Making Lemonade

      Джозеф был счастлив, заметив, что его подарок произвел впечатление. Ему потребовались недели, чтобы маленькое остроконечное семечко проросло, пустило листья и превратилось в цветок. Спрятать в комнате растение, которое могло вымахать с него ростом, было непросто, но он справился, проявив творческий подход с помощью кружек с водой, зеркала в полный рост и веревки. Зато, увидев в зеленых глазах прежние искры, он понял, что усилия того стоили; и по сравнению с бледным солнечным светом и блистающим, не желающим таять снегом, сияние чужих глаз показалось гораздо ярче. А еще это помогло ему отвлечься от проблем (которые он совсем не готов был обсуждать сейчас. Когда-нибудь он сделает это. Честно.)              За этот месяц Джозеф научился не только импровизированной гидропонике, но и своего рода терпению. Конечно, он не стал идеальным джентльменом, но все же. Он научился слушать, прежде чем говорить, и думать, прежде чем действовать. Даже если разговор выходил из-под контроля, он мог направить его в нужное русло. Однажды он заставит Цезаря вновь открыться — так он думал про себя.              Теперь Цезарь выглядел более спокойным, держа подсолнух, словно собственное дитя, и баюкая его головку одной рукой.              — Я так и не сказал тебе «спасибо».              Но он ведь уже поблагодарил Джозефа за цветок.              — За что?              — За то, что приехал сюда, — он помолчал, сдвинув брови к переносице. — Не уверен, что когда-нибудь пойму, зачем ты это сделал или… как узнал, что все обернется именно так. И ты не должен винить себя за это, ведь иначе у нас бы ничего не вышло.              «Легче сказать, чем сделать», — подумал Джозеф. Но он кивнул.              — Конечно. Я попробую.              — Я до сих пор не знаю, как относиться к этому. Но… ты спас всех нас. И помог отомстить за мою семью, — Цезарь улыбнулся, и впервые за несколько недель в его глазах засияло неподдельное счастье. — Спасибо. Правда.              Это было действительно важно для него. Очень важно. Джозеф смущенно опустил голову, хотя внутри ликовал от того, как весело заблестели глаза Цезаря.              — Конечно… Для чего еще нужны друзья?              

***

             Второго мая, во время завтрака, Лиза Лиза объявила, что она закончила все юридические формальности и на следующий день они возвращаются в Италию.              — Давно пора, — пробормотал Джозеф, пытаясь балансировать яблоком на краю стакана.              — Но вы останетесь здесь до конца этого месяца, чтобы завершить обучение, — добавила она.              — Чего?! — воскликнул Джозеф. Яблоко скатилось со стола.              — Я обещала тренировать вас тридцать три дня и намерена сдержать обещание.              — Ты же не заставишь нас больше лазить по колоннам, правда?              — Нет. Нам придется скорректировать подход к вашему обучению, — заверила она. — В свете сложившихся обстоятельств.              Джозеф сглотнул. В ее устах фраза «Я не брошу вас в масляную яму смерти» прозвучала как угроза. Его воображение разыгралось, рисуя все более мучительные ужасы, которые ожидали их впереди.              — Я прибавлю еще одну неделю, чтобы наверстать упущенное после инцидента с Эйсидиси.              — Нет! — простонал Джозеф. — Ты не можешь!              Цезарь, любимчик учителя, только кивнул и сказал:              — Спасибо, тренер. Я с нетерпением жду предстоящего испытания.              Джозеф подумал, что они вновь говорят на каком-то туманном кодовом языке. Они всегда болтали о каких-то «испытаниях» и каких-то «обстоятельствах». Как ни странно, Цезарь не поднимал с ним тему о Карсе и Людях из колонн во всех подробностях. На его замечание о том, можно ли вместо камней Эйша использовать увеличительные стекла, Цезарь лишь бросил на него холодный взгляд. А на вопрос «Что это были за чертовы лозы?» тот просто вышел из комнаты. Ему было невыносимо даже слышать их имена.              Джозеф мог понять, почему Цезарь не хотел думать о лозах. Он помнил, какими твердыми они были, помнил их полую сердцевину и скрытый корень. Он помнил, что они были серыми, и их было слишком много. Он помнил, как они ощущались в руке, как они лакали его сознание, как кошка лакает молоко из блюдца, и он знал, что они забрали бы его жизнь, если бы не были такими слабыми. Он думал об этом сейчас, чтобы не думать потом.              (И не понимал, насколько это противоречило его обычной философии.)              В глубине души Джозеф знал, что ему нужен кто-то, с кем он мог бы все это обсудить. Он не мог вечно полагаться на Процесс. Но Лиза Лиза вселяла ужас, Логгинс и Мессина пудрили ему мозги, а Цезарь, скорее всего, даже не смог бы об этом заговорить…              «Ну что ж, — подумал он. — Продолжай сортировать. Рано или поздно ты справишься.»              Несмотря на то, что у них со Швейцарией было не самое лучшее знакомство, она ему понравилась: с ее пейзажами, как с открыток, пушистыми облачками, забавными кошками со скучными именами, которые, несмотря на все его поддразнивания, любили сворачиваться калачиком в его постели и избегать Цезаря, которого это раздражало каждый раз, когда Джозеф обращал на это внимание. (Оказалось, что Снежо-Джо Второй принадлежал одному из членов Фонда Спидвагона и пробрался к ним в портфеле, что привело к серьезным проверкам и лихорадочным перестройкам процедур безопасности как в Фонде, так и в убежище. «И все это из-за кошки», — поразился Джозеф.) А шоколад... шоколад не разочаровал. Лиза Лиза, как ни странно, купила его для них.              Но всему хорошему приходит конец. На рассвете следующего дня он собрал то немногое, что у него было: комплект одежды, свой новый протез вместе с инструментами для ухода за ним, мюсли, несколько шоколадок и кое-какие туалетные принадлежности (они забрали его набор для взлома замков), после чего Колонная Банда покинула Швейцарию.              Поездка прошла безмятежно и без происшествий. Самое захватывающее, что обнаружил Джозеф, — это передовые стеклоподъемники в автомобилях фонда Свидвагона. На него чуть было не шмякнулся голубиный помет, прежде чем он в панике поднял открытое в салоне окно, после чего целых три секунды Джозеф развлекался, разглядывая форму белого пятна (которое было похоже на ДжоДжо Второго), пока его не смыл внезапный ливень.              Дождь барабанил по крыше машины, и Джозеф задумался о будущем. Он понял, что не особо планировал свою карьеру. Чем обычно занимаются нормальные люди? Устраиваются на работу? Платят налоги? Он представил себя в офисе, в каком-нибудь пиджаке и заполняющим бланки.              Он чувствовал себя так, будто пытался напялить костюм, притворяясь взрослым.              «Странно, — подумал он. — После всего случившегося так ничего и не поменялось».              Небо высохло еще до того, как они добрались до Венеции. Возвращение на остров Айр-Супплина было почти как возвращение домой. Высокие зловещие шпили казались чуть менее устрашающими, а сланцево-серые облака, постоянно нависающие над башнями, казались чуть более дружелюбными. Даже запах океанских брызг стал чуть приятнее: не так сильно пахло разлагающимися морскими тварями, и больше отдавало рассолом и свежей пеной.              Джозеф сжимал и разжимал левую руку. Фантомные боли почти утихли, но в любой момент могли вернуться, если он не будет достаточно бдителен. Он посмотрел вниз, на гладкий белоснежный борт их лодки. Не той, которую он одолжил. Джозеф надеялся, что его дядя вернул свою собственность. (На мгновение он задумался, вернул ли владелец мотоцикла свою.)              За тридцать минут поездки Логгинс нарисовал какую-то неопределенную человеческую фигуру, которая, по его словам, являлась его автопортретом. Она едва ли походила на него, на что Мессина громко обратил внимание. Остальные члены команды провели это время в относительном молчании. Лиза Лиза писала красной ручкой в черном блокноте список дел, а Цезарь смотрел на серые волны, держа в руках свою книгу и время от времени переворачивая страницы, между которыми он засунул свой подсолнух.              Джозеф попытался придумать, что бы сказать. В его обязанности входило нарушать тишину всякий раз, когда она возникала, подобно горячей воде, растапливающей иней на лобовом стекле автомобиля. Однако (и теперь это случалось с ним все чаще) на ум ничего не приходило. Конечно, он мог бы поговорить о чайках, сердито пикирующих на волны, словно маленькие пятнистые истребители, или о том, как он будет скучать по ДжоДжо Второму, или о том, кто открыл Yersinia pestis, или о том, какие банковские счета принесут наибольшие проценты при наименьшем риске, но все это казалось неправильным.              Они всегда беспокоились, когда из всех присутствующих затихал именно он, поэтому Джозеф притворился спящим.              

