Не нужно вдобавок ко всему еще и подхватывать респираторные заболевания. Почему бы тебе не вернуться в дом?       — Я не собирался убегать, — заверил он, далеко не сразу последовав за ними внутрь. — Я все равно не знаю, где ДжоДжо. Куда я бы пошел?       — Если быть предельно честным, — протянул Мессина, — мы не знаем, но мы ничего не скрываем от тебя.       Он остановился на пороге.       — Я не ребенок.       — Малыш, тебе двадцать. — Логгинс указал на один из деревянных стульев в помещении, которое сошло за гостиную. — Присаживайся. Нам надо поговорить.       Стол перед ним отливал серым металлом, как операционный стол, а стены были белыми. Эта стерильная комната была похожа на помещение для допросов. Он настороженно сел. Логгинс и Мессина были достаточно приветливы в свободное время, но могли быть строгими, когда хотели.       — Что вам от меня нужно?       — Я делаю кое-что для Сьюзи. Но не могу определиться с дизайном, — начал Логгинс. — Ты знаешь ее лучше всех. Что мне выбрать: розы, — он указал на рисунок цветочного бутона с гладкими чашелистиками в своем блокноте, — или классику русской литературы? — он постучал пальцем по своему рисунку в виде книги, украшенной кириллическими буквами. — Я слышал, как она рассказывала тебе об Анне Карениной.       — Классика, — предположил он, удивленно моргая. — Но она также любит и розы. Если ты сможешь объединить это вместе, она будет на седьмом небе от счастья.       — Понял, спасибо.       Логгинс отложил свои рисунки, и между ними повисло неловкое молчание.       — Если это все, то я…       — Теперь, думаю, да, есть кое-что еще, о чем мы хотели с тобой поговорить, — остановил его Мессина.       Вот как.       — Мы знаем, что обычно мы не похожи на милых, добродушных дядюшек, — продолжил Мессина.       — Скорее на больших и пугающих мужиков.       — Но мы не кусаемся.       — Слишком сильно.       — К чему это все? — Цезарь скрестил руки на груди.       Мессина и Логгинс скопировали его жест. Оба, казалось, не хотели продолжать.       — Так вот, — продолжил Мессина, несколько раз прочистив горло. — Мы заметили, что ты... плохо справляешься с тем, что происходит в последнее время.       — Ну, знаешь, бормотание себе под нос о вине, неудаче и самопожертвовании, что-то в этом роде.       — Не говоря уже о том, что ты находишь всевозможные способы подорвать свое здоровье всякий раз, когда с ДжоДжо что-нибудь случается.       — Кстати, о ДжоДжо не беспокойся. Мы перевезли его обратно и будем ему помогать. Ты сейчас не в том положении.       — Я знаю, — он на мгновение склонил голову. — Я подвел вас всех. Я буду работать усерднее.       Логгинс ущипнул себя за переносицу, а Мессина глубоко вздохнул.       — Видишь, это именно то, о чем мы говорим, — раздраженно буркнул Логгинс.       — Да, тебе есть над чем поработать. Во-первых, ты был гораздо более непослушен, чем обычно, — устало добавил Мессина. — Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать это прямо сейчас. Ты...       — Ты все еще винишь себя в смерти своего отца, не так ли? — спросил Логгинс напрямик. — И теперь ты расстроен тем, что не смог прикончить его убийцу.       Мессина бросил на него сердитый взгляд:       — Вот вам и деликатность.       Некоторое время они сидели молча.       — Видишь, что ты наделал? — тихо добавил Мессина. — Посмотри на него: он белый как полотно.       — О, да ладно, кто-то же должен был это сказать, — Логгинс повысил голос на полную громкость, обращаясь к Цезарю: — Чтобы внести ясность, мы все знаем, почему ты так зациклен на защите ДжоДжо и почему так расстраиваешься, когда думаешь, что подвел его. Мы не можем позволить этому продолжаться.       И вот оно, начало спирали. Он ощущал это на задворках своего сознания, словно предчувствовал приближение лавины.       Он уронил голову на руки, изо всех сил стараясь сдержать участившееся дыхание.       