Часть 27. Верь, часть 1
24 декабря 2025 г., 15:51
До этого момента у Джозефа никогда не было возможности разглядеть убранство кабинета Лизы Лизы. Конечно, он заходил туда раз или два, но никогда не оставался надолго, чтобы заметить детали: деревянные панели, стойкий запах сигар, закрытые ставнями окна и отсутствие естественного освещения. Обычно она разговаривала с ним в коридоре или общей комнате, но не здесь.
Она не спешила начинать разговор, устремив взгляд на темный портрет, висевший за ее спиной. На картине был изображен мужчина в военной форме британской армии. Ничего необычного в портрете не было: это мог быть отец или брат Лизы Лизы, но…
Что-то пробудило в нем воспоминания. Отец. Он никогда раньше не видел этого портрета, но…
Пока он, прищурившись, пытался понять, что же показалось ему таким странно знакомым, она наконец повернулась к нему, сняла солнцезащитные очки и раздавила сигарету в пепельнице.
— Что бы это ни было, я сожалею и больше так не поступлю, — поспешил сказать он. — Это из-за Сьюзи…?
— Мы должны обсудить два важных вопроса, — она покрутила в руках маленький деревянный жетон — фигурку из настольной игры? — в форме яйца. На нем был зеленый полосатый шарф. — Почему ты решил сразиться с Ваммом в одиночку? — спросила она. — Ты не мог подождать две недели?
— О. — Он знал, что однажды этот разговор состоится. Джозеф почесал шею. — Ну, я просто... Мне вроде как пришлось.
— Почему?
— Знаешь, я был… Я думал... — он ухватился за оправдание, которое показалось ему наиболее правдоподобным. — Я думал, что так Цезарь перестанет на меня злиться.
— И?
— Да, это было глупо, но я правда думал, что должен был…
— Я верю, что ты так считал, — перебила она. — Именно поэтому я должна знать правду. Ты глуп, но не настолько. Какова была настоящая причина?
Значит, ложь не сработала. Что же, стоило попробовать.
— Я... — начал было он.
Мог ли он рассказать ей о маленькой пурпурной лозе? Цезарь ему не поверил бы, но он был всего лишь учеником — хотя, надо признать, способным и начитанным. Логгинс и Мессина с самого начала не воспринимали его всерьез, и это могло стать последней каплей. Возможно, пришло время признаться.
Он помнил, каково это — ощущать внутри себя целый мир, бездну размером с Фатум. Лиза Лиза была искусницей Хамона, знатоком всего сверхъестественного и хранительницей Красного Камня — предмета, который должен был положить конец Людям из колонн. Только она могла бы понять и объяснить ему это ощущение.
Если нет... что же, ему не повезло.
Он поднял правую руку, будто предлагал ей рукопожатие, и позволил лозе обвиться вокруг его запястья.
Она перевела взгляд на протянутую руку.
— Что ты делаешь?
— Ты видишь? — спросил он.
— Твою руку? ДжоДжо, у меня нет времени на эту чепуху…
Его охватило разочарование.
— Нет… — он опустил взгляд на пепельницу, полную сухой серой пыли, и разочарование тут же сменилось ликованием.
Не успела она его остановить, как он схватил пепельницу и перевернул ее верх дном. Пепел рассыпался по документам, попал в открытую чернильницу и плавал на темной поверхности, словно водяные жуки в пруду.
Ее губы тут же сжались в тонкую линию:
— ДжоДжо, что ты творишь?
Игнорируя ее, он поднял руку на несколько сантиметров над столом и сосредоточился. Он аккуратно собрал пыль вместе с помощью своей лозы, используя статическое электричество, и стряхнул ее обратно в стеклянную пепельницу.
К его большому сожалению, Лиза Лиза, казалось, не была впечатлена. Но ее брови сошлись к переносице, а на лице появилось выражение напряженной сосредоточенности. Это было лучше, чем ничего.
Остатки пепла вернулись на свое законное место. Он театрально поклонился.
— Та-дам!
— Как ты это сделал? — наконец спросила она. — Я не видела, чтобы ты использовал Хамон.
Он почувствовал гордость за себя. У него была сила, которой не обладала даже великая Лиза Лиза, безупречная богиня Хамона.
— Это секрет. Теперь я умею делать карты…
— Не шути со мной, ДжоДжо. Это необычная способность. Откуда она у тебя?
Лоза исчезла.
— Не знаю. Голос сказал, что это Фатум.
— Фатум, — скептично повторила она.
— Да, — произнес он, начиная чувствовать себя немного неловко. Он знал, что это звучало совершенно нелепо, даже по его стандартам. — Клянусь, это не то, на что похоже. Голос или Фатум, неважно — похож на фиолетовую лозу с шипами. Почему-то никто больше ее не видит, и однажды я попытался напугать Цезаря, а он подумал, что я просто издеваюсь над ним, — это звучало ничуть не лучше. — Теперь я могу ее контролировать; она не управляет мной, ничего такого. Она просто знает то, чего не знаю я, и разговаривала со мной во сне.
Теперь это звучало еще хуже.
— Лоза разговаривает с тобой?
— Ну, уже нет, — произнес он. — Но раньше она показывала мне будущее, и… я должен был пойти один, чтобы изменить сценарий.
— Сценарий? — ее взгляд был жестким. — Какой сценарий?
Он почесал затылок.
— Ну… то, что должно было случиться, если бы я не вмешался, — теперь он понял, в чем заключалась проблема. — Послушай, я клянусь, в этом есть смысл. Если бы я не пошел, туда поперся бы Цезарь, а ты знаешь, что он немного глуповат, так что все закончилось бы плохо. Я знал, что если пойду, то смогу… не знаю, изменить будущее, — теперь даже он не мог поверить в сказанное. — Я где-то читал, что существует бесконечное количество вселенных, и каждый раз, когда кто-то принимает решение, она разделяется пополам, как банановая кожура или…
— Ты прочел об этом в одном из твоих комиксов?
— Может быть, — отмахнулся он. В ходе Процесса он неоднократно сталкивался с этой мыслью, но упорно старался избегать ее, поскольку это наводило его на размышления, что его действия привели к разделению Вселенной на бесчисленное множество вращающихся фракталов, и среди них есть тот, в котором он потерпел неудачу.
«Сосредоточься на известной тебе Вселенной», — сказал он себе.
— В любом случае, это как кот Шредингера: он не мертв и не жив, пока я не достану его из коробки.
— Правильно ли я тебя поняла… — начала она. — Эта сила невидима для нас, но она может проявляться физически и разговаривает с тобой. И показала тебе будущее, которое не случилось, но могло. И ты решил предотвратить это будущее.
— Да, — выдохнул он с облегчением. — Да, ты все поняла! Значит, ты мне веришь? Ты не думаешь, что я…
— Странные вещи случаются, — она пожала плечами. — Очень странные. Расскажи мне, что ты видел в своих видениях.
— Я... — Снег. — Я видел... — Каменный крест.
Он остановился, и его руки опустились. Много крови.
Он не решался поделиться деталями. Это казалось... неподобающим и пугающим, как демон, которого он мог вызвать, назвав его имя; как кошмар, который он мог воплотить в реальность, если бы озвучил его.
Он не был готов.
— ДжоДжо? — подсказала она.
Он покачал головой. Цезарь был жив.
— Я видел, что Цезарь умер в отеле, — просто ответил он. — Я думаю, что Логгинс, Мессина и ты — тоже.
— Почему ты в это поверил?
— Потому что все чувства были настоящими, — произнес он. Он старался не думать об этой музыке. Не думать об этой боли. — То, что чувствовал другой я, было реальным. Такое дерьмо не подделаешь.
— Другой ты?