***

             Как только они ступили на остров, к ним метнулось размытое пятно в фартуке, чтобы помочь с багажом, издав при этом самую высокую и продолжительную ноту восторга, которую Джозеф когда-либо слышал.              — Вы вернулись! — взвизгнула Сьюзи, обнимая сначала Цезаря, а затем Джозефа, совсем не обращая внимания на их испачканную одежду. Она кивнула Мессине и Логгинсу, сделала реверанс Лизе Лизе, а затем запрыгала от восторга. — Я знала, что у вас получится! Я знала!              — Естественно мы это сделали, — похвастался Джозеф прежде, чем Цезарь успел что-либо сказать, заработав от него недовольный взгляд. — Мы отправили их древние задницы туда, откуда они пришли. Они больше никогда никому не причинят вреда.              Это прозвучало так непринужденно, подумал он, как будто они не побывали в аду. Они все еще были измотаны, покинув швейцарский отель (который не кишел вампирами) незадолго до восхода. Но зачем портить настроение? Он вернул Сьюзи сияющую улыбку.              — Но ты заставила нас поволноваться, — произнесла она, поворачиваясь к Лизе Лизе. — Заморочила нам голову своей конфиденциальностью и всем таким. Хотите кушать? — она не стала дожидаться ответа. — Надеюсь, что да. Я приготовила кое-что замечательное.              Стряпня Цезаря оказалась лучше, чем можно было ожидать, учитывая, какие продукты были в их распоряжении на конспиративной квартире, однако у Джозефа невольно потекли слюнки при мысли о блюдах Сьюзи. Из-за этого он почувствовал себя виноватым. В готовке Цезаря было что-то... особенное. Что-то, с чем не могли сравниться даже самые лучшие блюда.              — Где Спидвагон? — спросил он вместо того, что будет на обед.              — Вот ты где, — хрипло отозвался Спидвагон, показавшись из-за спины Сьюзи. — Проклятый негодяй.              — Дядя! — взволнованно воскликнул он. Спидвагон выглядел невредимым, разве что немного потрепанным, но это было нормально для человека его возраста, не так ли? Джозеф старался не думать, что в появлении морщин на его лице отчасти виноват он сам. Улыбка ДжоДжо стала более нервной. — Привет… как... дела?              — А ты как думаешь? — тихо спросил Спидвагон, и Джозеф закрыл рот.              — Да, так вот, насчет всего этого... — он махнул рукой в сторону лодки, с которой только что сошел. — Прости. Я не должен был вот так уходить. Я пойму, если ты отнимешь у меня карманные деньги, — он порылся в рюкзаке. — Мюсли?              — Нет.              Джозеф нахмурился, вынимая руку из сумки. Спидвагон обычно не был столь молчалив.              — Ну, я могу выполнять всю работу по дому в течение года. Ну ладно, полгода. И если тебе что-нибудь понадобится в твоем фонде, я думаю, что смогу помочь. Есть много вещей, которые я не смогу сделать, потому что у меня нет допуска, но... я знаю, что облажался. Скажи что-нибудь, пожалуйста, — взмолился он. — Не стой как истукан и не смотри на меня так.              Цезарь отошел в сторонку, наблюдая за их разговором с затаенным интересом. Глаза Сьюзи, полные любопытства, метались меж них, а Лиза Лиза, Логгинс и Мессина даже не думали прийти на помощь, ублюдки…              — Я должен был уйти, — выпалил он, подыскивая всевозможные оправдания. — Должен был, даже если ты не поймешь… я не хотел тебя беспокоить, я просто не хотел, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Я бы не…              Но Спидвагон лишь продолжал смотреть на него с нехарактерной холодностью. Его взгляд переместился на левую сторону лица Джозефа, на шрамы, которые пересекали его щеку и сбегали вниз по шее, и вскоре выражение его глаз стало задумчивым. Он долго молчал.              — Прости, — повторил Джозеф. — Мне правда жаль. Я…              Спидвагон заключил его в объятия.              — Я уж думал, нам придется сказать Эрине, что ты пропустишь ее семьдесят первый день рождения.              Застигнутый врасплох Джозеф слабо усмехнулся.              — Как будто я пропущу бубулин…              В голосе Спидвагона послышалась мрачность:              — Ты мог бы.              Джозеф закрыл рот. В нем всколыхнулись мрачные воспоминания, и он почувствовал себя мальчишкой. Он действительно мог бы. Он обнял дядю в ответ чуть крепче.       Спидвагон отпустил его, отступил назад, опираясь на трость, и наконец улыбнулся, наполовину ласково, наполовину сурово.              — Так ты... не сердишься? — спросил Джозеф.              Спидвагон вздохнул, похлопав своего своенравного племянника по щеке.              — Я просто рад, что с тобой все в порядке. Это что, кошачья шерсть? — заметил он.              — О да, я очень понравился ДжоДжо Второму, — радостно воскликнул Джозеф, стряхивая с рукава клок белого меха. — Думаю, это потому, что я теплее, чем Цезарь, а еще я съел все мюсли.              Спидвагон не стал его расспрашивать об остальном.              — Думаю, мы все извлекли уроки, — рассудил он. — Нужно смотреть куда прыгаешь.              Он сокрушенно кивнул, потирая затылок.              — И я должен доверять твоей интуиции, куда бы она тебя ни вела. Хотя у всего есть свои пределы, — его голос стал одновременно серьезным и игривым. — Тебе может быть уже восемнадцать, но для меня ты всегда будешь малышом, который рассыпал муку, пытаясь добраться до сладостей в банке из-под печенья.       — Дядя! Перестань меня смущать, — простонал Джозеф, бросив обеспокоенный взгляд на Сьюзи, которая прикрывала рот рукой, и Цезаря, который изо всех сил старался сохранять невозмутимый вид, но чьи губы невольно приподнимались в улыбке.       — Не перебивай меня, мальчик. Ты был всего лишь… — он опустил руку примерно на уровень колена, — вот такого роста. И полка все еще выше, чем ты сейчас. Ты воображал себя исследователем Гималаев, перелезающим через кастрюли и сковородки…              — Дядя, пожалуйста...              — А потом мы зашли на кухню во время твоей маленькой экспедиции и спугнули с твоего импровизированного насеста из разной мебели. Как же ты взвыл. Ты был похож на призрака, вымазанного в муке, и у тебя целую неделю была жуткая шишка на голове. Ты испортил наши прекрасные планы приготовить торт.              — Это было так давно. Мне было, наверное... пять... — пробормотал он, сердито глядя на хихикающую Сьюзи.              — Да, ты вырос, — произнес Спидвагон, глядя на Джозефа. Его улыбка померкла, и он покачал головой. — Но защищать тебя — это все еще наша обязанность. А не твоя — нас. Ты слишком молод для такого давления.              — Ну, ты все время говорил, что я «беспомощный паршивец», и посмотри на меня сейчас! — он расправил плечи. — Всего лишь паршивец. Давление превращает уголь в алмаз, да? Может, это и к лучшему.              — Я бы не был так уверен в этом, — сказал Спидвагон. — Ты достаточно взрослый, чтобы принимать собственные решения…              — Что я и сделал.              — Что ты и сделал, — повторил тот. — Но посмотри, что с тобой стало.              Улыбка Джозефа дрогнула.              Неужели это было так очевидно? Знал ли он о Процессе? Нет, он никак не мог знать, его там не было, он не мог…              Джозеф лишь широко улыбнулся, качая головой.              — Не понимаю, о чем ты говоришь, я в порядке.              Спидвагон знал его слишком хорошо и слишком долго, и его взгляд проникал слишком глубоко. От него невозможно было спрятаться.              — Я справлюсь сам, — заверил он, стараясь говорить как можно более важно и разумно. — Поверь мне. Я бы не стал рисковать, если бы не был уверен на сто пятьдесят семь целых и девять десятых процентов, что это правильно.              Он покачал головой.              — В этом-то и проблема. В следующий раз, когда будешь принимать решение ради общего блага, дай нам знать, хорошо?              — Но вы бы меня просто-напросто остановили, — пробормотал он.              — Конечно, остановили бы, негодник. Как еще мы сможем уберечь тебя от неприятностей? — Спидвагон вздохнул. — Не могу поверить, что прошло столько лет. Ты действительно вырос... — и он улыбнулся вновь, хотя на его ресницах блестели слезы. — Ты оправдал наследие своего деда. Если бы Джонатан увидел свою семью, он бы гордился.              Джозеф быстро заморгал.              — О, дядя…              — И я тоже тобой горжусь.              — Не плачь, а то я тоже заплачу, — пролепетал Джозеф с наворачивающимися слезами.              Спидвагон снова улыбнулся.              — Скоро я вернусь в Америку. По делам. Но я смогу остаться еще на день. Давай отпразднуем вашу победу.              На этот раз Джозеф был тем, кто заключил его в объятия.              Увидев, что напряжение сменилось сентиментальностью, Сьюзи подскочила к ним с широкой улыбкой на лице.              — Мистер Спидвагон прав. Давайте праздновать! — взволнованно воскликнула она. — Я накрыла стол красивым хрусталем! И у нас будут блюда интернациональной кухни. Конечно, она не такая вкусная, как итальянская, но я, кстати, ее тоже запланировала!              — Я бы с удовольствием, Сьюзи, но сначала мне нужно переодеться, — ответил Цезарь, улыбаясь восторженной девушке. — Это была утомительная поездка.              — О, конечно, вам нужно хорошенько отдохнуть! Часа два-три, — рассудила Сьюзи. — К тому времени я все подготовлю.              — Большое спасибо. О, и пока я не забыл… — Логгинс бросил ей вырезанный вручную деревянный квадратик. То была маленькая книжка, украшенная бутонами роз, с небольшими бортиками в виде страниц и надписью по-русски на обложке. — Твой жетон. Ты хорошо справилась, пока нас не было на острове.              Она поймала его на лету, широко раскрыв глаза, и медленно разжала руку, ахнув.              — О боже мой. ДА. Да!              — Рад, что тебе понравилось, — усмехнулся Логгинс. — Добро пожаловать в Колонную банду!              — Я же говорила, что тебе придется сделать для меня жетон! — она подпрыгивала от радости, а затем ее брови сошлись в замешательстве. — Подожди. Что за Колонная банда?              — Мы введем тебя в курс дела позже, — пообещал Логгинс.       

      ***

             Недавно пополнившаяся Колонная банда пробралась в крепость. Хотя красно-белые — и барвинковые? — стены должны были быть ему знакомы, Джозеф чувствовал себя так, словно попал сюда впервые. Теперь, когда причина, которая привела его сюда, исчезла, все стало... другим. Скоро ему придется оставить все это позади.              Придется ли ему распрощаться с Цезарем?              Он украдкой взглянул на итальянца. Джозеф не собирался переезжать в Италию, и маловероятно, что Цезарь планирует жить в Америке...              «Давай подумаем об этом позже», — сказал он себе.              Пока они шли, их отряд поредел. Лиза Лиза отправилась улаживать свои дела и восстанавливать контроль над островом, Логгинс и Мессина — прятать веревки, конфискованный набор для взлома замков, канистры с мылом и краски, Спидвагон — готовиться к возвращению на материк, а Цезарь — распаковывать вещи и делать то, что он обычно делал до встречи с Джозефом.              Как только Цезарь ушел, Сьюзи подбежала к нему.              — Ну что? Как поживает наша счастливая пара? Когда мне готовить подарки на годовщину? — она выжидающе постучала указательными пальцами друг о друга.              Он непонимающе уставился на нее.              — А?              Она в замешательстве опустила руки.              — Разве он не признался тебе в своих чувствах? Я думала, что за такую долгую поездку в такое романтичное место он решится сказать тебе... да и ваша победа задала бы настроение…              — Романтичное? Мы сражались за наши жизни, — возмущенно выпалил он. — Это заняло целую вечность, а потом нам пришлось уживаться с тараканами в наших головах, и мы оба пострадали, так что у нас не было времени любоваться видами.              — Ну, разве после всего этого вы не провели целый месяц в Альпах? — она уперла руку в бедро. — У вас же было немного свободного времени. Только не говори мне, что ты нашел еще Людей из колонн в том здании…              — Не сглазь, — отругал он ее. Хотя... даже во время сражений он находил местный пейзаж в каком-то роде красивым. Красивым и ужасным, как граница между жизнью и смертью, искуплением и проклятием. Наверное, это как-то связано со швейцарским воздухом. — Ну, то есть, кажется, мы видели некоторые достопримечательности…              — Я так и подумала. Так что же тебя сдерживает? — спросила она с проницательностью детектива, идущего по следу неуловимой улики. — Ты еще не встречаешься с ним?              — Встречаюсь…? — его глаза чуть было не вылезли из орбит, и он отчаянно замахал руками, пытаясь скрыть свое удивление за истерическим смехом. — О, Сьюзи, ты не так поняла…              Она нахмурилась.              — Значит, вы двое все еще…              — Ни за что, — выпалил Джозеф, все еще нервно смеясь и взъерошивая собственные волосы. — Я и Цезарь... что за нелепость…              — Почему нелепость?              — ...и даже если бы — ха, даже если бы я захотел — пфф, встречаться с этим ублюдком, я бы не... ни за что…              — Только не говори мне, что ты никогда не думал об этом.              