Нет. Только не здесь. Он не мог сломаться здесь.       — Я перешел черту? — прошептал Логгинс.       — А ты как думаешь? — выстрелил Мессина в ответ.       Повисла неловкая пауза.       — Ну, извини. Дать ему пастилку?       — Он выглядит так, будто хочет леденец?       Цезарь почувствовал, как кто-то нежно похлопал его по плечу, и непроизвольно напрягся, прижав пальцы к вискам.       — Прости, что так поступаю с тобой, малыш. Следовало сформулировать это помягче, — извинился Логгинс.       Цезарь медленно покачал головой и поднял ее, чтобы встретиться с ними взглядом.       — Нет. Все, что я делаю, я делаю для себя.       Логгинс и Мессина обменялись взглядами.       — Молодец, что берешь на себя ответственность, — произнес Мессина. — Но иногда я думаю, что было бы лучше, если бы ты был таким человеком, который во всем обвиняет других.       Цезарь глубоко вздохнул, и они оба повернулись к нему, как охотники, наблюдающие за раненым оленем.       — Прошлое есть прошлое. Оно уже позади.       — Но ты ведешь себя так, будто сам в это не веришь. Знаешь, мы не совсем оторваны от реальности, — изрек Мессина. — И мы замечаем, когда вокруг что-то происходит.       «Притормози.»       — Я знаю, что у меня есть много недостатков, которые нужно искоренить. И я искореню их. Я как никто другой заинтересован. И поверьте, я стараюсь изо всех сил…       — Да, мы знаем, что ты пытаешься, и мы аплодируем стоя. Мы просто пытаемся сказать, что ты подходишь к делу неправильно, — продолжил Логгинс. — Ты не вникаешь в суть проблемы.       — Ты думаешь, у меня есть проблема, — выпалил он.       — Ну… — начал Мессина, но Логгинс перебил его, сказав утвердительное «да».       — Извини, мы отойдем на минутку? — спросил Мессина, нахмурив свои кустистые брови, и перевел взгляд на Логгинса.       Глаза Цезаря проследили за их движением, когда они поспешили в один из дальних углов комнаты и начали яростно перешептываться друг с другом.       — Ты что, не усвоил урок? — пожурил его Мессина. — Ты не можешь просто рассказать детям то, что они должны понять сами.       — Он хоть и ребенок, но не младенец, — возразил Логгинс. — Ему не нужно приукрашивать ситуацию.       Мессина казался раздраженным.       — Это как в старой поговорке о том, как вести лошадь к водопою. То, что ты делаешь, — это засовываешь ее морду в ручей.       — Последние несколько лет он не уделял внимания своему здоровью, — настаивал Логгинс, и Цезарь ощутил нарастающую тревогу, подобно грозовым тучам, собирающимся на ясном небе. — Он думает, что если не будет говорить об этом, не будет думать и вообще не признает проблему, то она исчезнет сама собой. Кто знает, возможно, небольшой толчок — это именно то, что ему нужно.       — Ну, ты не можешь винить лошадь за то, что она не пьет, когда у нее забит нос. С этим нельзя торопиться. Используй морковь, а не кнут. Направляй его, и он будет пить в своем темпе, когда будет готов.       Пауза.       — И он не лошадь.       — Тебе не обязательно разжевывать ему проблему, вот что я хочу сказать. Мы должны относиться к этому сократически.       — С каких это пор ты читаешь Сократа?       — Платона — но какая разница? В любом случае. Деликатность. Наша цель — помочь мальчику, да? А не усугублять то, что и так стучит по его черепушке.       — Хорошо, хорошо, я понял. Я просто никогда не думал, что кто-то может так чертовски упорно сопротивляться тому, чего, как ему говорят, он не заслуживает…       Хватит. Цезарь откашлялся, и их взгляды снова устремились на него.       — Я понимаю ваше недовольство мной. Поверьте мне, я понимаю, и я… я знаю, что мне нужно заслужить прощение.       «Притормози, идиот. В какую игру ты играешь?»       Он сделал еще один вдох.       — Я разочаровал вас всех. Обещаю, что это больше не повторится. Я больше не буду обузой, клянусь…       — Ты нас неправильно понял. Действительно неправильно понял, — поспешил сказать Мессина.       — Что я неправильно понял? — пробормотал он. — Я даже не могу уберечь вас всех от беспокойства. Я действительно обуза, — он резко поднялся. — Спасибо. Я больше не буду отнимать у вас время.       — Да ладно, — вздохнул Мессина. — Логг, видишь, я же говорил тебе. Цезарь, останься.       И он остановился. В тоне Мессины было что-то такое, чему он не мог не подчиниться: настоящее волнение в сочетании со стальной властностью.       — Ладно. Плохое начало, — Мессина заставил себя улыбнуться. — Давай… попробуем еще раз. Мы новички в этом деле и, возможно, перешли границы. Но мы хотим для тебя только лучшего.       — Как и я, — он медленно опустился обратно в кресло. — Я благодарен за ваши усилия и помощь, но это не ваше дело. — Он сам не хотел быть таким резким, но ничего не мог с собой поделать.       — О, еще как наше, — возразил Логгинс. — Если с тобой что-нибудь случится, Лиза Лиза с нас шкуры спустит.       — Нет, там даже шкур не осталось бы.       — И хочешь верь, хочешь нет, но никому из нас не нравится смотреть, как ты страдаешь.       — Я не... я могу поклясться, что это не страдание, — возразил он, и слова застревали у него во рту, как репейники. — Это просто моя неосторожная оплошность и детский эгоцентризм. Я доставил вам много неприятностей из-за своей невнимательности, и я как-нибудь компенсирую это, каким-нибудь другим способом…       Логгинс глубокомысленно кивнул.       — Ты хочешь сказать, что не собираешься просить о помощи?       — Я позабочусь об этом сам. Не беспокойтесь обо мне, пожалуйста, — его голос был низким, наполовину умоляющим, наполовину рычащим.       Мессина, казалось, был ошеломлен его напористостью.       — Как же мы можем не беспокоиться? Как твои инструкторы — и да, Лиза Лиза официально еще не отменила ваше обучение, поэтому мы по-прежнему твои инструкторы, — мы несем профессиональную ответственность за то, что, по нашему мнению, может негативно повлиять на твое обучение.       — Даже по-человечески мы беспокоимся о твоем благополучии, — добавил Логгинс. — Скажи мне, почему ты так упорно стремишься спрятать все в себе? Я понимаю, нелегко делиться подобными вещами, но это могло бы помочь тебе. Мы можем помочь тебе.       Он покачал головой, ненавидя то, с какой осторожностью они на него смотрели. Он не был таким хрупким.       — Если я позволю себе... если я поддамся эмоциям…       — А я говорил ей, чтобы она не морочила тебе голову, — мрачно произнес Мессина. — Да, что, если бы ты позволил себе разобраться в своих эмоциях и боже упаси выражать их время от времени? Ты был бы нормальным человеком. Это было бы настоящей трагедией.       — Лиза Лиза не так уж и не права, — согласился Логгинс. — Излишество любого рода — это плохо. Однако, когда понятие «излишества» распространяется на «все», это становится более серьезной проблемой.       — Прошло больше четырех лет, — процедил Цезарь сквозь стиснутые зубы.       — Ты потерял своего отца, — мягко сказал Мессина. — У такой боли нет срока годности. Переживать вполне естественно…       — Я не имею права. — Каждое слово резало воздух, как шило — кожу.       Логгинс покачал головой.       — Ты чувствуешь то, что чувствуешь, и если ты переживаешь, то дай себе на это право.       — Ты хочешь сказать, что я не ошибся? — он прерывисто, горько усмехнулся. — Что я не должен раскаиваться?       — Тебе придется выражаться конкретнее, — настоял Мессина. — Ошибся в чем? Чувства на самом деле не являются вопросом добра или зла. Мы не говорим, что доводить их до крайности полезно, но и подавлять их вредно.       — Нет. Ты не знаешь, что я сделал. Что я мог бы сделать. — Он не позволил ни единому атому своего существа дрогнуть: ни взгляду, ни голосу. Они не понимали. Они должны были понять. — Если бы я убил своего отца, ты бы все еще был здесь, нянчился бы со мной?       — Нет, полагаю, мы этого никогда не узнаем, — ответил Мессина через мгновение. — Думаю, у нас был бы другой разговор, конечно, но это не значит, что ты не заслужил бы прощения. Ты совершал поступки, за которые должен ответить. Мы все совершали.       — Он мог умереть. ДжоДжо мог…       — Это не только твоя вина. Мы все несем ответственность.       Нет. Нет, это не помогало, и его голова раскалывалась от усилий держать себя в узде. Он снова прижал руку к виску, заставляя себя продолжать.       — Что, если бы это был кто-то, кто тебе дорог? Что, если бы я позволил ему умереть?       — Ты бы мне не очень нравился, но ты все равно должен быть намного хуже, чем есть на самом деле, чтобы заслужить все происходящее с тобой, — ответил Логгинс, качая головой. — Кажется, ты никогда не бываешь доволен. Неважно, чего ты достигнешь, ты всегда найдешь на что пожаловаться. Даже если завтра ты получишь Нобелевскую премию по медицине за открытие эликсира жизни, ты все равно найдешь на что пожаловаться. Например, что тебе не удалось изобрести лекарство от проказы.       Никакая критика не могла так сильно ужалить. Он умел принимать ее — это был точильный камень, о который он вытачивал себя. Но… эта жалость…       — Почему вы продолжаете... почему? Позвольте мне взять ответственность за свои поступки.       Жалость только смягчила бы его участь. Неужели они... неужели они хотели уничтожить его? Он не мог сдаться сейчас, когда ему еще так много нужно было исправить…       — Это вопрос меры. Как только ты перестанешь винить себя за каждую мелочь, мы с удовольствием обсудим это.       Он отказался отступать. Он не поддался на уговоры снять с себя грехи так легко, так незаслуженно. Достойный человек не поступил бы так. Его родители никогда так не поступили бы. Он должен был убедить их в своей правоте.       — Я поклялся, что никогда не стану тем, кем я был тогда. Позорищем. Я был бесполезен. Даже хуже, чем бесполезен, — бессвязно бормотал он, объединяя все свои прегрешения в одно неразличимое, неадекватное понятие, в надежде, что кто-нибудь из них поймет это.       — Ты был личностью, — произнес Мессина, и его голос был мягче, чем, как он думал, было возможно для мужчины. — Относись к себе как к личности.       — Даже если это правда. Можешь ли ты сказать, что я не заслуживаю всего этого? — спросил Цезарь голосом тихим, но твердым как гранит. — Все это ничто по сравнению с тем, через что я заставил пройти других.       — Не сравнивай, этим ничего не добьешься. Где ты собираешься провести черту, кто чего заслуживает, и сколько тебе нужно выстрадать, прежде чем ты сможешь назвать это страданием? Где предел?       — Предела нет, — прокричал он. Или попытался прокричать. Его голос все еще был слаб, чтобы повысить громкость, и он с хрипом смолк, прежде чем разразился приступом кашля.       — Полегче, полегче, — проронил Логгинс раздражающе спокойно. Казалось, он совсем не удивился этой вспышке ярости. — Мы все здесь друзья.       — Мне… мне жаль. Я не хотел… — пробормотал он, когда боль в груди утихла, и он вытер рот, размазав по лицу пятно крови. — Я просто... вы…       — Я знаю таких людей, как ты. Которые думают, что жизнь должна быть справедливой, а значит ты заслужил все плохое, что случилось с тобой. Но это не так, — Логгинс вздохнул. — Не скажу, что в мире нет справедливости, но и абсолютом правосудия его назвать сложно.       Почему он не мог их убедить? Он пытался быть рассудительным, но они загнали его в угол своей логикой. Неужели ему придется умолять их? Должно быть что-то, что они упускали — убийственная улика, какой-то аргумент. Но его голова слишком сильно болела, чтобы он мог придумать хоть что-то. Он прикрыл глаза.       — Остановитесь, — пробормотал он. — Пожалуйста. Я... мне нужна минутка.       Они удовлетворили его просьбу, и в течение следующих нескольких секунд он слышал только звуки собственного прерывистого дыхания.       — Ты там в порядке? — наконец спросил Мессина.       — Да. Да, я сейчас. — «Возьми себя в руки». — Вы… оба, должно быть, теряли людей раньше.       — Да, — ответили они в унисон.       — Как… — «Ублюдок. Возьми себя в руки. Ты даже не можешь произнести нужные слова?». — Когда...       — Ты имеешь в виду, когда станет легче? — спросил Мессина.       Он кивнул, упершись лбом в костяшки пальцев.       — Это зависит от твоего определения слова «легче». Сможешь ли ты прожить день, месяц, год так, чтобы это на тебе не сказалось? Возможно.       — Ты можешь гарантировать, что когда-нибудь это перестанет причинять боль? Нет, — добавил Логгинс.       — Послушай, когда ты будешь в нашем возрасте, ты поймешь, что некоторые вещи будут преследовать тебя вечно. И из того, что я слышал о твоей семье, я бы никому такого не пожелал, даже своему злейшему врагу.       — Думаю, теперь я тебя раскусил, — смекнул Логгинс. — Дай мне знать, если я что-нибудь понял неправильно. — Он присел на край стола, ножки под ним заскрипели. — Итак, с кем-то, кто тебе дорог, случается что-то плохое. Ты винишь себя, что не редкость. Ты не позволяешь себе ни дня покоя, пока не искупишь то, что сделал неправильно, или думаешь, что сделал неправильно. И у тебя есть строгие стандарты искупления. Но ты обнаруживаешь, что, сделав это, ты все равно не обрел покоя. Поэтому ты ищешь причину, по которым потерпел неудачу. Причину, почему тебе все еще больно. Причину, по которой ты все еще заслуживаешь страданий. И если ты не можешь их найти, ты их придумываешь.       — Логгинс… — предостерегающе шикнул Мессина.       Тот перегнулся через стол, на этот раз с убийственно серьезным выражением лица.       — Я открою тебе секрет. Иногда причина в том, что «дерьмо случается». Иногда это больно, просто потому что больно. Ты не всегда заслуживаешь того, что получаешь, или получаешь то, чего заслуживаешь. И нет смысла мучить себя из-за этого. В какой-то момент ты должен сказать, что с тебя хватит.       Он не ответил на это. Он не мог ответить. В его голове ничего не укладывалось. Все его мысли были в полном раздрае.       — Ты в некотором роде религиозен, не так ли? Я — нет, так что поправь меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понимаю, наступает время, когда человек должен отказаться от браздов правления. Ты не можешь контролировать все. И этот случай — один из таких, разве нет? Как бы усердно ты ни работал, ты не можешь изменить прошлое. Прими это за чистую монету, смирись с этим и обрети хоть какой-то покой, иначе оно будет продолжать тебя грызть, — он вздохнул. — Я знаю, что это нелегко. Но ты должен попытаться. Ради своего же блага.       «Я знаю. Я знаю.»       — Я покончил с этой частью моего прошлого. И не хочу иметь с этим ничего общего.       — Я понимаю. Я бы тоже не хотел.       — Тогда мы поняты. — Он разжал кулак и выпрямился на стуле. — Мы закончили?       Глаза Логгинса были полны разочарования. Цезарь уже должен был привыкнуть к этому, но он все еще чувствовал укол стыда.       — Да, думаю, что так.       Мессина похлопал его по плечу.       — Хороший разговор. Мы ни к чему не пришли, но, по крайней мере, ты знаешь, что мы знаем, и нам не придется танцевать вокруг да около, когда эта тема даст о себе знать в следующий раз.       — Если ты когда-нибудь захочешь с кем-нибудь поговорить, я знаю, у мистера Спидвагона есть контакты, которые он может для тебя раскопать, — намекнул Логгинс.       — Мы тоже здесь, но, как ты, вероятно, знаешь, мы не слишком хороши в этом деле.       — Когда же у меня получится…? — спросил он.       Мессина покачал головой:       — Ни у кого это не получается, сынок. Леденец?       — Нет, спасибо.       Мессина пожал плечами, но все равно положил перед Цезарем круглую конфету.       — Ну, ты знаешь, где нас найти. Отдохни немного и позволь позаботиться об остальном нам.       Они оставили его пялиться на маленькую оранжевую пастилку.

