Making Lemonade

      Мир стал маленьким, тихим и очень медлительным.       Словно пробираясь сквозь патоку, дрожащие пальцы Джозефа нашли щеку Цезаря, и он коснулся ее. Холодная и гладкая, как мрамор. Слабая улыбка все еще изгибала его губы, бесцветные, если не считать крови, окрасившей их в такой темно-красный цвет, что они казались черными.       — Цезарь? — выдавил он. Во рту пересохло, голос был пронзительным и казался детским. — Теперь ты можешь говорить.       Он выглядел…       Он выглядел таким умиротворенным. Как ангел.       — Ну же, — он проглотил подступающие слезы. — Прекрати издеваться надо мной. Скажи что-нибудь.       Боли по-прежнему не было.       — Скажи что-нибудь. Что угодно.       Он чувствовал себя тонким, как целлофан, и легким, как водород. Внутри него не осталось ничего. Он сломал ту часть себя, что отвечала за чувства.       — Пожалуйста?       Кровь на его перчатках остывала, и это было хуже, чем ее тепло.       Его рука, та, что не держалась за запястье Цезаря как за спасательный круг, дрожала, когда он потянулся, чтобы убрать светлые пряди с его глаз.       — Ты обещал. Помнишь? — Его волосы все еще были мягкими. — Ты обещал, что мы сделаем это вместе.       Тишина навалилась на него. Он стиснул зубы.       — Ты обещал, ублюдок! Разве это ничего не значило для тебя?       Тишина.       Это было уже слишком.