Это были неподходящие слова.              — Нет, — твердо ответил он. — Не думал.              — Тогда подумай об этом прямо сейчас.              Он позволил себе представить это на долю секунды.              — Ну, я подумал.              — И?              — Нет.              — Подумай еще раз.              — Нет! — он почувствовал, как краснеет, и понадеялся, что Сьюзи этого не заметит. — Я имею в виду... у нас совсем не было времени, мы были так заняты Людьми из колонн... а потом моя рука, и он кашлял кровью, так что... — его голос затих, превратившись в бормотание.              — Да ладно, ДжоДжо, это не оправдание. Ты бы нашел время, если бы тебе было не все равно, — отрезала она. Очевидно, она ничего не слышала про кровь. — Но тебе ведь не все равно, да? — она наклонилась вперед, уперев руки в бока и ухмыляясь, как жуткая блондинка-тыковка. — Тебе он нравится.              Он уставился на ее серьезное, сияющее лицо. И снова подумал о том, чтобы солгать. Но какой в этом смысл?              — Да, — признался он, учитывая, что он готов был отдать за него жизнь.              В глазах Сьюзи заплясали веселые огоньки, и у него засосало под ложечкой. Он не был готов признать все это.              — Но это не имеет значения. Я ему не нравлюсь.              От сказанного его внутренности скрутило еще сильнее. Он тосковал по тому, кто никогда не обратит на него внимание.              К его ужасу, блеск в глазах Сьюзи только усилился.              — Ой, ты просто невежественный, ничего не понимающий мальчик, — промурлыкала она сочувственно, успокаивающе и покровительственно. — Ты правда не понимаешь, да?              Он почувствовал внезапный прилив гнева. Сьюзи только что опрокинула мысленный ящик, который он целый месяц кропотливо приводил в порядок, — последний, который он оставил без сортировки. Он мог бы счастливо провести остаток жизни, подавляя свои чувства, в то время как Цезарь неизбежно женился бы на какой-нибудь великолепной брюнетке с убийственной фигурой и тем идиотским влюбленным выражением лица, которое всегда было у девушек рядом с ним. Джозеф, возможно, чувствовал бы себя немного умирающим каждый раз, когда смотрел бы на них, но это была не ревность, конечно же, нет, это было оправданное отвращение к приторной романтике.              В любом случае, он мог бы прекрасно со всем этим справиться. Но Сьюзи, конечно же, просто обязана была открыть эту банку с червями и вывалить их на пол его разума. Он смотрел на свои запретные мысли, которые в буквальном смысле извивались на этом воображаемом полу, ненавидя каждое их подергивание и возмущаясь каждой крошечной надеждой, которую они ему давали…              Он пожал плечами — как он надеялся, с безразличным видом.              — Что же... помимо всех прочих проблем... он считает, что ты мне нравишься.              Она приосанилась.              — Конечно. Я очень милая, — поигрывая прядью своих шелковистых волос, она взмахнула ресницами и улыбнулась так, что на щеках появились ямочки.              — Я признаю, что ты довольно милая. Но...              — Да, да, ты хочешь попрыгать на его костях. Не волнуйся, ДжоДжо, — сказала она, разглаживая свой фартук. — Я видела гораздо более безнадежные случаи, чем вы двое. А вы действительно безнадежны.              — А?              — Он явно одержим тобой, но упорно это отрицает, — продолжила она. — Если честно, я бы тоже отрицала, если бы ты мне нравился. Я бы задалась вопросом, не схожу ли я с ума.              — Эй! — он нахмурился, но что-то заставило его замолчать. — Подожди. Ты думаешь, я ему нравлюсь?              — Ты серьезно? — фыркнула она. — Говорю же тебе, вы безнадежны.              Джозеф уставился на девушку, размышляя о ее словах. Сьюзи была порой чудаковатой, но невнимательной ее было назвать трудно. Совсем наоборот. Джозеф не раз замечал, что она улавливает нюансы, которые большинство людей упускают из виду. Она скрывала свою проницательность под маской легкомыслия, как Джозеф скрывал свою — за выходками. У Сьюзи была память, подобная капкану, и она умела располагать к себе и вытягивать из людей правду с помощью приятной, якобы невинной беседы, а затем жонглировала полученной информацией как ей вздумается. На острове она играла роль болтливой сплетницы, не выдавая при этом ничего существенного. Может быть, ей и не нужно было играть такую роль, но это делало ее поведение еще более реалистичным.              Обладая всеми этими качествами, она была идеальным незаметным наблюдателем, великолепной экономкой под прикрытием, и многие недооценивали ее. Не было никакой другой причины, по которой кто-то вроде Лизы Лизы мог доверить ей управление островом.              И вот она здесь, использует свои навыки против него.              «Как много нового ты узнаешь о людях», — подумал он про себя. Фраза «подумай, прежде чем говорить» сейчас была как нельзя кстати.              Он убедился, что в коридоре никого нет, и наклонился ближе.              — Допустим, ты права…              — Естественно.              — Допустим. Откуда уверенность в этом?              — Это очевидно любому, кто проводит рядом с ним больше минуты, — ответила она. — Точнее, любому, у кого есть мозги и кто проводит рядом с ним больше минуты.              Он не позволил злости взять над собой верх и погасил вспыхнувшую было надежду.              — Это не доказательство.              — Тебе нужны доказательства? Они повсюду. Он так часто говорил мне, что ты ему нравишься, что мне это надоело.              — Он... сказал, что я ему нравлюсь?              — Не так многословно, — протянула она. — Но да. «Чертов ДжоДжо меня бесконечно раздражает», «Иногда я не могу находиться с ним в одной комнате», «Я не влюблен в ДжоДжо», «Я ненавижу его». Что-то в этом роде.              — Звучит так, будто он меня ненавидит, — обвиняющим тоном сказал Джозеф.              — Вот почему ты до сих пор один, — она ткнула его пальцем в нос. — Ты не понимаешь намеков. Как и я.              Он неохотно согласился. Когда дело доходило до флирта, Сьюзи была такой же несмышленной, как Джозеф. Но она хорошо знала Цезаря, и у нее было больше опыта, чтобы разобрать его намеки.              — Ты раздражаешь его, потому что заставляешь чувствовать то, в чем он не хотел бы признаваться, — продолжила она.              — Например, необузданную ярость?              — Ого, ты знаешь слово «необузданный»! — она улыбнулась. — Если ты до сих пор не понимаешь, позволь мне объяснить. Он не может находиться рядом с тобой, потому что ты заставляешь его задаваться неудобными вопросами о его выборе и предпочтениях, а у него есть свои предубеждения относительно близких отношений, в которые мы сейчас не будем углубляться. Но я могу сказать, что их достаточно.              — ...Все еще звучит так, будто он меня ненавидит.              — Между нами говоря, это все брехня. Ты ему небезразличен — он постоянно намекает на это, когда речь заходит о тебе. И да, он всегда болтает о тебе, — она фыркнула. — Это так раздражает. В последний раз, когда я пыталась поговорить об Анне Карениной, он сказал только, что ты еще более двуличный, чем она, и, вероятно, будешь в два раза сильнее шокировать общество одним своим существованием. Иногда девушке просто хочется поговорить о русской литературе, не возвращаясь к разговору о тебе!              — Это тоже не доказательство, — промямлил он. — Он сказал, что я двуличный!              — Откуда мне знать, что это не одно из его ласковых прозвищ для тебя? — пробормотала она. — Тем более что он использует один и тот же тон, когда говорит о тебе: раздраженный, но ласковый.              — Значит, у тебя нет доказательств, — он повернулся было, чтобы уйти. — Понял.              — Разве он не гнался за тобой до самой Швейцарии?              Джозеф остановился. Несмотря на все его усилия, огонек надежды разгорелся ярче, и он поморщился, вновь погасив его. Если он понапрасну обнадежит себя…              Он хотел поверить ей. Он хотел поверить, что она говорит правду. Но…              — Это невозможно, — возразил он. — Даже если он…              — Нет никакого «даже если». Ты бы видел его в тот день, когда ты сбежал. Он был в бешенстве. После того, как он нашел твою записку, он дважды перевернул весь остров в поисках тебя, а потом начал кричать во все горло, когда не смог тебя найти. И не замолкал минут тридцать.              — Хм, — пробормотал Джозеф, не убежденный до конца. Ему невольно представился образ какого-нибудь оперного певца, одетого как Цезарь, который мелодраматично пел итальянскую песню, стоя на одном колене.              — Никто из нас не мог его успокоить. А потом он схватил только карту и выбежал за дверь. Нам пришлось искать лодку, потому что кое-кто украл катер мистера Спидвагона, а Цезарь взял нашу запасную. Клянусь, он бы попытался добраться до Венеции вплавь, если бы не смог найти ее. И он даже не помог со стиркой, хоть и обещал, — раздраженно сказала она. — И в этом виноват ты.              — Он всегда такой подлый. Ну, уже не такой, но... не похоже, что я ему нравлюсь!              Отношение Цезаря к нему смягчилось, но не настолько, чтобы предполагать подобное.              — Все дело в том, что он не умеет контролировать свои эмоции, когда речь заходит о тебе. Но когда дело касается его чувств к тебе, ты становишься таким же проницательным, как кусок желе, — она покачала головой. — Вы оба такие. Готовы рисковать жизнью друг ради друга… стали бы вы делать это ради того, кто вам безразличен? Вы двигаетесь так стремительно, но в то же время так медленно, что…              — Так что ты хочешь сказать? — спросил он. — Что мне стоит попробовать?              — Да, — ответила она. — Правда, ДжоДжо. Ты так плох.              Джозеф усмехнулся.              — Я не смогу.              Она уперла руки в бока и склонила голову.              — Почему?              — … А что, если он скажет «нет»? — он взглянул на нее большими щенячьими глазами.              — Тогда подожди десять секунд, пока он не скажет: «Я ошибся, я имел в виду “да”, определенно “да”».              — Но что, если он не...              — Тогда ты смиришься с потерей и продолжишь жить дальше, ДжоДжо! Это не так уж сложно! Боже мой!              — Но... я не хочу! — причитал он.              Она прищурилась.              — Что ты потеряешь, если попытаешься?              — Мы только что наладили нашу дружбу! Что, если я снова все испорчу? Я не смогу все исправить снова, только если не найдется еще каких-нибудь Людей из колонн, которые прицепились к твоей голове... — он вздрогнул.              — Что ж, я уверена, что он все равно захочет быть твоим другом, что бы ни случилось, — миролюбиво произнесла она. — Вы ведь победили нескольких полубогов ради друг друга. Будет обидно, если вся эта работа пойдет насмарку.              — Я не могу рисковать. Я не могу, — промолвил он тихим мрачным шепотом. — Я не могу его потерять. Только не снова. Никогда.              Сьюзи закатила глаза.              — Ты не потеряешь его…              — Замолчи, — прошипел он, глядя ей прямо в лицо. Она в ужасе отшатнулась. — Тебя там не было, так что ты не знаешь. Даже он не знает. Но он чуть не умер, у него остановилось сердце, он… — Джозеф глубоко вздохнул. — Он чуть не умер.              Она замолчала, ее рот отвис.              — Я сбежал, чтобы не допустить это, — с горечью произнес он. — Но я проебался. Ему пришлось прийти, чтобы спасти меня, и его... его ранили, и было так много крови, такой красной и теплой. Я пытался исцелить его, но ничего не работало, и он перестал дышать, — голос Джозефа дрогнул, и он судорожно вздохнул. — Если бы мы не помирились... и если бы он… я бы… блядь, я даже не могу это сказать…              Сьюзи прикрыла рот рукой и нахмурилась, а он прислонился к стене, обхватил голову руками и подтянул колени к груди.              — Я все думаю... что, если бы он умер там? — пробормотал он, зажмурив глаза от боли, и каждое слово было маленькой, хрупкой частичкой его самого, вырвавшейся наружу. — Мы только что помирились. Мы только что снова все наладили, а потом его не стало, — от сказанного в груди вспыхнула такая острая боль, что на мгновение он подумал, что сломал еще одно ребро, и прикусил язык. — Я больше не боюсь смерти, потому что пережитое было в миллион раз хуже.              Сьюзи опустила руки.              — ДжоДжо...              Он сделал еще один судорожный вдох.              — И последнее, что он сделал... это доверил мне завершить миссию, отомстить за всех, кто пострадал от этих ублюдков, — он яростно замотал головой, заставляя себя продолжать говорить, чтобы наконец избавиться от этих мыслей. — Но я этого не сделал. Лиза Лиза должна была это сделать. Мы должны были… а я не смог.              — Ну же. Это ведь была командная работа, так что в этом нет твоей вины, — произнесла Сьюзи. — Ты говоришь прямо как Цезарь, когда у него плохое настроение. Прекрати.              Он покачал головой.              — Если я не смог сдержать даже это обещание… — его голос никогда не был настолько полным ненависти к себе. — ...зачем, черт возьми, ему вообще связываться с кем-то вроде меня?              Руки Сьюзи безвольно повисли по бокам; голубизна в ее глазах слегка потеплела.              — О, ДжоДжо... бедненький, жалкий, влюбленный старый дурак.              Она расправила юбку и села рядом с ним, вытянув ноги перед собой. Несколько мгновений они сидели в тишине, пока Джозеф приходил в себя.              Когда он наконец снова поднял взгляд, его глаза были красными и влажными в уголках, а она покусывала нижнюю губу.              — Прости, что я была слишком настойчива. Это было бесчувственно. Я знаю, что последние несколько месяцев были тяжелыми для вас, но я не представляла, насколько.              Он устало потер глаза.              — Все в порядке. Я просто... Много всего произошло.              — Я понимаю, — пробормотала она. — Это слишком жестоко — требовать от кого-то мести, — она подняла взгляд. — Я заметила, что ты пользуешься правой рукой. Что-то случилось с твоей левой?              — О, — произнес он, моргая. Он стянул перчатку, растопырив металлические пальцы, и помахал ладонью. — У меня теперь новая, — он попытался изобразить энтузиазм, хоть и был не в настроении.              Ее глаза расширились.              — Ух ты, — выдохнула она. — Я никогда не видела ничего подобного!              — Все так говорят, — произнес он. — Для комплимента, конечно, это довольно слабо. Я имею в виду, я никогда не видел, чтобы носорог играл на аккордеоне, балансируя на носу тюленя, и это не... — он задумался на мгновение. — Ладно, не знаю, почему я выбрал этот пример, но, признаю, это довольно круто, — он снова надел перчатку.              — Я не знала об этом, — проронила она самой себе. — Цезарь... — она подняла взгляд. — И мисс Лиза Лиза не рассказывали мне.              — Она тоже не знает, — пробормотал он. — Никто не знает. Я… ты не знаешь, что мне пришлось… — слова застряли у него в горле, как рыбья кость. — Я…              — Ш-ш-ш, — успокаивающе произнесла она, гладя рукой воздух, словно невидимую кошку. — Тебе не обязательно говорить об этом, если не хочешь.              Он уставился на свои колени.              — Мне рассказать ему? Как мне вообще начать разговор о чем-то подобном?              Она прикусила губу.              — Я... не уверена. Со мной никогда не случалось ничего подобного. Я не знаю, что бы почувствовала. Я... наверное, хотела бы знать.              Он кивнул. Когда-нибудь ему придется рассказать ему, верно? Хоть и не хотелось.              — Не смотри так мрачно. Теперь ведь все хорошо? Ну, по большей части. Вы оба живы. Вы разберетесь в этом.              — Да, — сказал он, немного оживившись.              Сьюзи ободряюще улыбнулась, а затем задумалась.              — Ты, наверное, прав, что еще не готов к отношениям. Тебе нужно сделать перерыв и собраться с мыслями.              Он шмыгнул, вытирая нос тыльной стороной ладони.              — Перерыв — звучит заманчиво... но даже без Карса мы не сможем быть вместе. Я же говорил тебе, это невозможно. Ничего не выйдет.              — Послушай, — выпалила она. — Что бы ни случилось с вами, это явно было ужасно и трагично, и вам обоим нужно время, чтобы прийти в себя. Но не бери перерыв, если ты собираешься лгать себе.              — Лгать?              — Что ты не можешь быть с ним. Я не могу заставить тебя, но я вижу, что вы оба хотите чего-то другого от ваших отношений, и мне нужно, чтобы ты доверился мне, когда я говорю, что ты преувеличиваешь.              — Преувеличиваю?              — Я знаю, что сейчас тебе трудно в это поверить, но признание в своих чувствах не приведет к ужасным последствиям, которые ты себе представляешь. Что самое худшее может случиться? С объективной точки зрения.              — Конец света, — угрюмо сказал он.              — Будь серьезнее, — передразнила она. — Если ты расскажешь ему о своих чувствах, это не приведет к его безвременной кончине, и наоборот, — продолжила она, и он уловил в ее голосе раздражение. — Да, у него может случиться сердечный приступ от шока, вызванного счастьем, но не более того. Он не возненавидит тебя. И не бросит из-за этого. Ты думаешь, он такой человек?              — Нет, но… — «Он обещал. Он обещал, что будет рядом со мной. Он обещал, что отныне мы будем справляться со всем вместе». Хотя ему почти удалось не сдержать это обещание.              Внутренний голос, тихий, но странно уверенный, подсказал ему, что даже если бы Цезарь умер, он бы сдержал это обещание, как бы то ни было. Он бы присматривал за ним…              «Нет, — подумал он. — Я не хочу, чтобы он присматривал за мной. Я хочу, чтобы он был со мной».              — Подумай об этом с другой стороны, — авторитетно сказала она. — Ты же не останешься в Италии навсегда. Рано или поздно вам придется разойтись...              — Нет, — выпалил он, не успев остановиться. Его ответ был таким же резким, как выдох.              — Клянусь, если бы ты только видел свое лицо сейчас... — хихикнула она. Сьюзи наклонила голову, и ее улыбка стала лукавой. — Если ты признаешься, тебе, возможно, не придется этого делать.              — Я пас, — промямлил он слабым голосом.              — Ладно, — отмахнулась она. — Дело твое. Скоро ты вернешься в Америку, и тогда вы оба навсегда останетесь в разных уголках планеты. Неужели тебя устроят встречи раз в десять лет, если они вообще будут? А редкие письма и раздумья о том, что могло бы быть, когда ты станешь грустным, озлобленным и одиноким стариком?              — Кем ты себя возомнила? Гадалкой? — фыркнул он, но почувствовал, как призрачная лоза обвивается вокруг его вен, нашептывая ему в уши правдивость ее слов.              — Вы не можете находиться вдали друг от друга больше нескольких дней — или даже часов, — пробормотала она себе под нос. — Как же вы переживете несколько лет? По крайней мере, подумай о том, чтобы признаться ему перед отъездом. Это ведь не так страшно, правда?              Он уставился в пол, выкрашенный в барвинковый. И снова она была права. Если бы у Джозефа было больше пространства в голове для размышлений о Цезаре, она бы не смогла так легко его перехитрить.              — И что бы он сказал? — пробормотал он себе под нос. — Что, если…              Она вздохнула.              — Ну, в худшем случае, ничего не выйдет. Ну и что? Это риск, на который ты идешь, когда отдаешь свое сердце кому-то другому. Один из вас может уронить его, и оно разобьется. Конечно, это неприятно, но это не конец света.              — Из-за тебя это снова звучит плохо.              — Но это правда, и ты должен ее принять. Иногда все идет не так, как хотелось бы, как бы хорошо вы ни подходили друг другу, — размышляла она, и в ее глазах засияла решимость. — Когда ты прочтешь достаточно книг, то поймешь, что чистая и незамутненная любовь — это притворство и провокация. Она не возникает из ниоткуда. За нее нужно бороться, трудиться и потеть, строить ее кирпичик за кирпичиком, обливаясь кровью и обдирая пальцы.              Сьюзи была несколько взволнована этим, что он должен был признать — ее страсть была заразительной, несмотря на то, что ее мировоззрение основывалось на старых книгах, написанных скучными стариками-занудами в прошлом веке или даже раньше.              — Любить легко, но быть преданным — труднее, — она вытянулась, и ее слова звучали громко и убедительно, как будто она говорила от лица давно умерших авторов, которых читала, и цитировала их напыщенные утверждения. (Возможно, ему стоило быть более снисходительным к этим чванливым болтунам — в конце концов, они нравились Сьюзи.) — Это тяжело, больно и пугающе. Это трудно, потому что нужно бороться для начала за то, чтобы здание хотя бы существовало. Невыносимо осознавать, что любой из вас может снести его в любой момент. И страшно, потому что вы не знаете, сможете ли удержать его. Но если у вас получится, оно того стоит. У вас будет что-то настоящее, осязаемое и долговечное.              — Угу, — буркнул он. Ему показалось, что она говорит уже не о нем и Цезаре, а о чем-то более великом: что правит Вселенной и двигает руками самой судьбы. Разумеется, она нахваталась этого из своих скучных пыльных книг.              — Возможно, все это лишь иллюзия, — продолжила она. — Может быть, есть только тени, которые мы видим, а самих вещей не существует. Но если нет реальности, то нет и разницы между существованием и жизнью. Именно это и показывают реалистичные произведения. Конечно, реальность романа — это выдумка, но разве это имеет значение? Мы принимаем ее как реальность, хотя она и создана воображением. Я, например, верю, что любовь существует, что это прекрасное чувство и ради него стоит рискнуть своим сердцем.              Как он и подозревал, она использовала его как предлог, чтобы поговорить о литературе. Видимо, ей очень хотелось с кем-нибудь обсудить свои мысли.              — Нет ничего невозможного. Я уверена, что Цезарь считает тебя достойным, независимо от того, победил ли ты последнего Человека из колонны, — продолжила она, наконец-то вернувшись на землю из каких-то литературных облаков, в которые она улетела. — Он не стал бы винить тебя за это, да и не должен. Разве не это главное?              Он нахмурился.              — Полагаю, что так, но…              — Единственное препятствие заключается в том, что вы оба слишком высоко задрали свои головы, чтобы сделать шаг навстречу друг другу, хотя могли бы просто признаться и покончить с этим, — она скорчила гримасу. — И поверь мне, вы оба будете намного счастливее. Я думаю, после всего пережитого вы заслужили счастье. Я не права?              Его лицо стало еще более хмурым. Сьюзи говорила так, будто признание в любом случае приведет к счастью. Почему-то он не думал, что все так просто. Ему не верилось, что Сьюзи говорила правду о чувствах Цезаря к нему. Может, он просто был мил, как и со всеми остальными. («О, вряд ли, — подумал Джозеф, представляя эти слова из уст Сьюзи. — Он ни с кем так не общается».)              Когда ответа от него не последовало, она толкнула его локтем.              — Ты такой тихий, это на тебя не похоже. Что бы ни случилось, только вы двое сможете друг друга понять. Я думаю, вам обоим нужна поддержка.              — Спасибо, Сьюзи. Я знаю, что ты просто пытаешься помочь, — он подпер подбородок рукой. — Но я все равно думаю, что ты ошибаешься насчет нас.              Она раздраженно фыркнула.              — Ну что еще тебе нужно, чтобы ты признал, что у тебя есть шанс?              — Шанс, ха. Шанса недостаточно.              Шанс означает, что это может не сработать.              — Но он все же есть.              В ответ он лишь снова вздохнул.              Она вновь толкнула его локтем. Когда Джозеф опустил взгляд, ее тон немного смягчился:              — Ну же. Я видела, с каким вожделением вы смотрите друг на друга, подшучиваете и называете такими милыми прозвищами, что мурашки по коже, и проводите практически все время вместе, как сиамские близнецы. Я уверена, что знаю, о чем говорю, — она наклонилась к нему. — Я не шучу насчет взглядов. Вы двое смотрите друг на друга, как голодные коалы смотрят на эвкалипты.              Неужели это так заметно? Джозеф взял себя в руки, убеждая себя, что это не что иное, как простое уважение. ДжоДжо смотрел на Цезаря так, как любой смотрел бы на такого яркого и, черт возьми, красивого подонка с четкими чертами лица, мягкими искрящимися зелеными глазами и еще более мягкой улыбкой.              «О черт, нет, — подумал он. — Нет, Сьюзи не может быть права снова».              Хотя ему действительно нравилось смотреть на Цезаря, хотя бы для того, чтобы убедиться, существует ли он. И когда он не видел его поблизости, то чувствовал смутное недовольство, как будто в окружении чего-то не хватало. И если верить Сьюзи, Цезарь смотрел на него так же. Это нормально, разве нет? Просто приятельские друзья дружат, вот и все.              «Ебушки-воробушки, я ведь не смогу выбраться из этой передряги, да?»              Он признал свое поражение. Однако Сьюзи была не права в двух других вещах. Подшучивания и милые прозвища? Ну конечно, если считать бесконечное придирание к мелочам «подшучиванием». Неужели она думала, что «гребанный идиот» — это «милое прозвище»? И да, ему нравилось проводить время с Цезарем. Очень. Но не было никаких доказательств того же с его стороны. Цезарь терпел его присутствие, но не наслаждался им!              Однако…              В уме он прокрутил несколько фраз, которые Цезарь когда-то говорил ему: каждое замечание, поправку и оскорбление, и кое-что понял.              Жри помедленнее. А то подавишься.              Оденься теплее, разве ты не видишь, что на дворе зима?              Осторожнее, дурак. Ты чуть не упал.              Иди спать, уже поздно. Увидимся завтра.                            