— Я, который не видел всего этого и позволил своему лучшему другу умереть, ясно? — вырвалось у него прежде, чем он успел остановиться. — Зачем ты вообще об этом спрашиваешь? Мы ведь победили Карса. Все хорошо. Мир во всем мире и все такое…
— Нам предстоит пройти долгий путь, прежде чем мы достигнем мира во всем мире, — твердо сказала она. Он сделал шаг назад. — Я размышляю над тем, как тебя наказать. Даю тебе возможность объясниться. Своим опрометчивым поступком ты мог поставить под угрозу все наши тщательно разработанные планы. Последствия могли быть куда более серьезными. Мы могли проиграть.
Он стоял, разинув рот, и смотрел на нее.
— Думаешь, я этого не знаю? — язвительно спросил он. — Именно поэтому я и должен был это сделать. Никто из вас не представляет, каково мне было. Как больно видеть ваши смерти, когда я засыпаю. И когда мы были в отеле, с Карсом, я ничего не мог сделать.
Несмотря на все его попытки отогнать воспоминания, он снова погрузился в ту февральскую ночь. Он посмотрел на свои руки и вспомнил тяжесть на них и теплую кровь, остывающую на его коже.
Три минуты и тридцать шесть секунд. Именно на такое время сердце Цезаря остановилось. Он считал каждую секунду. Они казались ему вечностью, пока он отчаянно пытался вернуть его к жизни, умоляя не умирать. Зачем ему сейчас вспоминать об этом?
— Голос сказал мне, что это произойдет в том отеле, — пробормотал он. — Он привел меня туда по карте. Каковы шансы, что это правда, а? Он действительно знает будущее. Я без понятия как, но он знает. Это правда, даже если ты мне не веришь,— он сердито посмотрел на нее, внезапно разозлившись на вселенную, которая, казалось, отчаянно желала Джозефу пережить это второй раз за день. — Как ты и сказала, я не настолько глуп. Когда я отправился туда, я не знал наверняка, сработает ли это, но шанс был. Лучше, чем ничего. И я клянусь тебе, что если бы я не… если бы Цезарь ушел… он был бы мертв, он был бы убит, а я не мог допустить этого, он нужен мне здесь, и я не хочу, чтобы он умирал.
— ДжоДжо, — произнесла она. — Дыши.
Он инстинктивно судорожно втянул в себя воздух.
— Что, если бы я не понял это вовремя? — спросил он, чувствуя, как старый ужас пробирает его до костей. Он не хотел вспоминать. — Что, если бы...
Лиза Лиза замолчала, глядя на него с тревогой в глазах.
— ...если бы я не... если бы я не пошел... я бы не смог его спасти, — молвил он едва ли громче шепота. — Он был бы совсем один.
К его удивлению, Лиза Лиза обошла вокруг стола и опустила руку ему на плечо.
— Дыши, — снова приказала она.
Он сделал несколько коротких, прерывистых вдохов, возвращая ритм дыхания в норму.
— Мне нужно было уйти. Может быть, мне пришлось бы умереть, — пробормотал он, чувствуя, как слова застревали у него в горле и ранили, как иглы. — Но мне нужно было убедиться, что это останется сном. И это сработало. Не говори мне, что это не так.
Они стояли в молчании, и лишь запах пепла и мерное тиканье часов нарушали абсолютную тишину.
— ДжоДжо, — она прервала затишье. — Мне не следовало задавать тебе этот вопрос. Я хотела дать тебе возможность прийти в себя, и я не подумала, что тебе по-прежнему очень трудно говорить об этом.
Он смущенно отстранился от ее руки.
— Неважно. Думаю, мне все равно пришлось бы тебе рассказать.
— Прости меня, — в ее голосе слышалась искренность: неподдельная и естественная, но такая же строгая, как любой из ее приказов.
Он уставился в пол. Она извиняется? Он что, попал в другое измерение? Теперь он понимал, что чувствовал Цезарь, когда Лиза Лиза сказала ему, что гордится им.
— Эм. Спасибо. Все в порядке. Хреново, что ты не знаешь о Фатуме, хотя…
— С тобой точно все в порядке?
— Конечно.
— Правда?
— Да блин, я не знаю, — раздраженно сказал он. — Я тоже пытаюсь понять. Может, да, а может, и нет.
— Ты все это время держал это в себе, да?
— Мне не нравится об этом думать, — резко ответил он, отведя взгляд. — Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?
— Да. Я понимаю. — На этот раз она, казалось, не знала, что сказать. — В будущем, если у тебя возникнут подобные опасения, я надеюсь, что ты посчитаешь меня достаточно надежным человеком, чтобы поделиться этим.
Он взглянул на нее. Неужели она предлагает ему поплакаться в жилетку? Ей?
— Спасибо? — протянул он, безуспешно пытаясь скрыть недоверие в голосе.
— Я изучу... твои способности, — пообещала она, нахмурившись. — Возможно, у тебя просто были галлюцинации, но я поверю, что это было предвидение. Не думаю, что твои Фатум и лоза... злобные, но они вовсе не безобидны.
— Фатум — гребанный ублюдок, — проворчал он.
— Следи за языком, — напомнила она, и в ее голосе послышалась строгость. — Что касается твоего наказания за неповиновение, неуважение и небрежное обращение с моей собственностью... напиши эссе на тему «Преимущества трезвого анализа ситуации».
Он застонал. Он ненавидел эссе на размытые темы. Как ни странно, их сложнее всего было списать.
— Да ладно тебе, тренер…
— Это для твоего же блага, — возразила она. — Это позволит тебе отвлечься.
Он устало кивнул, не желая сопротивляться.
— Ладно... о чем еще ты хотела со мной поговорить?
— Ах да. Я хотела обсудить с тобой еще один вопрос, — произнесла она с каким-то странным выражением лица. — Но, возможно, это может подождать.
Он заметил, что она что-то утаивает. Теперь он научился понимать эмоции окружающих. Это было что-то очень ценным для нее, и она хотела бы снять с себя этот груз.
— Не-а, теперь мне любопытно. Рассказывай.
— Тебе будет тяжело это слышать, — отмахнулась она. — И тебе это не понравится. Мы можем отложить это на другой день.
— Теперь мне по-настоящему любопытно! — воскликнул он. Что могло заставить Лизу Лизу так... нервничать? Она сохраняла невозмутимость, но вокруг нее царила атмосфера тревоги, словно защитный барьер Хамона. — Я не смогу уснуть, если ты не расскажешь мне сейчас.
— Это касается тебя, — начала она, и ее голос вновь стал строгим.
Он сглотнул. Неужели она слышала, что он говорил Цезарю?
— Клянусь, я не пил мыло…
— Я твоя мать, — выпалила она в тот же миг, но через мгновение нахмурилась. — С чего бы мне думать, что ты пил мыло?
Ей потребовалось еще несколько минут, чтобы обдумать это:
— Впрочем… это звучит правдоподобно.
— Эй! — возразил он. — Подожди. Что ты сказала до этого?
Ее неумолимые (сапфировые, как он заметил) глаза смягчились, потеплев на несколько градусов, и он увидел в них то, чего никогда раньше не замечал.
— Я твоя мать, ДжоДжо.