***

      Он вспомнил прошлое.       Вспомнил начало февраля. Фонтан и маленьких жирных голубей. Небо над головой, что было голубым, а не черным, и уличную плитку, что не была такой белой, такой мягкой, пыльной и бесконечной. Тогда еще не было никаких колец. Это было…       Это было всего две недели назад.       На их совместное времяпрепровождение… не было времени.       «Недостаточно, — подумал Джозеф. — Как будто я тебя совсем не знал.»       Его голова упала на неподвижную грудь Цезаря. Теперь было бесполезно контролировать дыхание. Оно вырывалось судорожными вздохами, прерывистыми рыданиями.       «Ублюдок. Ты не умрешь у меня на глазах. Я не успел тебе сказать…»       Как это эгоистично. Он сжал руку Цезаря, прижимая ее к своей груди, и слезы текли по его щекам. Его собственное сердцебиение дразнило его, мучило своей размеренной, непоколебимой силой.       «Ты не можешь уйти. Этого не может быть.»       Отпусти, — прошептал предательский голос внутри него. Логика, что ли? — Отпусти его. Карс там. Ты должен сразиться с ним.       «Нет. Нет, я не отпущу, — подумал он, полный раздражения. Его хватка на запястье Цезаря усилилась. — Не сейчас. Этого не может быть.»       Голос Цезаря прозвучал в его голове — чистый, как вода: «ДжоДжо, ты идиот. Вставай. У нас нет времени на хандру.»       «Позже», — подумал он.       Позже. Сперва… сперва он должен был это исправить.       «Оставь меня.»       «Никогда.»       Он вытер глаза тыльной стороной запястья. Его перчатки были полностью заляпаны кровью, чтобы использовать их как платок.       «Подумай. Думай, используй свои чертовы мозги, что у тебя остались, во благо.»       Лечил ли он его неправильно? Что он мог сделать? Какова была цена? Неужели этого было недостаточно?       Каменный столб слабо подергивался на земле, все еще разбитый на куски. Джозеф уставился на него с непониманием и ненавистью — настолько сильными, что он не мог понять, что это было. Никогда в жизни он так сильно не ненавидел ни один неодушевленный предмет. Но еще больше он ненавидел его хозяина, этого монстра, возвышающегося над выцветшим бархатным троном…       Внезапная идея осенила его.       Все это время он был сосредоточен на том, как уничтожить эти лозы. Но что, если бы он смог обратить их на свою сторону?       А потом…       Он вспомнил слабые очертания фиолетовых лоз. Крошечные цветы.       Его картографические способности.       Несколько пурпурных лоз обвились вокруг серых лиан Карса, цепляясь за поверхность в поисках лазейки. Они не смогли найти ее.       Но сейчас это не имело значения. Он положил свободную руку на грудь Цезаря.       «Найди сердце, — подумал он. — Заставь его биться.»       Впервые маленькая виноградная лоза подчинилась его сознательной воле. Она прошла сквозь его перчатки и куртку, и он почувствовал, как она обвивается вокруг желудочка, прикрепляясь к коронарным артериям. Пробная искра Хамона пробежала по пурпурной лозе.       И тогда…       Его собственное сердце пропустило удар, когда он почувствовал это под своими пальцами.       Пульс.       Или ему показалось, потому что он так сильно этого хотел?       Не было времени подумать об этом. Его разум пылал от возбуждения. Сколько времени это длилось? Казалось, прошли столетия, а, возможно, всего несколько минут или даже миллисекунд. Он надеялся, что последнее. Несколько миллисекунд без сердцебиения — не так страшно. Ткани еще не потеряли бы слишком много кислорода. А теперь…       Он пожелал, чтобы лоза проникла в легкие, надеясь исцелить их напрямую, но темная гниль не сдвинулась с места.       Еще. Ему нужно было нечто большее.       Он превратил свою виноградную лозу в импровизированный кардиостимулятор.       «Что еще ты можешь сделать?» — подумал он.       Кислород. Растения вырабатывают кислород, не так ли? Могут ли эти лозы насытить его кровь кислородом, восполнить его недостаток в легких? Тогда, возможно, Цезарь смог бы генерировать собственный Хамон…       Но нет. Даже если бы это было возможно, он понятия не имел, как это сделать. И что же послужит проводником кислорода при такой большой потере крови?       Он улучил драгоценное мгновение, чтобы взглянуть на каменную колонну.       Они должны были быть напрямую связаны с Карсом. Они не могли появиться из ниоткуда. Если это совершенная техника Карса, то у нее должно быть фатальное слабое место. Точно так же, как Вамму пришлось разорвать собственное тело на части ради шанса нанести последний добивающий удар.       — Карс… — пробормотал он, когда голос окреп. — Ты заплатишь за это.       Он схватил лозу, а затем, используя Хамон отрицательной полярности, втянул жизненную энергию, которая, как он чувствовал, пульсировала в ней, в собственное тело.       Это было либо самой глупой, либо величайшей авантюрой в его жизни.       Его руку пронзила обжигающая лоза. Он почувствовал, как кровь прилила к горлу, а диафрагма напряглась от внезапной боли в груди, но он не остановился, даже когда лоза начала извиваться. Он съежился, и пронзительный звук собственного пульса, отдававший в ушах, оглушил его. Он собрал столько энергии, сколько смог, а затем передал ее по своей пурпурной лозе в сердце Цезаря.       «Это не все, — подумал он, пока лоза извивалась внутри его плоти. — Карс, ты должен вернуть все, что взял.»       Через образовавшуюся рану в руке его собственная лоза, наконец, нашла путь к лозе Карса, проникла в пористый камень и обвилась вокруг его полой сердцевины. Она протянулась так далеко, как только могла, и он проследил ее путь вдоль колонны.       У этого камня был корень, и все эти лозы росли из него. И Карс стоял прямо над ним, черпая его энергию.       Он послал резкий толчок Хамона по своей пурпурной лозе.       Краем глаза он увидел, как Карс запнулся, и Лиза Лиза ударила удивленного Человека из колонны по лицу. Серые лозы на мгновение застыли, а затем забились, пытаясь избавиться от Хамона Джозефа. Но они не могли.       «Вот и все, — подумал он со злобным уколом удовлетворения. — Каково это, когда все повернулось против тебя?»       Но ему нужно было работать. Он закрыл глаза, опустил голову и сосредоточился.       «Не думай о снеге. Вспомни солнечный свет. Не думай о крови. Вспомни, как он критиковал твою фигуру, а ты передразнивал его манеру речи. Он ненавидел это, но передразнивал тебя в ответ, и все было хорошо.»       Этого было недостаточно.       «Вспомни, как он придвигал мебель к дверному косяку, чтобы ты не смог улизнуть после комендантского часа? Он всегда старался казаться суровым, но выглядел забавно. Вспомни это. Ты сможешь пережить эти мгновения вновь. Он мог бы выжить, если бы ты только сосредоточился.»       — Помни, — пробормотал он, и надежда дико вспыхнула в его груди. Это было похоже на молитву, хотя он не молился. — Помни о своем обещании. Помни, что мы сказали. Я не оставлю тебя здесь, — это было искреннее обещание, клятва. И он скорее умрет, чем нарушит ее. — Тебе лучше никуда не ходить без меня.       Ответа пока не было, но он не мог сосредоточиться на этом.       Помни, помни, помни.

***

      Пожалуйста.