Он перебрал в памяти и другие воспоминания. Как Цезарь заталкивал его в комнату и выключал свет, когда он не спал допоздна. Как оставался рядом, когда Джозефу требовались долгие перерывы после особенно ужасных тренировок. Как приносил еще еды, утверждая, что Сьюзи наготовила слишком много, хотя он знал, что та просто отдавала ее кошкам. И тот взгляд, которым Цезарь одарил Джозефа во время метели. Вспомнил его руку на своей изуродованной щеке и застывшие в глазах слезы. Всевозможные маленькие проявления... доброты.              Ему захотелось съязвить. Цезарь и доброта...?              Однако Цезарь действительно был добрым, со своеобразным чувством юмора, и с ним было интересно проводить время. Он был умен, когда позволял себе размышлять, а не просто повторять заученное, и на него можно было положиться.              — Подожди, — сказал он, пытаясь встать. — Подожди... когда он говорит, мол, «ты не можешь победить даже в бесчестном бою, хотя ты всегда так дерешься», он просто пытается... помочь?              Сьюзи тоже встала, отряхивая подол своего платья.              — Да. Он не слишком хорошо справляется с этим, когда дело касается тебя, мы уже это выяснили. Не хочу тебя подгонять, но разве ты не замечаешь очевидного? Мы не можем болтать об этом весь день.              Он открыл было рот, чтобы возразить, но ее слова были правильными.              Он мечтал, чтобы этот месяц не заканчивался, чтобы они могли быть… вместе. Конечно, завершение тренировок было бы радостным событием, но если после этого им придется расстаться, он не знал, как справиться с этим. Он уже не представлял свою жизнь без этого несправедливо красивого ублюдка. Но и вынужденного, ненастоящего единения, как сейчас, он тоже не хотел. Он хотел…              Он хотел, чтобы Цезарь был счастлив, жив и находился рядом. С ним.              Возможно, именно поэтому, несмотря на то, что они обменивались колкостями и чаще всего были готовы вцепиться друг другу в глотку, Джозеф все равно тянулся к нему, подобно электрону, что притягивается к ядру атома.              Сразу после пробуждения он направлялся на кухню, чтобы увидеть Цезаря, заглядывающего в кладовую в поисках Джозефа. Главным утренним ритуалом у него было видеть лицо Цезаря, даже если оно было хмурым и недовольным. В эти короткие моменты отдыха между тренировками Джозеф чувствовал себя… спокойно, тепло и счастливо рядом с ним. И он хотел, чтобы эти моменты делали Цезаря таким же счастливым, как и он сам.              — Не понимаю, почему ты продолжаешь обманываться, внушая себе, что вы не пара или что ты не достоин быть с ним, — говорила она. — Это так утомительно, я не представляю, как ты это выдерживаешь. Ведь очевидно, что ты хочешь этого гораздо сильнее, чем я.              Она была права, он хотел этого больше всего на свете, но…              — Даже если бы я захотел, я не знаю, что мне делать! — возразил он, исчерпав все остальные аргументы. — Даже если бы он хотел... Что я ему скажу? Он такой утонченный и, наверное, ждет, что я буду цитировать Петрарку или типа того!              — Посмотри на это с другой стороны, — сказала она. — По крайней мере, ты знаешь, кто такой Петрарка.              — Я читал кое-что, — признался он.              — Видишь, неплохая первая попытка, — приободрила она. — Ты должен хотя бы попробовать. Сделай это ради себя, если не ради него. Он тебе нравится или нет?              — Я... — он сглотнул. Что ему терять? В самом деле, что? Разве что лучшего человека, которого он когда-либо встречал в своей жизни. Цезарь был заботливым. И внимательным. И напуганным собственными чувствами. Он был таким... тупым в этом вопросе и таким... таким милым.              Возможно, Джозеф прав. Но, возможно, заблуждается и упускает возможность, которая выпадает лишь раз в жизни, потому что... Почему? Он считал, что это не сработает? В чем же истинная причина?              Может быть, он этого не заслуживал. Но все равно отчаянно желал. Было ли это эгоистично? Он хотел одарить Цезаря всей любовью, которую тот заслуживал, хоть и считал себя недостойным. Джозеф хотел, чтобы Цезарь его любил. И, может быть... может быть, Цезарю помогло бы, если бы они…              «Мы действительно похожи», — подумал он.              — Ну так что? Он тебе нравится?              Он улыбнулся украдкой, глядя на свои поношенные перчатки и смущаясь от того, что его лицо горело, а в груди разливалось тепло.              — Нет.              — Что?! — почти взвизгнула она.              Он поднял глаза, чтобы встретиться с ней взглядом, и позволил словам вырваться наружу вместе с эмоциями:              — Я люблю его.              — О, — она уставилась на него, застигнутая врасплох, а затем на ее лице появилась широкая улыбка. — И ты хочешь быть с ним?              Он произнес эти слова со всей убедительностью, на какую только был способен.              — Черт бы его побрал, да.              — Да! — Сьюзи радостно зааплодировала, на ее лице отразилось чувство облегчения. Она подбежала к нему и заключила в объятия, и он с радостью ответил на ее порыв. — Наконец-то. Наконец-то! Хотя бы один из вас признал это…              — Спасибо тебе, — искренне сказал он, отпуская ее.              — Да не стоит. Я ждала этого с самого февраля. Ты не представляешь, с чем мне приходилось мириться.              Он хмыкнул.              — Но зачем ты подкараулила меня? Почему ты не достаешь Цезаря?              — Как ты думаешь, чем я занималась с тех пор, как вы двое сюда приехали? — лукаво спросила она. — Я была уверена, что он уже сдался, но, похоже, он оказался еще более несговорчивым и недалеким, чем ты, а это о многом говорит. С вами двумя это все равно что пытаться вырвать здоровые зубы.              — Оу.              — Итак, — продолжила она. — Когда ты ему расскажешь?              — Ну...              — Только не заводи шарманку о том, что ты недостоин.              — Так и есть, — буркнул он. — Мне тоже не доставляет удовольствия признавать это, знаешь ли…              — Вы двое меня когда-нибудь сведете в могилу, клянусь. К Цезарю я уже привыкла, но от тебя я ожидала большего, — упрекнула она. — Куда подевалась твоя безосновательная самоуверенность?              — Ты не дала мне закончить. Может, сейчас я и недостоин, но я могу... попытаться стать достойным, — он расправил плечи. — Да. Так я и сделаю.              Она снова просияла.              — Вот это я и хотела услышать! Ну что же, моя работа здесь закончена, — весело объявила она, хлопнув его по руке. — Удачи!              Джозеф глубоко вздохнул. Есть ли у него хоть малейший шанс? Он никогда раньше не пробовал, но разве это так трудно? Встречаться с кем-то — это ведь совсем несложно.              Но мог ли он встречаться с Цезарем?              Цезарь был человеком, верно?              Но мог ли он?              Ему нужно будет тщательно подготовиться. Да, подготовиться. К тому, чтобы стать идеальным партнером, о котором только может мечтать итальянец.              Но мог ли он?              «Ну же, — сказал он себе. — Поверь в себя хоть немного».              Да, Цезарь был раздражающе скользким и чопорным воображалой, считающим себя искусным соблазнителем, и имел очень высокие стандарты романтики. Однако у Джозефа был козырь в рукаве.              — Сьюзи! — крикнул он, поспеша за ней. — Подожди! Подожди, подожди, подожди, подожди.              Она остановилась и обернулась.              — Да?              — Ты ведь знаешь его лучше, чем кто-либо из нас, — заметил он.              Сьюзи надменно посмотрела на него.              — Может и так. Что с того?              — Пожалуйста! — он театрально упал на колени. — Ты должна помочь мне, Сьюзи!              — Я ничего не «должна», я и так сделала достаточно, — сказала она, вздернув нос. — И… как я могу помочь? Я же не могу признаться ему вместо тебя. Остальное ты должен сделать сам, посторонним не стоит вмешиваться в такие деликатные сердечные дела…              — Сьюзи, я знаю, что ты любишь вмешиваться. Я никогда... я никогда раньше не встречался с кем-либо, — признался он. — И я ничего не знаю об итальянских ухаживаниях…              — Ну, ты читал Петрарку, — упомянула она. — Это уже начало. Не самое хорошее, но начало.              — Этого недостаточно, ты ведь и сама понимаешь! Мне нужен совет, а я не могу спросить у Цезаря…              Сьюзи скрестила руки на груди и в замешательстве покачалась взад-вперед на каблуках.              — А мне-то что с этого?              — Ну я могу ... научить тебя немецкому?              Она возвела глаза к потолку.              — Хм. Ich bin nicht interessiert.              — Неинтересно, значит? Ну тогда... — он пытался что-то придумать. Но что, черт возьми, он мог предложить? — Э-э... это ты мне скажи!              — Хм, — протянула она, буквально преисполняясь радостью. — У меня уже есть все, что мне нужно, я не бедствую. Так что ты мне скажи.              — Я уже добыл для тебя книги, которые ты просила, в обмен на косметику, — размышлял он вслух. — И уже месяц не устраивал никаких розыгрышей, так что не могу пообещать это вновь. Я правда не знаю! — он театрально плюхнулся на спину, апатично раскинув руки. — Блин. Я навсегда останусь одиноким...              — О, не будь таким драматичным, — пожурила она, а затем устало вздохнула и бросила на него жалостливый взгляд. — Тебе повезло, что мне сейчас нечем заняться.              

***

             Цезарь запер дверь своей комнаты и устало присел на кровать. На стене, где раньше была царапина, теперь красовалось свежее пятно краски. Около стола появился новый стул, а рядом с ним лежала записка с вежливым напоминанием о том, что в случае каких-либо происшествий, кто-то должен будет понести ответственность.              И что теперь?              Цезарь снова и снова задавал себе этот вопрос, возвращаясь из Швейцарии. Снова и снова он задавал себе этот вопрос, когда переодевался в чистую одежду. Его вело вперед лишь одно стремление: уничтожить тех, кто разрушил его прежнюю семью и угрожал сделать то же самое с новой, заодно со всем миром.              И что теперь?              Он всегда думал, что умрет в погоне за местью. И даже не представлял, что его путь продолжится дальше.              Он стоял на распутье, и будущее казалось неясным и туманным. Лиза Лиза настояла, чтобы они закончили обучение. Но что потом? У него не было другого места, которое он мог бы назвать своим домом. Он брался за случайные подработки, жил в съемных квартирах, без цели и представления, куда ему идти, и живя ради самого процесса.              Жизнь ради самой жизни. Было ли этого... достаточно?              В глубине души он осознавал, что стремится к чему-то большему. Он мечтал о семье, друзьях и работе, которая приносила бы ему радость. Он хотел, чтобы его близкие были счастливы и в безопасности. Он стремился освободиться от груза прошлого и заглушить навязчивые голоса, которые преследовали его. Но ведь этого хотел каждый.              «Почему ты все еще думаешь об этом? — спросил он себя, чувствуя, как закипает в груди раздражение. — Мы ведь со всем покончили».              Во-первых, он заблуждался, и возвращение домой не означало возвращение к привычной жизни. Во-вторых, он был гораздо более жалким, чем ему казалось.              Кто-то поставил на его стол металлический таз, полный полотенец. Он почти забыл вкус крови, но, как ни странно, вид белой ткани напомнил ему. Ассоциации работают так странно. Здесь его окружали воспоминания о прошлом: о тренировках с людьми, которых он мог назвать своими товарищами. А теперь сюда вторгалась новая реальность…              Кто теперь мог сравниться с ним? Только они впятером могли похвастаться тем, что встретились с божеством и выжили. Мог ли он достичь чего-то большего?              Вероятно, нет.              Он старался восстановить дыхание, желая обрести душевное равновесие. Как и всегда, это чувство, словно ржавый гвоздь, засело в его сознании — страх, что больше не получится. Но теперь он научился с этим справляться.              Он вытянул пальцы, сделав еще один глубокий вдох, и позволил одинокой искре вспыхнуть на его ладони, стараясь сохранять ясность ума.              Он видел одну из полупрозрачных пленок, которыми были покрыты его легкие. Они были похожи на инопланетные и напоминали тонкую паутину, пронизывающую органы.              Он пытался рассуждать беспристрастно, как человек, имеющий многолетний опыт, а не как тот, кто только недавно столкнулся с этим. Казалось, будто это какое-то биомантическое устройство, имплантированное в его легкие. Или, возможно, просто повреждение.              В любом случае, оно никогда не заживет, и его нельзя будет удалить. И если он осмелится дышать и использует Хамон, это повлечет за собой быстрое наказание.              Ему нужно было держать это в секрете от своих врагов, чтобы они не смогли обратить это против него, и от своих друзей, чтобы они не беспокоились о нем без необходимости.              «Не перенапрягайся», — говорили они ему, и на этот раз он решил прислушаться. Однажды он переусердствовал, не зная своих возможностей, и последовавшее за этим головокружение было не тем, что он хотел бы пережить снова.              