***
— Что? — переспросил Джозеф. Его взгляд стал пустым, но он попытался улыбнуться. — Ха-ха, очень смешно. Хорошая шутка, тренер. Но первое апреля был месяц назад… — Это не шутка. Он уставился на нее, и она ответила ему взглядом без тени улыбки. — Это ведь неправда? — спросил он, умоляя ее ответить отрицательно. Она покачала головой. — Я бы не стала так шутить. Я долго и тщательно думала, стоит ли тебе рассказывать. Он сглотнул, широко раскрыв глаза от ужаса, и взялся за голову. — Срань господня, — прошептал он. — Срань господня. — Следи за языком. Он хлопнул себя по лбу и торопливо прошелся по помещению, после чего опустился на стул и выпрямился. — Это невозможно, — выпалил он. — Ты умерла больше семнадцати лет назад. — В каком-то смысле так и было, — пробормотала она. — Но я переродилась. — Ты лжешь… ты лжешь мне. Так ведь? — Ты мой сын. Это правда. Она внимательно следила за ним, ожидая увидеть новые признаки волнения. Шок, гнев, недоверие — ожидать можно было чего угодно, учитывая те эмоции, которые она уже всколыхнула в нем. Однако она не предполагала, что он так остро отреагирует на разговор о Швейцарии. Это была ее вторая ошибка. Первой было то, что она упомянула о двух вещах, которые им нужно было обсудить. Он был чересчур любопытен по своей природе. — Докажи это, — велел он тихим, но властным голосом. — Мне жаль, но… забей, мне все равно не жаль. Я тебя не знаю. — На лице его отражались противоречивые чувства: подозрительность, ярость и боль. — Это все еще похоже на глупую шутку. — С чего мне начать? — спросила она. — Начни с того, кто ты на самом деле. Она никогда не слышала, чтобы его голос звучал так холодно, как сейчас. — Это долгая история, — начала она, вздыхая. Она прошла в дальний конец комнаты, открыла сундук, спрятанный за темным сейфом, и извлекла из его недр фотоальбом. — Слушай внимательно. Мне не нравится рассказывать эту историю кому бы то ни было. Даже тебе. Она открыла альбом на странице с фотографией юной Эрины, Роберта и Стрэйтса. — Этот малыш, — она постучала по выцветшей странице. — Я. — Это... ты? — спросил он, непонимающе глядя на бабушку и дядю. — Но это... это было так давно... — Он поднял глаза, чтобы снова встретиться с ней взглядом, и наклонил голову, выискивая на ее лице морщины. — Ты выглядишь так, будто тебе за двадцать! — У Хамона есть невероятные свойства, — объяснила она. — А вообще, я велела тебе слушать. Не перебивай меня. Она ждала, пока он приходил в себя, а сама обдумывала, как лучше поступить. Она готовилась к этой речи с тех пор, как ее сын впервые прибыл на остров. Она исписала множество черновиков, провела последние недели, исправляя текст, переставляя буквы и сокращая абзацы до нескольких строк. Она протестировала куски речи, которые выдержали ее безжалостную правку, на Логгинсе. Но она никогда не могла быть по-настоящему готова. Никто не мог. Теперь оставалось только идти вперед. Она поведала ему о трагедии, случившейся на корабле: о том, как погиб ее дед и как она осталась без родителей. Упомянула о том, как она стала сиротой и как ее удочерили. Рассказала, как его отец был убит, а она отомстила за него. — Тогда я была безрассудной, бездумной и неосторожной. Я убила человека, который забрал у нас твоего отца, но кое-кто оказался свидетелем, и я была вынуждена бежать. Я не хотела уходить. Но я знала, что мистер Спидвагон и миссис Джостар позаботятся о тебе. — Они позаботились, — произнес он слабым голосом. — Я никогда не хотела, чтобы ты оказался втянут в это дело, — сказала она. — Но все-таки тебя втянули. Ты чуть не убил человека, которого я считала отцом, но ты уничтожил тех, кто его развратил. Похоже, вы в расчете. — Стрэйтс, — повторил он ошеломленно. — Стрэйтс — твой отец. Бляха муха. Он в недоумении посмотрел на свои руки, а затем приложил их ко лбу и глубоко вздохнул. Она дала ему время осмыслить услышанное и взглянула на его руку в перчатке. Ни пылинки. Даже такой ловкий человек как он не смог бы провернуть такой фокус без подготовки, а она знала, что он никогда не задерживался в ее комнате, чтобы успеть подменить пепельницу. Он не лгал о своих способностях, и это вызывало у нее беспокойство. Она никогда не сталкивалась ни с чем подобным. Профессиональное любопытство на мгновение взяло верх над осторожностью. Изучить это было бы... увлекательным вызовом. Однако новизна быстро улетучилась, и осталось только деловое беспокойство. По крайней мере, она убеждала себя, что оно было деловым. Она достала еще одну папку, которую не позволяла себе открывать почти два десятилетия. — Вот, — произнесла она. На фото находилась она с мужем и сыном на руках. Джордж Второй был запечатлен здесь не в мундире. Волосы Лизы Лизы были распущены, и оба нежно улыбались, глядя на младенца и его ангельское личико, как будто ничто в мире не имело значения. Непринужденность в ее собственных глазах заставила сердце сжаться сильнее, чем когда-либо за многие годы. — Моя последняя фотография с тобой и твоим отцом. На обратной стороне ее супруг оставил надпись углем: «Дорогая Элизабет, извини за мой неразборчивый почерк. Сегодня я думаю о тебе и нашем чудесном сыне. С любовью», — и размашисто расписался. Джозеф взглянул на маленького себя, чувствуя вспышку дежавю. — Это мой отец, — прохрипел он. — А ты… Она убрала фотографию обратно в конверт, пока ее сын пытался собраться с мыслями. — Мама, — произнес он. Его голос стал тонким и пронзительным. — Да. Я твоя мать. Элизабет Джостар. — Мама? — переспросил он так, будто это было незнакомое для него слово. — Я знаю, что просить прощения — это слишком. Я прошу лишь понять меня. — Мама! — воскликнул он, и его глаза, большие, как две полные луны, наполнились слезами. Он вдруг заключил ее в объятия, уткнувшись лицом в ее плечо. Он был на целую голову выше нее, так что ему пришлось пригнуться. Она быстро заморгала. — Я… — Это просто пиздец как немыслимо! — всхлипнул он. На этот раз она решила не обращать внимания на его ругательства. — Ты все это время была жива? Я не могу… Она хотела было отстраниться, но вместо этого неловко похлопала его по спине. Она не могла определить, были ли его слезы слезами радости, страха, гнева или всего вместе. Должно быть, его реакция была такой бурной из-за этой лозы. Что-то изменилось после их битвы с Карсом. Она решила поговорить с ним об этом, когда он успокоится. Он отстранился, держа ее за плечи на расстоянии вытянутых рук и пробегая взглядом по ее лицу. — Ты все это время знала. Все это время? Почему ты так долго ждала, чтобы сказать мне? Почему ты рассказываешь об этом сейчас? Она отвела взгляд. — Ты повзрослел. Я подумала, что ты будешь готов это услышать. — Это немыслимо, — повторил он. — Я просто не верю, что это правда… Я считал, что у меня нет родителей. Я думал, что мой отец погиб во время войны, но нет… и мне все время твердили, что ты... заболела… и даже фотографий не осталось... — он оборвал себя. — Я не могу поверить, — закончил он слабым голосом. — У меня есть документы, подтверждающие то, что я сказала. Я могу ответить на любые твои вопросы после обеда, — произнесла она. — Есть еще одна причина, почему я не рассказала. Только недавно мы восстановили мою репутацию. И я больше не в розыске. Его лицо озарилось прозрением. — Подожди, ты хочешь сказать, что... ты свободна? И можешь вернуться к нам? Бабуля будет так рада! Она осторожно высвободилась. — ДжоДжо… — Ты должна мне восемнадцать лет сказок на ночь, — на его лице вспыхивали попеременно недоверие и восторг. — Каким был мой отец? Он был таким же крутым, как говорит бабуля? Я хочу знать все! Она поняла, что он до конца не простил ее и пытался разобраться в правде единственным доступным ему способом. Она решила, что ему нужно побыть какое-то время наедине с собой, чтобы остыть. — Ты скоро это узнаешь, — пообещала она. — Увидимся за обедом.***