***

      А потом…       … его сердце подпрыгнуло. Оно воспарило.       Это сработало.       Сработало. Те уродливые раны в груди Цезаря исчезали, срастаясь. Медленно, слишком медленно, но тем не менее они срастались…       Его веки дрогнули. Зелень пробилась сквозь них.       — Цезарь? — он почти кричал.       Его голос дрожал от волнения, и кровь больше не казалась такой теплой — она собиралась в бурые комочки и засыхала. Неуклюже и нетерпеливо Джозеф смахнул их большим пальцем со рта Цезаря, выдергивая лозу Карса из своей руки и разбрызгивая горячие капли крови по ковровому покрытию. Серый камень безжизненно упал на пол и растворился в пыль.       Медленное моргание.       — Джо…       — Д-да, я здесь, — пробормотал он. Нет, пока было рано расслабляться. — Я здесь, я держу тебя… — он еще раз успокаивающе сжал руку Цезаря. Он не был уверен, кого пытается утешить — себя или Цезаря.       Яркая вспышка энергии пронеслась по телу Цезаря, вытесняя темные, поврежденные массы. Свет вернулся в эти тускло-зеленые глаза, а сила — в пальцы, переплетенные с его.       Прошло всего несколько секунд (семь, как он насчитал), но он так отчетливо ощущал каждую из них, что они казались вечностью.       — Достаточно, — наконец промолвил Цезарь дрожащим, но ясным голосом, в котором почти не было боли. — Я чувствую запах озона.       Джозеф судорожно выдохнул с явным облегчением. Он убрал руку от лица Цезаря и рухнул навзничь на землю. Он лежал неподвижно так долго, как только мог, глотая воздух, будто задыхался. Когда он снова мог говорить, он выпрямился во весь рост и рявкнул:       — Ты сукин сын, ты заставил меня на секунду поволноваться…       Цезарь вытер рот и стянул с ноги разорванную ткань, чтобы осмотреть повреждения. Не было ни одного изъяна.       — Люди из колонн такие странные… — пробормотал он себе под нос.       — Ты снова можешь говорить, — пробормотал Джозеф, все еще испытывая головокружительное облегчение.       — Где Карс? — спросил Цезарь, попытавшись встать, но пошатнулся, чуть ли не рухнув вновь.       — Эй! Успокойся, ты потерял тонну крови! — рявкнул Джозеф, поспешив помочь ему подняться на ноги.       — Это не конец! — взревел Карс. Его глаза были дикими, а лозы больше не подчинялись ему. Крыша затряслась сильнее — балки вот-вот готовы были рухнуть. — У меня будет солнце! И цена этому не имеет значения!       — Тогда ты можешь умереть за него! — раздался голос Лизы Лизы, и Джозеф мгновенно почувствовал, как его охватывает ужас.       Эта женщина сражалась лицом к лицу с богоподобным существом последние, казалось, часы, и ни одна нитка на ее алом шарфе не выбивалась из колеи. За последние несколько минут, когда двое из них были подбиты, она не продвинулась ни на дюйм. Она стояла там, и ее обычно бесстрастное лицо раскраснелось от напряжения и исказилось смесью презрения и жалости.       — Если ты так сильно этого хочешь… — Лиза Лиза вытащила ожерелье из-под своего кроваво-красного шарфа и продемонстрировала его — прекрасный камень, красный, как сердцевина далекой звезды, с распятием, глубоко вплавленным в его огненное сердце. Даже Джозеф не мог не восхититься. Он был красивым, почти так же, как Це… Хватит об этом.       Она подняла его над головой. Все залюбовались его слегка закругленными углами и внутренним сиянием, похожим на пламя, что пульсировало во мраке, как вторая солнечная система.       Каждая лоза остановилась в своем биении. Карс резко вдохнул.       Дыхание Лизы Лизы не отклонялось ни на йоту от положенного ритма. Ее выражение лица было бесстрастным, когда она приложила два пальца к теплой красной выпуклости Камня, и сказала:       — Подойди и возьми его.       Энергия вырвалась из Камня — грубая, ослепляющая, ошеломляющая — и вспыхнула со всей мощью маленького солнца. Огонь пробил потолок, и без того ослабленный от разрушения стольких опор, сдувая все эти тонны дерева и штукатурки.       «Она сдерживалась, — осознал Джозеф, содрогнувшись от ужаса и изумления. — Она могла в любой момент обрушить на нас все здание. Но она ждала. Она должна была убедиться, что это не отправит нас вместе с ним на тот свет…»       Порыв арктического холодного воздуха пронесся по залу. Вместе с ним посыпались сугробы снега, смешиваясь с пылью и штукатуркой, пока они не поглотили все красные цвета. И Джозеф снова стоял посреди белых сугробов, с кровью на руках и лозами вокруг его конечностей.       Но сейчас он чувствовал себя иначе. Все казалось… правильным.       Он встретился взглядом с Цезарем, и они разделили еще одно невысказанное соглашение. Он поднял Цезаря на ноги, и они, спотыкаясь, направились к Лизе Лизе.       Крыша рухнула, и сквозь образовавшееся отверстие в помещение хлынули последние лучи угасающего солнца. Лиза Лиза запустила в Карса Красным камнем Эйша. Этот камень усиливал солнечный свет в миллиард раз, и все пятеро воинов-людей одновременно вложили в него всю силу Хамона.       Карс даже не успел вскрикнуть.       Последний и величайший Человек из колонны, навечно заключенный в статую, так и не смог дотянуться до столь желанного Камня.