К его удивлению, тренера до сих пор относились к нему как к обычному ученику. В их взглядах не было той снисходительности, которой он ожидал и на которую был готов обидеться.              «Подожди несколько лет, — подумал он. — Если в их глазах когда-нибудь промелькнет жалость, я не сдержу своего отвращения».              Он боролся с самим собой, с одышкой, головокружением, периодическими успехами и повторяющимися неудачами — с тем же усердием и самоанализом, с которыми он начинал свой путь.              «Неужели тебя не беспокоит, что ты находишься в постоянном напряжении, не зная, когда и как это даст о себе знать?»              Но было так много вещей, которые он не мог предсказать. Погода. Болезни. Смерть. Разве это должно быть исключением? Теперь ему придется принять новую реальность.              Этот опыт был противоречивым. Времена года сменялись быстро, и вот весна перетекла в лето. Теплый воздух облегчал его кашель, который снова усиливался с приходом зимы, но он все равно беспокоил его.              Были лекарства, которые помогали ему чувствовать себя лучше, но не могли полностью избавить его от рубцов. Он частично восстановил свои способности к Хамону, но не настолько, чтобы стать таким, каким был раньше.              Но он не мог избавиться от Хамона. Он будет в нем до тех пор, пока Цезарь жив. Что-то всегда неизменно.              Он потушил искру, прежде чем его легкие успели пожаловаться.              И что теперь?              Эти месяцы подорвали его уверенность в себе. Он попытался воссоздать свой образ, разглядывая отражение в белоснежной сверкающей раковине. Он определенно был похож на себя, хотя ему казалось, что он заметил несколько седых волос на расческе. Но куда подевались его решимость и уверенность?              В его сознании не было ничего, кроме беспорядочного смешения мыслей и чувств — знакомых и незнакомых, смутных и ярких, — которые роились внутри него, множась, как чужеродные паразиты. Его защита превратилась в лохмотья. Он пытался изгнать свои мысли в небытие, но это не помогало. Он чувствовал себя опустошенным и наполненным тяжелым бетоном, будто часть его была заперта вместе с Людьми из колонн.              Что от него осталось после Карса?              Он раздраженно провел рукой по лицу. Любой другой на его месте не стал бы тратить время на раздумья. Они были бы благодарны за второй шанс и прожили бы остаток жизни в свое удовольствие. Пора было двигаться дальше.              Но в чем теперь заключалась его цель? Он все еще мог тренироваться, но ради чего? Чему еще он мог посвятить свою жизнь? Убийцы его отца понесли наказание.              «Не все из них», — прошептал предательский голос. В тот день в Риме их было четверо. Люди из колонн и…              Он остановил эту мысль на полпути.              «Ты не наказал их. Ты стоял в стороне, пока другие делали это за тебя.»              «Прекрати», приказал он себе.              Желание отомстить и стремление к искуплению долгое время были его единственными целями. Он не мог отпустить их, хоть и понимал, что должен. И он не мог оставить Джозефа после того, как потратил столько времени и усилий, чтобы спасти его от неминуемой гибели.              Словно лавина, набирающая скорость, его мысли устремились вниз по спирали в знакомую пропасть. Возможно, Джозеф не находился бы на грани жизни и смерти, если бы они смогли поговорить; если бы он дал понять, что ему не все равно. Что он ни за что не оставит его умирать.              Из-за этого их чуть не убили.              Еще одно событие в копилку его неудач. Лиза Лиза не стала его наказывать, но это не означает, что он не заслужил наказания. Он действительно вел себя неподобающе, даже если его намерения были благими. Он всегда поступал вопреки своим побуждениям.              И Джозеф был готов умереть за него.              Это откровение поразило его и заставило замолчать, когда он наконец осознал правду. Он считал, что кровавый фонтан был просто случайностью. Он думал, что их ссора произошла из-за Спидвагона. Но что-то другое побудило Джозефа сделать это. Что-то, чего Цезарь, как он был уверен, не заслужил.              Он открыл книгу, в которой хранил подсолнух. Вопреки желанию, уголки его губ приподнялись в улыбке, когда он обвел пальцем контуры лепестков.              Он мягко закрыл книгу, и его улыбка померкла. Как он мог отплатить за чужую доброту? Как он мог исправить свои ошибки? Все его извинения были недостаточными.              Если бы Джозеф погиб, Цезарь был бы виновным в этом. И он действительно был. Он заслуживал наказания. Однако ни одна из его предполагаемых жертв не считала его виноватым. Никто из них не стал его обвинять.              Мысли его вновь обратились к прошлому. В его голове царил беспорядок из одних и тех же слов. Он уже давно устал от бесконечных самообвинений, которые преследовали его повсюду, но он знал, что спасения нет. Пока нет.              «Ну и кто ты? Плохой ученик и еще более плохой друг»              Если бы все это исчезло — все эти думы, угрызения совести, все... что бы от него осталось? Тосковал бы он по ним? Как по старому, заплесневевшему одеялу, которое сентиментальный ребенок не хотел выбрасывать. Было бы что-то, что стоило бы сберечь?              Нет. Он стал другим, и ему придется мириться с чужаком, у которого его лицо и голос, но который в то же время... не похож на него.              Прежде он мог обманывать себя. Он мог внушить себе, что способен обойтись без Джозефа, что тот был лишь временной опорой в его жизни, а не тем, кто так глубоко проник в его душу, что он был уверен: потеряв его, он погибнет. Он мог убедить себя, что достоин его. Но это было в прошлом.              «Прошлое ушло, — напомнил он себе. — Ты не можешь вернуться туда.»              К тому же, Джозеф явно положил глаз на Сьюзи. Он бессовестно заигрывал с ней при каждой встрече, и, кажется, разлука сделала его чувства еще сильнее. Как друг обоих, он может только радоваться их счастью, каким бы горьким оно ни было. (И почему он должен печалиться из-за благополучия своих друзей? Неужели он такой мелочный?)              По крайней мере, теперь, когда он не верит в собственную ложь, ему не нужно делать ее правдоподобной. Она может быть более масштабной, более откровенной и вызывающей, почти лишенной логики. Он может сказать себе, что ему все равно, без тени иронии.              Цезарь вновь попытался воскресить в памяти, каким он был до того, как этот год поглотил его и швырял, словно волны — о гладкие скалы у края обрыва. Но образ его прежнего «я» дрожал, как остаточное видение, а затем и вовсе исчез.              «Человека, которым ты был, больше не существует. Кто ты сейчас?»              Он понял, что уже бог знает сколько времени смотрит на облупившуюся краску. Теперь он понимал Джозефа, которому удавалось делать это часами напролет.              Он потряс головой, чтобы прояснить мысли.              «Ладно, — сказал он себе. — Ты вернулся. Посмотрим, что у тебя получится».              

***

             Сьюзи потащила Джозефа к дивану в одной из комнат в конце коридора. Она выскочила на улицу и вернулась с кипой книг по геологии, садоводству и ткачеству, а также с детской книжкой, на обложке которой был изображен большой дружелюбный пес коричневого цвета.              — Ты не из тех, кто открыто просит о помощи, поэтому на этот раз в качестве одолжения я брошу тебе кость. Бросать кости — это же американское выражение, верно?              Она не стала дожидаться ответа.              — Я могу помочь тебе освоить азы итальянского флирта. Разумеется, тебе придется выучить итальянский, но будет проще, если ты уже знаком с другим романским языком, например, с французским.                     — О, я comprends the français! — сказал он, коверкая произношение. — А еще español. Hola! Итого два!              — Ладно, — вздохнула она, опуская стопку книг. — Это не самое худшее. Давай начнем с простых фраз…              — Погоди-ка, — подозрительно перебил он. — Значит, мне придется говорить с итальянским акцентом? Ты же ничего не сделаешь с моим чаем?              Она закатила глаза.              — Да, ты можешь говорить по-итальянски с итальянским акцентом.              — Просто удостоверился, — сказал он, все же с сомнением поглядывая в ее сторону.              Джозеф уже выучил несколько базовых итальянских фраз: «Привет», «Пока», «Доброе утро/день/вечер», «Звезды прекрасны», «Как ты смеешь так поступать с петрушкой» и прочее. Поэтому Сьюзи открыла детскую книгу и заставила его считать от одного до десяти, называть дни недели, спрашивать дорогу до ресторанов, туалетов и библиотеки и повторять фразу «Простите, я идиот».              — Зачем мне это?              — Чтобы выучить настоящее время глагола «быть», — объяснила она. — И ты прекрасно знаешь, зачем.              Он нахмурился, но она уже вовлекла его в изучение новых слов, прилагательных и выражений, попутно рассуждая об Академии делла Круска и о том, что они никогда не отвечают на ее письма. Он с опозданием вспомнил, что больше всего не нравилось ему в занятиях французским, испанским, немецким и латынью — все эти проклятые склонения.              Числа он понимал. К падежам мог привыкнуть. Но все остальное — сплошная нелепость.              В процессе урока он столкнулся с большим количеством слов, описывающих цвет и текстуру, чем, как ему казалось, может понадобиться.              — Стоп! — воскликнул он после того, как услышал пятнадцатый синоним слова «привлекательный». — Откуда взялись все эти гласные? — удивился он. — Могу поклясться, что в прошлый раз, когда я проверял, их было всего шесть. А я думал, что французский — это сложно…              — У тебя проблемы с моим родным языком, ДжоДжо? Правда? Ты бы хотел вместо этого иметь проблемы со мной? — раздраженно спросила Сьюзи.              — Нет, я просто говорю, что в какой-то момент нужно остановиться! Звуков и так достаточно, нам не нужно больше! — Он сменил тактику: — Я имею в виду, что если ты будешь продолжать подбрасывать мне новые слова, я просто перепутаю их, потому что я тупой американец и все такое. Можем сделать перерыв?              — Что ж, этой книги будет достаточно, чтобы расширить твой словарный запас, — задумчиво произнесла она. — А теперь перейдем ко второму уроку. Чтобы выглядеть утонченно и светски, ты должен уметь обсуждать литературу. Это задевает меня как библиофила, — сказала она с мрачным видом. — Но... тебе даже не обязательно читать книгу целиком, просто запомни основные моменты, несколько цитат, пару деталей о времени и стиле, а затем импровизируй.              — Я прочитал много книг, — возмущенно выразился он. — Мне не нужно притворяться.              — И что ты можешь рассказать о них? — спросила она. — Можешь сказать больше, чем «мне понравилась та часть из “Гордости и предубеждения”, где она послала Дарси, потому что это круто»?              — Ты же обещала, что больше не будешь смеяться надо мной из-за этого!              Она отмахнулась от его возражений.              — Хорошо, я продемонстрирую на своем примере. Допустим, кто-то спрашивает меня о моей семье. А я отвечаю: «Все счастливые семьи похожи друг на друга»...              — Погоди, как все счастливые семьи могут быть похожими? — вмешался он. — Вот твоя семья счастлива, и моя, если можно так сказать, не так уж плоха — но у нас все же разные семьи. Как их можно так сравнивать?              — «Каждая несчастливая семья несчастна по-своему», — продолжила она, не обращая на него внимания. — А потом они воскликнут: «Вы читали Толстого? В наше время?» А я отвечу: «Да, читала, и что с того, можете засунуть свое мнение куда-нибудь подальше».              — Чем это лучше того, что я сказал?              — Ладно, ты все равно не поймешь, — фыркнула она, взяв в руки один из справочников. — Давай просто перейдем к следующему уроку. Итак, описания! Ты должен уметь описывать своего возлюбленного так, чтобы это было лестно и трогательно. Начнем с глаз. Как бы ты описал его глаза?              «Красивые», — подумал он. Они блестят, когда он счастлив. Он громко сказал:              — Блестящие зеленые.              Она громко вздохнула.              — Я так и знала, что в твоем сердце нет поэзии. Они изумрудные, — настояла она, указывая на драгоценный камень, красующийся на обложке «Всеобъемлющего руководства по минералам». — Как вот эти.              — Я знаю, что такое изумруды. Но это просто глупо, — проворчал он. — Кто сравнивает глаза людей с камнями? И кому нравится, когда его глаза сравнивают с камнями?              — Все! Ты вправду ничего не понимаешь. Хорошо, что я взяла эту книгу, — произнесла она, постукивая по корешку. — Просто напомню — никогда не называй глаза шарами. Они становятся шарами, только когда находятся вне черепа. В глазницах они больше похожи на сужающиеся трапеции. Разве это не звучит глупо? — Она неуклюже воспроизвела его акцент: — «Вид твоих сужающихся трапеций из перидота электризует мою душу?» Или «Твои неправильные многоугольники приводят меня в восторг»? — Ее голос снова стал мягким, как обычно: — Пожалуйста, не надо так.              — Ладно, «электризует мою душу» — это уже перебор, — согласился он, нахмурившись. — К тому же это совсем не похоже на меня.              — Ну конечно. Тебе нужно сказать что-то оригинальное, чего он раньше не слышал, и что было бы в твоем стиле, но не слишком пошлое, а то он откажется от ужина. Тебе не следует отвлекать его от еды, — строго наказала она. — Я и так над этим усердно работаю.              — Да, да, — проворчал он, все еще возмущаясь ее лицемерному подражанию акцента.              — Даже Петрарка не стал бы прибегать к таким странным сравнениям, чтобы привлечь внимание, — она резко захлопнула книгу, чуть не ударив его по носу. — Ну что ж, проведем викторину! Какого цвета мои глаза?              — Э-э... блестящий синий?              Она топнула ногой.              — Сапфир! Они сапфировые! Фу, ДжоДжо, ты безнадежен!              — Зачем мне учиться описывать твои глаза, если я буду нести эту чушь ему?              — Тебе нужно практиковаться на всех, а не только на нем, чтобы найти свой неповторимый стиль, — настаивала Сьюзи. — Придай этому свой собственный колорит! Ты не можешь просто копировать чужие описания, ты должен придумать что-то уникальное.              — А глаза всегда должны быть драгоценными камнями? — осторожно спросил он.              — Да! Например, у тебя бирюзовые глаза, по словам Цезаря.              — Значит, я должен быть уникальным, но при этом делать то же, что и все остальные? Ох, это как с уроками этикета... — он сделал паузу. — Погоди, он говорит с тобой о цвете моих глаз?              — Естественно, он же все время на тебя пялится.              — С хмурым выражением лица, да?              — С хмурым влюбленным выражением лица, — поправила она.              — О чем еще вы с ним болтаете? — с подозрением спросил он. Ему пришло в голову, что она, вероятно, знает о нем больше благодаря Цезарю, и кто знает, какую чушь тот наговорил ей... — Вы смеетесь за моей спиной, да?              — ДжоДжо, мы итальянцы. Мы смеемся в лицо. — Затем она указала на свой рот: — А как насчет губ?              — Блестящий красный.              Она закатила глаза.              — Они рубиновые! Нам придется обсудить это более подробно, чем я думала…              В течение примерно пятнадцати минут Джозефу объясняли, что для каждой части человеческого тела требовались различные естественные описания.              Некоторые вещи он уже знал. Например, что драгоценные камни и самоцветы — для черт лица, в то время как обычные камни, такие как мрамор или алебастр — для кожи.              Но другие были в новинку. Дерево, растения и металл (например, красное дерево, пшеница и серебро) предназначались для волос. Блестящий желтый стал не только золотом, как он уже знал, но и полированным золотом. Блестящий оранжевый стал янтарем. Блестящий белый стал алмазом.              Чем больше он узнавал, тем больше его удивляло, кто вообще додумался до такого и как ему удалось убедить людей в том, что это хорошая идея. Кто бы мог позволить себя убедить? Возможно, Цезарь, но Сьюзи? Видимо, длительное общение с другим блондином сделало ее похожей на него в старомодных представлениях о том, что нужно притворяться скромной или глупой (или и то, и другое вместе), чтобы флиртовать с людьми, и в этой нелепой системе сравнения камней и металлов с частями человеческого тела. Неужели все итальянцы ухаживали друг за другом так же, или ему просто не повезло познакомиться с самыми претенциозными блондинами во всей стране?              — Как насчет топазового? — предложила она.              Он прикусил щеку изнутри, беспомощно уставившись на разноцветную страницу с различными образцами минерала.              — Они же одинаковые…              — Надо отличать его от сапфирового, хоть мы и используем и тот, и другой для синего цвета!              — А, вот вы где, — воскликнул Мессина, заглядывая им через плечо. Джозеф и Сьюзи сидели, прижавшись друг к другу на диване и изучая книгу. — Чертовски подходящее время для урока геологии.              — А-а-а! — Джозеф чуть не подпрыгнул от неожиданности. — Откуда ты взялся?              — Не хочу прерывать ваш урок, но мне нужно было посмотреть, что могло так надолго тебя увлечь. Уже почти обед, поэтому людям стало любопытно.              — Всему свое время, всему свое время, — беззаботно сказала Сьюзи. — Сейчас мне нужно убедиться, что этот дурак не выставит себя еще большим дураком перед своим возлюбленным.              — Ах. Юные влюбленные, — пролепетал Мессина.              — Эй, это не то, что...              — Не говори Цезарю, — громко прошептала Сьюзи. — Это должно быть сюрпризом.              Мессина усмехнулся.              — Ладно. Только закончите поскорее, ладно? Я не могу прикрывать тебя слишком долго.              Он вышел из комнаты, насвистывая какую-то веселую мелодию.              — Погоди, мы что, пропустим обед? — прошептал Джозеф. — И что он собирается сказать Цезарю?              — Уф, не беспокойся об этом, — рассеянно отмахнулась Сьюзи. — Так на чем мы остановились?              — Кажется, на топазе. Так зачем ты помогаешь мне? — спросил он. — Очевидно, что не по доброте душевной. И я не хочу сказать, что у тебя недобрая душа или что-то в этом роде, — поспешно добавил он.              — Все просто. Ты такой жалкий, что мне грустно. Однажды я сходила на семь свиданий с девушкой, прежде чем мы поняли, что встречаемся. Мы с ней были парой почти год, прежде чем догадались.              — Серьезно? Как так вышло?              — Понимаешь, я познакомилась с ней во время одной из своих прогулок по берегу несколько лет назад, когда мои родители еще работали на мисс Лизу Лизу. Мне нравились розы, и ей тоже, так что у нас уже была общая тема для разговора. Ее родители были моряками, поэтому она любила море, а я всегда восхищалась тем, как океан похож на небо, что было еще одним поводом для нашей симпатии. Она похвалила мой сарафан, а я — ее шляпку, после чего мы отправились есть мороженое, и я рассказала ей, что учусь читать по-английски. И так мы проводили время каждую неделю в течение шести недель.              — О, Сьюзи, ты такая невежда! — фыркнул он. Она напомнила ему Цезаря, разве что его более мягкую версию, от которой пахло розами. Он мог понять, с чего Цезарь решил, что она ему нравится.              Однако она не обратила внимания на его слова.              — В моменты наших встреч я всегда старалась найти предлог, чтобы прикоснуться к ней: взять за руку или поправить волосы, даже если они были идеальны. Они всегда были идеальны. Я называла ее своей водяной лилией, — на ее лице появилась улыбка, которую он никогда прежде не видел. — Ее улыбка была подобна меду или солнечному свету, который просачивается сквозь мед. Ее волосы были похожи на растопленный шоколад. А ее глаза цвета турмалина были самыми красивыми из всех, что я когда-либо видела.              — Что… какого цвета?              — Прочти книгу, — сказала она, не обращая внимания на то, что камень с надписью «турмалин» имел пять или шесть разных оттенков. — Я подарила ей ожерелье из ракушек, потому что она любит море…              Он нахмурился.              — Погоди. Мед? Растопленный шоколад? Это не металл, не дерево и не растение.              — Мед — исключение, — она пренебрежительно махнула рукой. — Описать еду сложно. На это уйдет целый день. Если ты не уверен, что человеку нравятся такие сравнения, лучше их избегать.              — Почему? Я люблю еду. Если я сравниваю людей с едой, это значит, что я их действительно люблю.              — Да, и это также подразумевает, что ты хочешь сжечь их на плите и съесть.              — Никто так не подумает! — воскликнул он.              — Никогда не знаешь наверняка, — настояла она, погрозив ему пальцем. — Просто выбирай несъедобные сравнения, так ты никогда не ошибешься.              — Ладно, эксперт, — согласился он, хотя и не был убежден ни в малейшей степени.              — Тебе действительно повезло, ДжоДжо, — сказала она, без труда возвращая разговор к своей возлюбленной. — Я даже Цезарю о ней не рассказывала.              — Почему?              — Тогда мы не были так близки, — объяснила она, сморщив нос, как только вспомнила об этом. — Он был жалким маленьким пугливым созданием. Ему потребовалось время, чтобы привыкнуть к нам.              — Да ладно? Сам мистер Казанова?              Сьюзи проницательно посмотрела на него.              — Разве ты не видишь, что это всего лишь маска? Только не говори, что ты этого не замечаешь.              Джозеф смущенно кивнул. Поведение Цезаря всегда можно было описать как «чересчур», словно его учили, как следует вести себя в обществе. Это напомнило ему о том, как он сам пытался соответствовать ожиданиям бабушки, хотя ему было безразлично, как он пишет, как расставляет столовые приборы и как держит осанку. Учитывая его прошлое, было понятно, что Цезарь не всегда был таким сдержанным. Ну. Относительно.              — Наверное я напоминала его сестер, — размышляла Сьюзи. — Поначалу я едва могла заставить его говорить со мной, он все время убегал.              Джозеф пытался, но не мог вообразить себе, как Цезарь с испуганным взглядом и широко раскрытыми глазами убегает от вечно радостной Сьюзи. Это было так же противоречиво, как если бы клещ избегал овечью шерсть. Однако, возможно, он прятался от Сьюзи, потому что она неумолимо напоминала ему о братьях и сестрах.              Он вдруг почувствовал себя крайне неловко. Как он мог не знать таких простых вещей о Цезаре? Какие еще свои качества он скрывал от Джозефа?              Из-за болезненности этой темы Джозеф ничего не знал о семейном положении Цезаря в течение нескольких недель после их знакомства — даже несмотря на то, что это было основной темой, объединяющей их.              — Ладно, хватит о нем, — отмахнулась Сьюзи. — Вернемся к моей девочке, — она подперла подбородок рукой, ее голос снова смягчился, в нем все еще звучала та милая нежность. — Я видела ее недавно, в марте, — вспоминала Сьюзи, мечтательно вздыхая. — Когда вы были в Швейцарии. У нее был день рождения, а я потеряла подарок, который приготовила, и так смутилась... но она только улыбнулась мне своей милой улыбкой и сказала, что мое присутствие — уже подарок, — она хихикнула, приглаживая волосы. — О, ты бы видел ее в тот день. Солнце так сияло в ее глазах, что луна бы позавидовала. Она была прекрасна. И чудесна, так чудесна... — она замолчала на добрых полминуты, и Джозеф подумал, что теперь его очередь что-то сказать.              — Похоже, она секси, — выпалил он.              Сьюзи уставилась вдаль, все еще пребывая в оцепенении.              — Она красивая, да. Но больше всего мне в ней нравилось то, что у нее была прелестнейшая манера слушать. Хотя я знала, что ей не нравятся русские классики, которых я читала, она все равно слушала, пока я говорила и говорила об этом... — она глубоко вздохнула, и в ее глазах появилась отрешенность. — Я старалась сделать то же самое, когда она объясняла мне разницу между кормой и правым бортом, а еще левым бортом и носом, но не думаю, что когда-нибудь смогу сравниться с ней в чуткости и изяществе...              — Да ладно, у тебя достаточно обаяния, — приободрил Джозеф. Он с удовольствием слушал рассказы Сьюзи. Она обладала удивительным даром рассказывать истории, которые, казалось, никогда не закончатся, но при этом не казались скучными. Это было гораздо интереснее, чем слушать лекции о себе.              — Полагаю, ты прав, — проронила она. — Но ты просто ее не знаешь, — на секунду она погрустнела, но затем в ее глазах вновь загорелся решительный блеск. — В любом случае, я оказываю обществу услугу, — заявила она. — Я не могу допустить, чтобы кто-то из моих друзей попал в ту же ловушку, что и я со своей бывшей.              — Бывшей? — Но все равно такой желанной... — Значит, ты одинока, и тебе не с кем пообщаться?              — Не напоминай мне об этом, — воскликнула она. — Не пойми меня неправильно, мы расстались по-хорошему. И это было два года назад. Мы просто разошлись... она хотела дружить, в этом не было ничего плохого…              — Разошлись, значит? — усмехнулся он. — Понял. Разошлись, как лодки, потому что ее родители — моряки…              — Ты хуже мистера Логгинса, — простонала она, хоть и выглядела слишком мечтательной, чтобы злиться.              — Судя по тому, как ты о ней говоришь, вы хорошо расстались, — заметил он. — Не кричали, не швырялись вещами и не рыдали над ведром с мороженым?              — Может, немного поплакали, — она вяло пожала плечами. — Я неделями не могла смотреть на мороженое. Не рассказывай об этом Цезарю, а то он будет меня дразнить. Но... если я когда-нибудь и выйду замуж, то за кого-то вроде нее. Я просто не знаю, встречу ли еще кого-то похожего на нее.              — Звучит так, будто она тебе все еще нравится.              — Что сделано, то сделано, — просто сказала она. — Теперь мы хорошие друзья, и я рада этому. В отличие от вас двоих, я знаю себя.              