С этими словами его отпустили. Когда он, спотыкаясь, вышел из кабинета, Джозефа затрясло. Офис Лизы Лизы — теперь его матери — был ужасным, пугающим местом. Он вошел туда сиротой, а вышел с еще одним родственником, о котором и не подозревал. Его отца убил зомби, а мать оказалась жива. Отец был отомщен, а матери пришлось бежать. Какие чувства вызывало в нем это откровение? Правильно ли он отреагировал? Правильно ли он себя повел? Он должен был обрадоваться, ведь так? Как и все сироты, узнавшие, что один из родителей все еще жив и готов вернуться в семью. Ведь так? Но повсюду была сплошная ложь. Даже те, кому он, как казалось, мог доверять больше всего. Они хотели для него самого лучшего, но… У него было столько вопросов, что он боялся, не взорвется ли вот-вот его голова. Он хотел бы остаться и задать их Лизе Лизе, но его мысли вспыхивали и гасли, как неисправный уличный фонарь. Ему пришлось бы переписать все свои воображаемые списки, вставляя между пунктами фразу «моя мама жива», заменить вопросительные знаки на детских рисунках ее лицом, и даже поменять целые фрагменты детских воспоминаний, ведь «моя мама жива, и ее зовут Лиза Лиза». Сьюзи ожидала в коридоре и набросилась на Джозефа, как только тот прикрыл за собой дверь. — Что значит Лиза Лиза — твоя мать? — спросила она, широко раскрыв глаза. — Это правда? Эта назойливая снова подслушивала. Но он почти обрадовался этому, потому что это означало, что ему не придется вводить ее в курс дела. Он и не смог бы ей объяснить. Сначала вампиры, маски, магические силы, камни, друзья, живые и мертвые, а теперь еще и это… В отчаянии он бросился к ней. — Я чуть не свел тебя с собственной матерью! — Не льсти себе, я бы никогда не последовала твоему совету, — усмехнулась Сьюзи. — Я не послушала бы тебя, даже если бы ты предложил список покупок, не говоря уже о твоих советах в сердечных делах. Теперь я должна расспросить ее обо всем! Например, о том, каким ты был в детстве. Держу пари, ты был таким несмышленым! — Так и было, — признался он. — Я не знал, что моя мать жива. — Это невероятно! — восторженно воскликнула Сьюзи. — Я чувствую себя так, будто мы одна большая семья, и всякий раз, когда я готовлю для вас... Ой! — Сьюзи в испуганном замешательстве прикусила губу и нервно взглянула на часы. — О боже. О боже. О боже, — повторяла она про себя. — Не волнуйся, старушка Сьюзи, — она оглянулась на Джозефа, уставившегося в стену. — Мне жаль, ДжоДжо, но мне правда нужно идти. Мне нужно позаботиться об обеде… Джозеф промямлил что-то несуразное, заставив себя кивнуть. — Надеюсь, тебе понравится, я весь прошлый месяц планировала блюда! — Она похлопала его по спине напоследок и убежала, крикнув: — Скоро увидимся! Он посмотрел ей вслед. — Пока. И что теперь? Он не мог пойти обедать с Лизой Лизой так скоро после того, как узнал правду. Она его мать. В тот момент сигнальные огни, мерцающие вокруг мусорной корзины с воспоминаниями об отеле, почему-то потускнели по сравнению с теми, что мигали вокруг Лизы Лизы. Давно похороненная тайна всплыла на поверхность, вырвавшись из-под контроля и обрушившись на него. «Матерь Божья, я больше не могу этого выносить, мне нужен гребанный перерыв…» Он растворился в луже отчаяния.***
Именно таким Цезарь и нашел его: сидящим в углу и рыдающим навзрыд. — Ты опоздал на обед, — заметил он. — Нам пришлось начать без тебя. Джозеф громко застонал, и это никак не вязалось со сказанным. — Они, наверное, уже заканчивают. Это было восхитительно, — сказал он. — Шесть блюд из четырех разных стран, даже из Англии. Лиза Лиза наказала тебя и заставила пропустить обед? Джозеф продолжал всхлипывать, энергично качая головой. По его лицу текли слезы и сопли. Цезарь наблюдал за ним, скрестив руки на груди. — Сьюзи порвала с тобой? Никакой реакции — только еще больше слез. — Хм, — фыркнул он, рассматривая свои ногти. — Вот и поделом тебе за то, что ты с ней сделал. К счастью для тебя, она не так расстроена, как я думал. — Дело не в этом! — взвыл он. — Я же сказал тебе… — он продолжил душераздирающе рыдать. Цезарь нахмурился. Ситуация становилась все более напряженной, и хотя Джозеф не выказывал признаков раскаяния, Цезарь чувствовал, что должен вмешаться. Он внимательно осмотрел коридор и двери по обе стороны от него, убеждаясь, что никто не наблюдает за ними. Затем он присел рядом с ДжоДжо. — Что случилось? — Я… — он сглотнул. — Я так… — Ну? Он ожидал услышать что-то вроде «одинок» или «убит горем», и в таком случае Цезарь собирался вправить ему мозги. Нельзя обижать свою девушку и рассчитывать, что все сойдет с рук. — Счастлив! — воскликнул он. — Эм, — протянул Цезарь. — Что? — И в бешенстве! — А поконкретнее? — спросил Цезарь, нахмурившись. — Теперь у меня есть мама! — Ну, я думаю, в какой-то момент вы должны были… стоп, ты о чем? — Ты не понимаешь! — Джозеф яростно заморгал, чтобы прогнать слезы. — Лиза Лиза — моя мама! И тогда Цезарь понял, что совершил ужасную ошибку. — Прости? — он пытался понять, не очередная ли это шутка ДжоДжо. Тот сделал глубокий вдох. — Лиза Лиза, — выпалил он с безумным и отчаянным выражением в глазах. — Моя мать. Цезарь ошеломленно смотрел на него, опустив руки, все еще не уверенный в достоверности собственных ощущений. — Что? Джозеф сделал еще один глубокий вдох. — Она показала мне фотографии, где она с моим папой, со мной, с моей бабушкой и дядей, и она явно не шутила… — Какого… хрена? — медленно спросил он. — А я что, знаю? Эта сучка мне раньше не рассказывала… — Еще раз так ее назовешь, и этот кулак полетит туда, куда ты не хотел бы, — пригрозил Цезарь. — Но… вся моя семья лгала мне! Они говорили, что моя мама умерла, а оказывается, она пыталась убить меня масляной колонной и пыточной маской и даже не призналась… — Меня не волнует, даже будь она Королевой Страны Чудес, ты не должен относиться к нашему учителю так вульгарно и неуважительно! — отчитал он его. — И то, что ты карабкался по колонне и носил маску, было для твоего же блага. — Ладно, прости! Я не должен был так себя вести! Но она бросила меня, когда я был маленьким. Она не приходила на мои дни рождения. Она ничего не знает обо мне, а я ничего не знаю о ней. Какая мать так поступает со своим ребенком? — закричал он. — Я думал, она умерла! Его голос эхом разнесся по коридорам. Цезарь с осуждением взглянул на него, когда истерика Джозефа затихла. — ДжоДжо? — наконец спросил Цезарь. — Все в порядке? — Я думал, она умерла, — пробормотал он себе под нос, свернувшись на полу калачиком и чувствуя одновременно и счастье, и отчаяние. — Но она не умерла. Ничто, блядь, больше не имеет смысла. Все, что я знаю, — ложь, и я… даже не знаю, кто я такой, — он закрыл лицо руками. — Я больше ничего не знаю… Что я должен думать? Как относиться к этому? — Ну, чувствовать счастье — неплохо для начала, — произнес Цезарь. — И твоя ярость понятна. Он не видел ДжоДжо в