***

      Следующая попытка — приготовить еду. Возможно, так он сможет принести хоть какую-то пользу. Он освоил несколько трюков от Сьюзи. Обыденность и повторение мысленного рецепта придадут ему структуру и цель.       Задача: приготовить съедобный ужин из остатков продуктов в кладовке — самый высокий из доступных уровней сложности. Там была морковь. Что он мог приготовить из моркови? Специй почти не осталось, но зато была соль и проточная вода. Этого должно хватить для супа.       Перед тем как приступить к готовке, он плеснул немного холодной воды себе на лицо.       Пока он нарезал овощи, его мысли блуждали, пытаясь понять, как ему найти мгновенное спокойствие в ритмичной, бездумной работе.       «Ты по-прежнему неудачник.»       Карс. Даже после окаменения он мог напасть на них. Даже сейчас он продолжит преследовать их.       Цезарь не мог позволить ему победить.       Возможно, ему следует поговорить с кем-нибудь. Но какой смысл в разговорах? Что он мог сказать? Выплеснуть беспочвенную жалость и отвращение к себе? Пофантазировать о том, как он мог бы поступить иначе? Это было бы все равно, что вываливать навоз из хлева на кухню. Зачем загрязнять жизнь других людей своим мусором?       Но он уже сделал это. Весь этот допрос означал, что он потерпел неудачу. Они уже знали все.       «Ты по-прежнему неудачник.»       Он выровнял дыхание, очистил кожицу с каждой моркови овощечисткой и отложил полоски в сторону.       Он пытался убедить себя, что они все неправильно поняли. Но как они могли неправильно его понять?       «Трус, — прошептал внутренний голос. — Трус и лжец. Кого, по-твоему, ты пытаешься одурачить?»       Эти оскорбления больше не приносили ему облегчения, как раньше. Напротив, они лишь усугубляли хаос в его голове. Мысли бурлили, словно водоносный слой в скале: неожиданные и несвоевременные. Каждая новая мысль была подобна брызгам жидкого стекла, которые, застывая, становились острыми, как копья, словно гейзер, замерзающий во время извержения.       «Ты неблагодарная тварь. Считай, что тебе повезло. Ты не заслуживаешь большего.»       Его лучший друг был жив. (Не благодаря ему.) Его отец был отомщен, жертва его деда воздала должное. (Не благодаря ему.) Это больше, о чем он когда-либо мог просить.       Он старался дышать ровнее, чем лезвие ножа. Он не мог позволить себе быть эгоистом. Есть вещи поважнее: тепловая смерть вселенной, объявление войны, страдания невинных, последние слова любимого человека. Почему он должен был зацикливаться на мелочах?       Но он всегда был эгоистом и думал только о себе столько лет.       («А сейчас посмотри на себя. Как ты смеешь, мразь, как ты смеешь получать сочувствие и доброту, которых ты не заслужил, и не отдавать взамен ничего, кроме этого дерьма…»)       И кто знает, сколько жизней ему понадобится, чтобы искупить…       Нож выпал из его ослабевшей руки, и он оттолкнул доску.       Почему его старые трюки не срабатывали? Ему казалось, что он задыхается под слоем снега, что его грудь была полна грязи, и вовсе не из-за поврежденных легких.       Шипение воды в кипящем чайнике, про который он позабыл, привело его в чувство. Он проглотил свой стыд.       «Доедай чертов суп, ублюдок. Потом подумай об остальном.»

***

      Он постучал в дверь Логгинса и Мессины.       — Еда готова.       Логгинс высунул голову, оценивающе принюхиваясь к аромату.       — Тебе не обязательно было готовить.       — Это не проблема.       — Нет, правда, тебе не следовало этого делать. Ты идешь на поправку. Расслабься, ладно?       — Я попробую.       — И оставь ДжоДжо в покое. Мы тебе доверяем. Не сиди над ним всю ночь или что-нибудь в этом роде, понял? Я серьезно, — он попробовал ложку. — Хм, неплохо. Не знаю, как тебе удалось приготовить что-то хотя бы наполовину приличное, но ты молодец.              Дверь захлопнулась.

***

      Последняя попытка — сдаться.       «Ты победил», — измученно подумал Цезарь, падая в постель.       В его сознании возник искалеченный образ отца, наполовину вросшего в стену. Это было переплетено с его собственным раздробленным видением Джозефа, чье лицо было синим и покрыто рваными ранами. На заднем плане виднелся фонтан, а в ногу Джозефа вонзилась каменная лоза.       «Ты победил.»       Он беспомощно и безнадежно рассмеялся в ладони, и вкус соли переполнял его чувства.       Карс был прав. Это не конец.