Джозеф погрузился в размышления, обдумывая ее слова. Он никогда раньше не слышал, чтобы она говорила о ком-то с таким воодушевлением и восхищением. У него возникло стойкое ощущение, что, помимо желания поделиться своими размышлениями о литературе, эта история с ним и Цезарем была для нее способом выразить свои чувства.              — Думаю, тебе стоит попробовать рассказать ей то, что ты рассказала мне, — сказал он наконец, скрестив руки на груди. — Похоже, ты до сих пор влюблена в нее, и, может, будет лучше, если ты выскажешься и разберешься во всем, понимаешь?              Сьюзи беспокойно прикусила нижнюю губу.              — Я…              — Ты можешь взять меня с собой. Лиза Лиза точно отпустит нас на день рождения Цезаря. И у тебя в тот день будет выходной.              Она посмотрела на него с выражением, близким к страху в глазах.              — Ты не можешь иметь в виду…              — Вы все все еще общаетесь, да? Ты можешь связаться с ней.              — Ну, у меня нет никакого предлога, — смущенно произнесла она, и ее щеки стали пунцовыми, как рубины в книге по геммологии.              — А что насчет того подарка, который ты потеряла? Я отлично нахожу вещи, может, мы сможем его поискать. Или заменить его, если так можно.              — Ты что… планируешь для меня свидание? — пискнула она.              — Не, просто дружескую встречу, — отмахнулся он. — Так ты в деле?              — Я… имею в виду... — она пристально посмотрела на него. — Когда у тебя день рождения?              — Двадцать седьмого сентября, — ответил он, моргая. — А зачем…              — Какое второе имя у Цезаря?              — Э-э... начинается на А. Антонио, кажется, да...? Или там есть буква Х... ну, я помню, как он сказал: «Никогда больше не называй меня Тони, или, клянусь, я вырву все твои волосы и сделаю из них шарф». Он действительно вырвал один волосок, но это был несчастный случай…              — В какой день вы двое взобрались на Колонну Адского подъема?              — Почему ты меня обо всем этом спрашиваешь?              — Я хочу убедиться, что ты тот, за кого себя выдаешь, — сказала она. — Потому что это слишком на тебя не похоже.              — Эй, это обидно, — проворчал он, слегка надувшись. — Я такой один. Мне нет замены.              Она хмыкнула, все еще выглядя немного неуверенной.              Он не собирался переубеждать неисправимого скептика, поэтому сменил тему:              — Если бы я искал жену, она должна была бы уметь готовить и убираться лучше меня, — размышлял он. Конечно, она должна была бы быть симпатичной, но Джозеф решил, что не стоит говорить об этом Сьюзи. — Умение слушать — просто бонус.              — Ты ищешь не жену, — заметила она. — Ты ищешь горничную.              — Что же, ты права, я не ищу себе жену.              — К счастью для всех женщин на Земле, — она медленно моргнула. — Ладно, ты тот, за кого себя выдаешь. Бедный Цезарь. Может, мне не стоило этого делать.              — Погоди, нет, прости, — лихорадочно поспешил добавить он. — Я бы помогал по дому и все такое, честно. Притворись, что я ничего не говорил.              Она взглянула на свои карманные часы.              — Мессина прав, что-то мы засиделись. Мне нужно накрыть стол в честь нашего пиршества. Следующий урок будет завтра в это же время.              — Подожди, — произнес он. — Ты все еще хочешь учить меня?              — «Хочу» — это сильное слово, — протянула она. — Скорее, «обязана из жалости».              — Да, я понимаю, что ты мой друг и все такое, но я также понимаю, что я не самый лучший ученик. Так что если ты хочешь продолжать со мной заниматься, тебе нужно более серьезное основание.              — Ты действительно становишься уж слишком самоосознанным, — заметила она.              — Ты четыре раза чуть не отчислила меня из рядов своих учеников, когда я перепутал киноварь и гранатовый, — заметил он. — Хотя все же лучше моего последнего преподавателя, который угрожал уйти целых восемь раз за десять минут нашего урока.              — Не знаю, просто… тренировать тебя — лучшее развлечение, которое у меня есть на данный момент, — вздохнула она. — Лиза Лиза не посвящает меня ни в какие ваши дела. И ты тоже, — сказала она, пристально глядя на него. — Я знаю, что ты через многое прошел, так что не буду лезть в душу. Но все же, когда я сижу взаперти на этом острове и ничего не знаю, я готова лезть на стену. Всего один-единственный намек, я прошу слишком многого?              Это просто был ее способ поучаствовать в деле.              — Эй, мы все уладим, — обнадежил он. — Это все, что тебе нужно знать.              Она фыркнула.              — Два месяца назад ты пришел сюда, чтобы победить каких-то древних Людей из колонн, превратил моего лучшего друга в своего лучшего друга, а теперь, когда с ними все кончено, ты все еще не признался ему. Этого достаточно, чтобы у меня закружилась голова, спасибо большое.              — Да ладно, Сьюз, тебе необязательно знать о Людях из колонн. Я бы предпочел, чтобы ты не знала, — добавил он тише. — Будет безопаснее, если мы не будем тебе рассказывать.              — Тьфу! Ты действительно хуже мистера Логгинса! — усмехнулась она. — Я не какая-то девица в беде, я могла бы помочь!              — Да, конечно, — поддразнил он, глядя на ее миниатюрную фигурку, дрожащую от праведного негодования.              Она поймала его взгляд на себе и нахмурилась.              — Лиза Лиза кое-чему научила меня, — надменно произнесла она. — Не думай, что раз я маленькая, то не умею драться, — она сменила тему прежде, чем он успел извиниться: — Все эти месяцы я только и делала, что работала, работала, работала и гадала, чем вы там занимаетесь. Мне скучно! Мне нечем заняться.              — Ну, ты могла бы сходить на свидание, — предложил он. — Почему ты не выходишь в свет, не ищешь себе мужа? Или жену, если угодно. Партнера.              Она вздохнула и слегка пожала плечами.              — Просто у меня никогда не было возможности познакомиться с кем-то новым. Мне нравится здесь работать, правда. Но здесь никого нет, ни одного хорошего человека, с которым можно было бы поговорить. Без обид, ДжоДжо.              — Я понял, — пробубнил он, все же обидевшись. — И по какой-то причине ты очень высокого мнения о Цезарино.              — Фе! Он мне как брат, ДжоДжо, ты же знаешь, — ее лицо скривилось, как будто она только что откусила лимон. — Мы как семья, поэтому мы хорошо относимся друг к другу.              — Да, да, — протянул он. — Узы кровного родства и все такое. Ладно, вы двое просто друзья. Или почти родственники. Понял.              — Тебе от этого легче? — лукаво спросила она, улыбаясь.              — Пф, — усмехнулся он. — Я никогда и не беспокоился. Даже если бы ты заинтересовалась Цезарем, ты вне конкуренции.              — И что ты этим хочешь сказать? — ее улыбка стала похожей на оскал.              — Ого, какие красивые стены, нежно-голубые, — нервно произнес он. — Ты их перекрасила ? Ух ты. Отличная работа. Так, э-э, ровно…              — На этот раз я тебя прощу, — фыркнула она, преисполненная гордости за новый интерьер. — Красиво, правда? Лиза Лиза похвалила меня.              — Кстати, о Лизе Лизе. Ей ведь за двадцать, да? Точно не больше тридцати.              Глаза Сьюзи сузились.              — К чему это ты?              Джозеф совершил ошибку, не восприняв ее вопрос как предупреждение отступить.              — Она не замужем, да?              Сьюзи прищурилась еще сильнее.              — И какое это имеет значение?              Джозеф не воспринял это как второе предупреждение.              — Блин, и ты называешь меня забывчивым. Она довольно горячая, даже если она немного гарпия. Она случайно не в твоем вкусе…              — Как ты смеешь, ДжоДжо! Не называй ее так! — она наградила его серией легких подзатыльников, и он поднял руки в знак капитуляции. — И я испытываю к мисс Лизе Лизе только профессиональное уважение, в отличие от тебя!              — Эй, прости! Я был неправ! — он прикрывался от ее ударов руками. — Я не должен был называть ее гар…              — Ты снова так ее назвал! Грубиян, и это после всего, что она для тебя сделала! Я больше не буду тебе помогать, даже если мне больше нечем будет заняться, — она поправила свою шляпку, задрала нос и вышла из комнаты.              Он побежал за ней, крича:              — Я же извинился! Мне правда жаль! Ты мне нужна! Я не смогу справиться в одиночку! Мне нужен кто-то умный, милый, приятно пахнущий и умеющий делать комплименты! Я не смогу ничего рассказать Цезарино, если только…              — Если только что?              Он встретился взглядом с мужчиной, вошедшим в зал, и сглотнул.              — Цезарь, — пискнул он.              Тот прислонился к стене, скрестив руки на груди.              — Ну и? О каком постыдном поступке ты не можешь мне рассказать?              — Э-э-э, я, э-э-э, — заикаясь, мямлил он. Почему его мозг выбрал именно этот момент, чтобы напомнить ему, как хорошо выглядит Цезарь? Он напряг остатки разума, чтобы придумать ответ, и слова вырвались сами собой: — Я выпил твое мыло.              Тонкие брови сошлись на переносице.              — Что? Ты выпил мое мыло? Зачем ты это сделал, черт тебя дери?              — Ну...              — И почему ты все еще стоишь здесь? Эта дрянь токсична! Позови кого-нибудь, чтобы тебе промыли желудок!              — Я имею в виду, что…              — Иди! — Цезарь начал толкать его в сторону коридора. — Из всех глупостей, которые ты мог сделать…              — Я вообще-то не пил твое мыло! — поспешно выпалил он.              Цезарь перестал толкать его. Он выглядел еще более растерянным, если такое вообще было возможно.              — Тогда зачем ты сказал это?              — Ну... — протянул Джозеф, пытаясь выиграть время. — Я разговаривал с Сьюзи, и... и тут появился ты и…              — Боже, ДжоДжо! — раздался голос Сьюзи из другой комнаты. — Просто скажи ему уже!              Цезарь поднял руку.              — Думаю, надобности рассказывать нет. Я точно знаю, что здесь творится.              — Т-ты так думаешь? — запнулся он, и лицо его вспыхнуло от внезапного жара. Как много он услышал?              — У тебя было свидание с Сьюзи?              — Э-э-э, — промямлил он, растерянно моргая. — Что?              — И ты чем-то расстроил ее, верно? Что ты натворил на этот раз?              — Почему ты думаешь, что я…              — Не знаю, как ты находишь на это время, но я определенно недооценивал твою способность сеять зло, — взорвался он.              Джозеф съежился.              — Я не…              — Даже не отрицай. Ты невыносим, ДжоДжо! А твои глупые попытки польстить? «Приятно пахнущий и умеющий делать комплименты»? Мне все равно, «нужна» она тебе или нет, это не повод так себя вести! Я же говорил, что не потерплю этого! — он дал Джозефу подзатыльник. — Что ты натворил? Только не говори, что ты ей изменил!              — Ай! — он схватился за свою бедную, оклеветанную голову. — Цезарь, это не то, что ты подумал. Я ничего не сделал…              Цезарь потряс кулаком перед лицом Джозефа.              — Опять лжешь? Лучше иди к ней и моли о прощении, пока не будешь достоин дышать с ней одним воздухом! Как ты смеешь, ДжоДжо!              «Если эти двое не сговорились, — подумал Джозеф, — то я король Швеции».              Цезарь остановился, чтобы перевести дух, и Джозеф почувствовал прилив старого страха.              — Тебе не следует так орать, твои легкие...              — Мои легкие справятся с этой задачей, — огрызнулся он, все же сделав паузу, прежде чем открыть рот, чтобы продолжить отчитывать его.              Лиза Лиза прочистила горло позади них.              Цезарь развернулся и вытянулся по стойке «смирно». Даже его волосы, казалось, выпрямились.              — Учитель!              — Привет, Цезарь, надеюсь, ты хорошо устроился, — сказала она, демонстративно игнорируя Джозефа.              — Да! Спасибо! — он поклонился ей почти под прямым углом. Джозеф закатил глаза.              — Мне нужно с тобой поговорить.              Цезарь кивнул.              — В вашем…              — Не с тобой. С ним.              — ДжоДжо? — Цезарь бросил на Джозефа по-настоящему ядовитый взгляд. — Ну и что еще ты натворил?              — Я? Я ничего не делал! — возразил он. — Лиза Лиза, скажи ему!              Казалось, она не хотела потакать Цезарю, избегая зрительного контакта с ними обоими.              — В мой кабинет.              Джозеф вскинул взгляд, все еще держась за голову. В ее кабинете он чувствовал себя как в ловушке. Здесь не было места для шуток и проказ. Она никогда не объясняла, зачем звала его, и от этого он еще больше нервничал. Он чувствовал себя как ребенок, который вот-вот получит нагоняй от бабули Эрины за очередную шалость.              — О нет, — пробормотал он себе под нос.              Взгляд Цезаря (изумрудный, добавил он про себя), полный неодобрения и разочарования, следовал за ним, пока он послушно трусил за Лизой Лизой.