таком растерянном возбуждении с тех самых пор, как ему вживили обручальные кольца, и с того раза в отеле. Это немного сбивало с толку. Цезарь нахмурился. — Возможно... возможно, тебе стоит поговорить с ней еще раз. Может, это поможет? — Может быть, не знаю. Что я ей скажу? — он поднес руки к лицу, став похожим на потерявшегося щенка. — Эй, мам, я счастлив и все такое, но я не знаю, хочу ли я, чтобы ты была жива, потому что я сейчас в блядской растерянности. Херня, Цезарь, я не могу сделать это. Цезарь почувствовал, как из недр души поднимается желание защитить его, и опустил обе руки ему на плечи. — Эй, я здесь. Я здесь, — повторил он, стараясь говорить тихим и успокаивающим голосом. — Не думай об этом больше. Просто смотри на меня и дыши. Хорошо? Джозеф повиновался, и его испуганный взгляд встретился со взглядом Цезаря. По мере того, как шли секунды, страх понемногу ослабевал. — Ты как? — мягко спросил он. — Я… в порядке. Думаю... мне просто нужно время. — Ты прав, — Цезарь выпрямился. — Тебе нужно время. Возможно, тебе пока не стоит с ней разговаривать. Я сам поговорю с ней. Если ты что-то захочешь передать, я к твоим услугам. — Спасибо, Цезарь, — Джозеф моргнул, глядя на него. — Что мне теперь делать? — Поешь немного, — Цезарь протянул ему руку. — Тебе станет лучше. Джозеф с грустью посмотрел на протянутую руку, затем взял ее и позволил Цезарю поднять себя на ноги. — Ладно.***
Цезарь как никто другой понимал, что творилось на душе у ДжоДжо — смесь радости, облегчения, гнева и растерянности. Он сам испытывал похожие чувства. Возвращение в Италию не принесло ему успокоения. Знакомые места, старые мечты и неожиданное открытие всколыхнули в нем воспоминания. Лабиринт, фонтан, безрассудный побег ДжоДжо в Швейцарию, его отчаянная погоня за ним, их чудесное спасение, Карс, каменная лоза — все это нахлынуло на него, как поток крови из свежей раны. Он взял себя в руки. Ему не следовало терять самообладание. По крайней мере, Джозефу стало лучше. Цезарь нашел Сьюзи и, немного поторговавшись, умудрился раздобыть пиццу вместо ужина, который Джозеф пропустил. Тот, казалось, даже не расстроился из-за пропущенного банкета, что очень беспокоило Цезаря. Это был настоящий праздник живота. Сьюзи выбрала для основного блюда французскую кухню. На столе лежали мягкие и пышные булочки, сливочные сыры, улитки, слегка смазанные маслом, и трюфели в карамельном сиропе. Она подала их с несколькими итальянскими салатами, в которых было много свежих овощей, зелени и летних трав. Для Цезаря она приготовила его любимое блюдо — бефстроганов, хотя это и не совсем соответствовало тематике. Она даже приготовила несколько английских блюд. Независимо от страны, она превращала все блюда в настоящие шедевры кулинарии. Сьюзи была более огорчена, чем ДжоДжо, особенно потому, что она потратила много времени на поиски хорошего рецепта «жабы в норке», чтобы порадовать Джозефа (тот однажды рассказал об этом блюде ошеломленной Сьюзи, которая до конца не могла поверить, что он описывает настоящую еду), но она с пониманием отнеслась к трудностям Джозефа. — Американцы любят сыр, да? — пробормотала себе под нос Сьюзи, пока готовила первую пиццу за несколько лет. Цезарь следил за процессом, чтобы она не отомстила Джозефу и не подсыпала ему в пиццу слабительное. (Он все еще не знал, что натворил ДжоДжо, но ему удалось разозлить ее. И хотя она не была мстительной, любовь заставляет людей совершать странные поступки.) — Бедняга ДжоДжо. Я не могу представить, что со мной было бы, узнай я о существовании своей матери спустя столько лет. Как думаешь, оливки хорошо сочетаются с этим соком? Джозеф сидел с набитым едой ртом и, казалось, немного успокоился после всей этой истории с Лизой Лизой, однако его контуженное выражение лица осталось прежним. — О боже, я назвал ее горячей, — повторял он, размазывая по подбородку томатный соус и в ужасе проводя руками по лицу. — Я назвал ее горячей. Свою собственную мать. — Будешь знать, как неуважительно отзываться о леди, — усмехнулся Цезарь. — Заткнись, бабник, чья бы корова мычала, — Джозеф уронил голову на стол, уткнувшись носом в столешницу, и запустил руки в волосы. — Не могу поверить, что я сказал это… — Хватит валять дурака. Твоя еда стынет. Мы… Сьюзи усердно трудилась специально для тебя. И обычно она не готовит пиццу. — Ох… она очень вкусная... — он принюхался, одобрительно сморщив нос, и улыбнулся, хотя его взгляд оставался серьезным. — Приправы намного лучше, чем в Нью-Йорке. — Конечно, — ухмыльнулся Цезарь, позволяя себе немного самодовольной гордости. — Я и не ожидал, что в вашей стране найдется хоть что-то вкусное. — Мудак. Тебе повезло, что ты готовишь хорошую пиццу, — пробормотал он. — Не забудь написать Сьюзи благодарственное письмо, — хмыкнул Цезарь. — Тебе повезло, что она вообще согласилась испечь ее для тебя после всего, что ты натворил. — Я же сказал тебе, что мы не... а, хрен с тобой, ты все равно мне не поверишь. Он вытер томатный соус с подбородка — к удивлению Цезаря, салфеткой. — А ты не будешь есть? — спустя несколько попыток Джозеф взял толстый, присыпанный мукой ломтик. — Хочешь кусочек? — Я? Я уже поел. — Я же не смогу съесть целую пиццу в одиночку, — он протянул кусок Цезарю. — Возьми один. Цезарь с глубоким подозрением покосился на протянутую руку. Он делится едой? Что с ним случилось? Он взял подношение и положил его на свою тарелку, откусив пробный кусок, пока он еще сохранял приятную температуру. Джозеф был прав. Трудно было поверить, что Сьюзи долго не готовила пиццу. На вкус это было чудесно: ароматные травы дополняли пикантные, слегка сладковатые помидоры, а хрустящая корочка идеально сочеталась с нежным сыром моцарелла и соусами. — Ее зовут Элизабет, — тихо, почти задумчиво произнес Джозеф. — Ты про Лизу Лизу? — Я догадывался, что Лиза Лиза — это сокращение от какого-то имени, но я думал, что она пытается применить обратную психологию: ну, знаешь, когда твое прозвище звучит глупо и все тебя недооценивают, но бац! Оказывается, это кодовое имя. И все думают, почему именно «Лиза Лиза»? А это просто сокращение от Элизабет. Дважды. Этот поток болтовни стал для него облегчением. ДжоДжо снова стал самим собой. — Если бы это был отвлекающий маневр, было бы разумно, — продолжил Джозеф. — Люди бы думали, что это сокращение от Элизабет, но ее настоящее имя... Гертруда или типа того. Так она могла бы скрываться у всех на виду, — он вздохнул. — Как она делала все эти месяцы. — Его голос стал еще тише: — Как она делала всю мою жизнь. — Ты в порядке? Джозеф задумчиво уставился в свою тарелку. — ДжоДжо? — Я не знаю, — произнес он наконец. — Пока не знаю. — Все в порядке. Тебе нужно время, чтобы обдумать это, — Цезарь протянул руку и ободряюще сжал его плечо. — Держись. У тебя были дела и похуже, но ты достаточно сильный, чтобы справиться с этим. Как я уже сказал, если я чем-то могу помочь, только скажи. Джозеф пару раз удивленно моргнул. — Цезарь… — Доедай. Сьюзи с нас шкуру спустит, если мы выбросим еду. — Спасибо. Правда, — Джозеф улыбнулся. Цезарь уже видел эту улыбку: прямо перед тем, как они со Спидвагоном расстались после происшествия с ядовитыми кольцами. Или когда один из инструкторов вчистую одолел его на тренировке. И когда он нашел ДжоДжо у фонтана в Швейцарии. Улыбка была немного грустной, немного неискренней и, возможно, даже фальшивой. Но в то же время она вселяла надежду. ДжоДжо улыбался, потому что считал, что должен улыбаться, но также и потому, что хотел этого. — Не стоит благодарности, — сказал он, улыбнувшись в ответ.***
После этого незапланированного ужина Джозеф зевнул и сказал: — Думаю, я пойду вздремну. Мне нужно... какое-то время не думать. — Тогда увидимся позже, — кивнул Цезарь. Когда Джозеф побрел в свою комнату, Цезарь решил поговорить с матерью ДжоДжо вместо него. Размышляя, он спустился к ее кабинету. История Джозефа и его собственная переплетались странным, пугающим образом. Лиза Лиза никогда не рассказывала Цезарю о своем прошлом в подробностях. Он знал, что портрет в ее кабинете принадлежал кому-то, кто был ей дорог, но не знал, кем приходился ей этот человек. Однажды она упомянула, что у нее был муж. В прошедшем времени. Но она никогда не упоминала о сыне. С другой стороны, зачем? Он был для нее посторонним. Ее семья — это ее личное дело. Но как она так долго это скрывала? Она знала о Цезаре все. Он рассказал ей о своем отце, о годах одиночества, о колонне. И, возможно, именно поэтому она приютила ДжоДжо, подумал он. Из чувства вины. Он задумался, стоит ли ему снова попробовать тактику ДжоДжо — пялиться в стену. Цезарь насильно заставил себя переключиться с этих мыслей на другие. Как он мог даже не догадываться, что ребенок его наставника был рядом с ним почти три месяца? Так вот почему у ДжоДжо были такие способности к Хамону... Он невольно вспомнил начало года и содрогнулся при мысли о том, как себя вел. Если бы он знал, что Джозеф — сын Лизы Лизы, то, возможно был бы сдержаннее в своих суждениях и не стал бы делать поспешных выводов? Перед его мысленным взором возникло перепачканное чернилами лицо ДжоДжо, его огромный рот, открытый и готовый задать один из своих идиотских вопросов. Ему потребовалось немало времени, чтобы понять истинную сущность ДжоДжо, и он еще многого о нем не знал — а то, что было ему известно, представлялось крайне запутанным, и с каждым днем становилось все сложнее. «Эгоистично думать о том, как это влияет на тебя, — напомнил он себе. — Помни, ты здесь ради ДжоДжо». — Вы мать ДжоДжо? — без прелюдий спросил Цезарь, как только Лиза Лиза вышла из кабинета, чтобы покурить. — Почему? Как…? Я имею в виду… — Я все гадала, как скоро ты узнаешь, — произнесла Лиза Лиза. — Это заняло… — она оглянулась к своему столу. — …около трех часов. Больше, чем я думала, — она снова надела очки. — Тебе не нужно это знать, Цезарь. Он понимал это, но слышать подтверждение все равно было больно. — Вы можете доверять мне, учитель. Надеюсь, вы это знаете. — Я доверяю тебе, Цезарь, — мягко произнесла она. — Но это мое дело. Прошло почти два десятилетия с тех пор, как я оставила ту жизнь позади. — Мне следует называть вас... миссис Джостар? — спросил он после паузы. — Ты можешь называть меня Лизой Лизой. Я привыкла к этому имени. — Хорошо, учитель Лиза Лиза, — промолвил он. — Простите, что лезу не в свое дело, но прошло столько времени... почему сейчас? Почему вы не сказали ему раньше? Зачем вообще нужно было говорить? — Потому что ему нужно было знать, — Лиза Лиза затянулась сигаретой и выдохнула дым в сторону. — Но если бы я сказала ему раньше, как бы он отреагировал? Ты видел, на что он пошел, чтобы защитить Спидвагона. Если бы он знал, кто я... Мы бы ничего не смогли сделать. Это звучало разумно, но ему не нравилось такое объяснение. — Я была готова хранить эту тайну вечно. Разве ему было бы легче, узнай он, что его бросила собственная мать? — Он любопытный, — заметил Цезарь. — Он бы… действительно хотел знать. Любой ребенок бы захотел. Вы… причинили ему боль. Она смотрела прямо перед собой, но не на Цезаря, а сквозь него. — Я знаю. Это тронуло его так, как обычно не трогала ее видимая отстраненность. Он никогда не обижался, когда она была с ним холодна, — он понимал, что она хотела этим сказать. Но ДжоДжо не понимал. Неужели она не могла выразить больше сожаления за то, что сделала с ним? — Я знаю, что у вас была веская причина, — сказал он. И у его отца тоже. — Но вы могли бы рассказать ему. — Я не могла, — настояла она голосом мягче снега. — Раньше — не могла. — Разве вам не было интересно? — выпалил он, забывшись. — Каким он был все эти годы? Она хорошо умела скрывать свои эмоции. — Я задавалась этим вопросом каждый день с тех пор, как покинула его. Он резко закрыл рот и склонил голову, потирая затылок. — Прошу прощения, с моей стороны это был неуместный вопрос… Лиза Лиза простила его назойливость взмахом руки. — Я знаю, как сильно ты о нем заботишься. У меня были... кое-какие способы связаться с моей семьей. Насколько я слышала, ДжоДжо был немного грубым в общении... и грубым в целом. Но у него доброе сердце. «Так и есть», — подумал он. — И вы причинили ему боль. — Я приняла решения, которые считала наилучшими, — спокойно произнесла она. — Возможно, они были ошибочными. Он широко раскрыл рот. Для Лизы Лизы это было равносильно признанию поражения. На ее лице отразилось горькое счастье. — Я никогда не пожалею о том, что сделала, чтобы отомстить за своего мужа, — тихо произнесла она. — Но я никогда не перестану сожалеть о том, что сделала со своей оставшейся семьей. Это самая большая ошибка, которую я когда-либо совершала, и она будет преследовать меня до самой смерти. Возможно, я могла бы предотвратить случившееся с моим отцом. Я могла бы защитить своего сына. Но вместо этого я взвалила на его плечи бремя всего мира, — она покачала головой. — Он не готов к такой ответственности. В глубине души он осознавал, что она тревожится о своих близких, но не могла проявить это открыто, опасаясь показаться уязвимой и раскрыть свои чувства перед врагами. Он слишком хорошо понимал ее боль. И он не хотел, чтобы Джозеф испытывал такую же. Он все не мог забыть образ ДжоДжо, который лежал, свернувшись в клубок, в коридоре. Он почти никогда не видел его таким маленьким и беззащитным. Джозеф боролся с воспоминаниями о минувшей битве. И вот теперь, сразу после ссоры с Сьюзи... Лизы Лизы так долго не было в его жизни, что это стало еще одним ударом для него. Цезарь покачал головой. Он не мог осуждать ее. Ведь он сам, из-за своего стремления казаться сильным, из-за своих необдуманных попыток защитить близких причинял им вред. И он был так же виновен, как и она. — Я подвела его, — произнесла она. — Я постараюсь загладить свою вину. Хоть мне и нет прощения. Его охватил стыд. Как он смел требовать от нее личных эмоций и раскаяния? — Простите меня. — Это я должна извиниться перед тобой, — настояла она. — Тебя я тоже не защитила. Он поморщился. — Учитель, я могу сам себя защитить, — возразил он. — Ты помнишь, что произошло в отеле? Он закрыл глаза и приготовился к наплыву воспоминаний. — Это была моя ошибка. — Ошибки ученика — это также ошибки учителя, — пояснила она и сделала паузу. — Мои слова ранили тебя. — Со мной все в порядке, — заявил он после паузы. — В любом случае, — продолжила она. — Я причинила тебе боль, и мне жаль. Цезарь покачал головой. — Я не принимаю ваших извинений. — Я и не надеялась. — Вам не нужно просить прощения, — твердо заявил он. — Я в долгу перед вами за все: за то, что вы показали мне новый путь, за историю моей семьи, за то, что вы подарили моему отцу душевный покой. Она бросила на него острый взгляд. — Я сделала только то, что считала правильным, — отрезала она. — Если я и сделала что-то хорошее, то это был мой долг. Не более того. — Я не знаю, кем бы я стал без вашего наставничества, — он смело выдержал ее взгляд. — Если вы думаете, что поступили со мной неправильно из-за моей выходки, то это только моя вина. Она поджала губы. — Похоже, я не смогу убедить тебя, что ты не единственный, кто ошибся в тот день. Теперь я вижу, что Логгинс был прав. Я определенно поступила с тобой неправильно. Он промолчал, не желая разжигать еще один спор, подобный тому, что был у него с Логгинсом и Мессиной. Никто не побеждал ни в одном из них. — Прислушайся к другим своим наставникам. В чем-то они разбираются лучше меня. И, пожалуйста, поразмышляй на досуге о нашем разговоре, мы еще вернемся к нему, — она постучала пальцами по сигарете. — Слова хрупки. Отныне я буду все делать иначе. Мы не сможем вернуть утраченное, но я сделаю для ДжоДжо все, что в моих силах. Я не жду, что он простит меня, но надеюсь, что больше мне не придется заслуживать прощения. Он кивнул. Это было лучшее, что можно было сделать при таких обстоятельствах. — Я о многом сожалею... но мне повезло больше, чем я ожидала. Я была готова к тому, что он меня возненавидит. Но этот мальчик всегда был полон сюрпризов. Цезарь был согласен с последним утверждением. — Он вовсе не... ненавидит тебя. Он просто растерян и шокирован. Она в задумчивости подняла взгляд на Цезаря. — Да, пожалуй. Я не хотела взваливать это на него сразу после... — она замялась. — После...чего? Она что-то обсуждала с Джозефом помимо этого? Что может быть еще более шокирующим? — Я не должна разглашать это, — пробормотала она, и по ее тону он понял, что больше ничего от нее не добьется. — Ты прав, возможно, мне нужно было раньше рассказать ему, кто я такая. Быть может, ему было бы легче. Как он сейчас? — Он... все еще немного потрясен. Но ему уже гораздо лучше, чем пару часов назад. — Понятно, — пробормотала Лиза Лиза. — Он быстро привыкает. — Надеюсь, что так будет и сейчас, — произнес Цезарь. — Я бы хотела поговорить с ним еще раз, — сказала она. — Как думаешь, он сможет? — Возможно, — ответил он. — Он все эти годы не знал... — он покачал головой. — Я бы проведал его еще раз. — Я должна сказать тебе спасибо. За То, что заботишься о нем. Ты изменил его к лучшему. Рот Цезаря несколько раз открылся и закрылся. — Как я уже сказала, мне повезло: мой сын в безопасности и вырос прекрасным человеком. О большем для него я не смела и мечтать, — она стянула очки, и в ее взгляде вспыхнула незнакомая доселе теплота. — И для тебя тоже. Теплая, сияющая гордость разлилась в его груди, и он обнял ее. Она ответила на объятие после секундного замешательства. — Спасибо, — произнес он. — За все. — Тебе не нужно благодарить меня за то, что я должна была сделать, — сказала она, но все же улыбнулась.***
Джозеф сидел рядом с Л… своей матерью в одном из автомобилей Спидвагона по пути в ближайшее отделение фонда, чтобы понять природу своих способностей создавать карты из пыли. Он не хотел ехать, но подумал, что избегать проблем — не лучший способ справляться с ними. Тем не менее он изо всех сил старался не смотреть на источник одной из них. Ему было слишком трудно сопоставить в голове образ своего тренера с расплывчатой фигурой, которую он называл… Матерью. Даже после того, как он поел пиццу, хорошо выспался и провел несколько часов в компании Цезаря, проявляющего к нему чрезмерную заботу, Джозеф не мог понять, как относиться к ней. Хотя он мог произнести это слово вслух, он не мог думать о ней как о своей матери. Поэтому он старался повторять это слово как можно чаще, чтобы его мозг привык к нему. Мать. Он подпер подбородок руками. Он только-только смирился с тем, что выжил после встречи со всеми Людьми из колонн. Он только-только начал верить, что они могут жить в безопасности. Он только-только начал привыкать к мысли, что он роборг, и теперь… У него появилась мама. Мама. Его тренер, бросившая его в масляную яму и напялившая пыточную маску, была его давно потерянной матерью. Ему потребовались часы, чтобы осознать это. «Вспомни Процесс, — повторял он про себя. — У тебя была мать, потом ее не стало, а теперь она снова у тебя есть. Проще простого». Почему его мозг не может с этим справиться? В детстве ему не нравилось думать о себе как о сироте. Он предпочитал думать о себе как о «преждевременно освободившемся от родительского контроля». Это не делало ситуацию лучше, но хотя бы звучало круче. И с годами он приучил себя к мысли о жизни без родителей. У него не было выбора. Он неоднократно слышал от взрослых, что его родители, вероятно, отказались от него, поскольку он был трудным ребенком. И каждый раз, когда он говорил: «Мои родители умерли!», он испытывал порочное удовлетворение — или, скорее, праведное злорадство, — видя, как их лица искажаются от унижения. Конечно, на других детей это не подействовало. Разговоры вызывали только больше насмешек, поэтому он решал эту проблему кулаками. И когда его неизбежно отстранили от занятий, он вернулся домой и пребывал в одиночестве, гадая, почему ему не становилось легче на душе. «Элизабет Джостар. Какая головоломка», — подумал он. Все эти годы ее существование в его сознании было ложью, и его семья напрямую была в этом замешана. Даже его милая бабуля с зонтиком! Они все это время знали. Возможно именно поэтому бабуля и Спидвагон всегда так неохотно заводили разговор о ней? Поэтому они всегда колебались, прежде чем рассказывать о «болезни», от которой она умерла, и описывали ее только в общих чертах? Что они на самом деле о ней думали? Какой она была на самом деле? Если бы он был чуть более подозрительным, то подумал бы, что они насмехаются над ним за его спиной. Но он знал, что бабуля и дядя не такие. И он не хотел думать о них плохо, даже если чувствовал себя... преданным и немного обиженным из-за их лжи. «Взрослые, — подумал он, — любят решать, что для тебя лучше, даже не спрашивая, что ты об этом думаешь. Это так... по-человечески с их стороны». Когда он смог справиться с потрясением и обидой, его охватило полное смятение, и он стал задаваться бесконечными вопросами. Как? Почему? Всегда ли Стрэйтс был таким ублюдком? И, конечно же, что она думает о комиксах? Джозеф считал, что в детстве он перерос свое любопытство относительно того, какими были его родители, но теперь он хотел узнать гораздо больше. Несмотря на то, что они были матерью и сыном, между ними не было настоящей близости. Но… Он действительно хотел этого. Он прекрасно жил без матери восемнадцать лет. Но теперь, когда появилась возможность обрести ее, почему бы не воспользоваться шансом? Он взглянул на окно, на маленькую ручку, с помощью которой можно было поднимать и опускать стекло. Мимо них проплывал мир, окрашенный в коричневые тона из-за тонированного армированного стекла. Он не ожидал, что так скоро снова окажется в одной из этих машин, но не мог заставить себя этим насладиться. — Я все равно не понимаю, — горячо выпалил он. — Почему ты мне не сказала? Она взглянула на него, казалось, ничуть не удивившись внезапной вспышке. — Я не могла. Тебе не нужно было в это ввязываться. — Почему никто не сказал мне об этом? — настаивал он. — Почему все мне лгали? — Я попросила их не рассказывать. Я подумала, что будет лучше, если ты вырастешь без влияния сверхъестественного, — объяснила она. — Так, видимо, и было. — Уверена? — спросил он, взволнованно указывая на свою правую руку. — Я пользовался Хамоном с детства. И у меня есть способности к картографии. — Точно, — произнесла она, слегка улыбнувшись. — Этого я предвидеть не могла. Он откинулся на спинку стула и фыркнул: — Ты могла бы взять меня с собой. — Я не могла взять с собой ребенка, когда скрывалась от закона, — раздражение сквозило в каждом ее слове. — Твои бабушка и дядя тоже становились старше. Им не нужны были лишние заботы. — Но такова была моя судьба, — возразил он. — Нет, — утверждала она, и в ее глазах вспыхнул настоящий гнев. — Мы не хотели такой судьбы для тебя. — Ты солгала мне, — воскликнул он. — Стрэйтс все равно пришел за мной, Люди из колонн пробудились, я встретил тебя… Отличная работа. Просто отличная. — Мы причинили тебе боль, — произнесла она, и в ее голосе слышалось нечто, чего он никогда раньше не замечал. — Если бы мы рассказали тебе, это доставило бы тебе еще больше боли. Тогда ты был слишком молод. Ты бы не понял. А если бы я призналась тебе во время обучения, это могло бы все усложнить. Я делала все, чтобы защитить тебя. — Чтобы защитить меня, да? От чего? — он указал на левую сторону своего лица. — От этого? И как, сработало? — Прости. Я ошибалась, думая, что будет так просто обезопасить тебя. Мы должны были лучше тебя защищать. Он не мог привыкнуть к этим извинениям. Никто из взрослых никогда не извинялся перед ним — кроме Цезаря, но он не в счет. Тот раскаивался за все подряд. — Мне не нужны защитники. Мне просто нужно, чтобы ты была со мной честна. Она взглянула на его шрамы, и в ее глазах мелькнуло сочувствие. — Ты собиралась позволить мне умереть, так ничего и не узнав? — спросил он. — Я бы не позволила тебе умереть, — ее голос задрожал, и на мгновение он забыл о своем гневе. — Я делала все возможное, чтобы этого не произошло. — Ты должна была сказать мне, — настаивал он. — Я смог бы помочь, но почему ты не позволила мне? У нее не было ответа на этот вопрос, хотя он казался разумным. Она могла бы ответить: «Я прекрасно справляюсь сама» или «чем мог помочь такой юнец как ты». Он донимал ее бесконечными вопросами вслед за новыми ответами. Но от Лизы Лизы, старые привычки которой умирали с трудом, было нелегко добиться чего-либо. Чем больше он спрашивал, тем меньше узнавал о ней. Все было так... запутанно. — Как… ты хочешь, чтобы я загладила свою вину? — наконец спросила она. — Не знаю, — он пожал плечами, а потом погрузился в угрюмое молчание до конца поездки. Что они собирались делать теперь? Чем обычно занимаются матери со своими сыновьями? Она не казалась той, кто перевязывает содранные коленки или мажет йодом синяки. Для этого она бы воспользовалась Хамоном. Между ними не было родственных чувств. Могли ли они быть друзьями? Что у них было общего? Для начала ему нужно было выяснить, что он чувствует к ней. В глубине души он действительно был счастлив, что она жива. Он... мог простить ее. А было ли вообще что-то, что нужно было прощать? Гнев и обида затаились в уголке его сознания, пылясь в ящиках, куда он их затолкал. Джозеф не винил ее за то, что она сделала. Если бы какой-нибудь зомби убил любовь всей его жизни и избежал правосудия, Джозеф поступил бы так же. Но потом… Он не мог представить, что он мог бы бросить своего ребенка, как она. Он не мог этого понять. Что было у нее на уме, когда она принимала такое решение? Она говорила так, будто сожалела об этом, но все равно сделала это. Может, он до сих пор не простил ее и не знал, сможет ли, но он точно хотел этого. Если он будет злиться, то превратится в… Ну, кого-то вроде нее. Они подъехали к неприметному входу в невысокое приземистое здание и вышли из машины.***
Элизабет (его мать, вспомнил он) провела Джозефа внутрь через сложные и, по его мнению, бесполезные этапы процедур безопасности (снятие отпечатков пальцев, фото, металлодетектор, досмотр сумок вплоть до каждой ворсинки и множество других проверок). — Это из-за того кота, — объяснила она. — Они не хотят, чтобы произошла еще одна утечка. Поскольку он уже прошел полное медицинское обследование в Швейцарии, они сразу приступили к оценке его навыков. Несколько сотрудников его дяди отвели его на нижний уровень, подключили к нему датчики и поместили в небольшую герметичную камеру в форме яйца с системой громкой связи, встроенной в квадратный стол. Ему предложили продемонстрировать свои способности на пыли, что он и сделал. Все сотрудники Фонда Спидвагона были поражены, и снова раздался хор голосов, повторяющих: «Мы такого еще не видели». Неужели никто не мог придумать ничего более оригинального? — Знаю, знаю, я — загадка, окутанная ореолом копчености, — крикнул он, театрально размахивая руками, увитыми лозой. Она извивалась, когда электроды на его бицепсах пытались обнаружить ее существование. Тепловизоры фиксировали каждое ее движение. — Смотрите, она тоже проводит Хамон. Ух ты, как необычно. Лиза Лиза велела ему вести себя прилично. Затем она приказала исследователям, чтобы они привлекли своих лучших людей. — Я вернусь через два дня за файлами, которые я запросила, — сказала она их архивариусам. — И Стивенс, когда вы проанализируете показания, доложите их мне. — Итак, каков вердикт? — спросил Джозеф, как только его выпустили из камеры и сняли электроды. — Я признан самым потрясающим студентом, который у тебя когда-либо был? — Похоже, эта штука не представляет для тебя опасности. Но мы ничего об этом не знаем, — ответила она. — Полагаю, что какое-то время так и не узнаем. — Облом, — вздохнул он. Исследователи из фонда Спидвагона продолжили свою работу. Джозеф ощущал, что теперь они знают о его талантах меньше, чем раньше, если не считать знания о том, что он ничего не знает. По пути на остров Джозеф был озабочен не тем, что сказать Лизе Лизе, а тем, успеет ли он поймать дядю до его возвращения в Америку. — Мы уже приехали? — продолжал он вопрошать, сидя с завязанными глазами в шаттле, который вез их из смотровой комнаты. — Наберись терпения. Мы успеем. — Я тебе не верю. Мы слишком медлительные, — надулся он. — Я сообщила об этом Спидвагону, и он отложил свой отъезд на несколько часов. Так что никуда он не денется. — Но что, если мы все равно не успеем вовремя? Ну что, мы уже там? Цикл начался заново. Его мать не выражала недовольства. В конце концов, это позволяло ему не задавать ей слишком много вопросов о ней самой. Они вернулись на остров незадолго до того, как солнце начало садиться. Как только они сошли на берег, он поспешил к докам и догнал Спидвагона, наблюдавшего за своими работниками, которые загружали его лодку — ту самую, которую Джозеф украл много месяцев назад. — Дядя! — задыхаясь, воскликнул он, отчаянно указывая в ту сторону, откуда пришел. — Ты знал, что она моя мать, и ничего не сказал, какого хрена? По лицу Спидвагона пробежала темная тень. — Прости, ДжоДжо, — сказал он. — Она... не хотела, чтобы ты знал. И твоя бабушка тоже. Было бы опасно, узнай власти, что твоя мать жива. — Но зачем было скрывать это от меня? Моего собственного отца убили. Я бы... я бы рано или поздно узнал. Тебе не обязательно было говорить мне, где она… — Она не хотела, чтобы ты узнал правду об этом мире, — произнес Спидвагон. — Маски, Люди из колонн, вампиры, зомби, Хамон. Все это не принесло бы тебе ничего хорошего. «Опять та же шарманка, — раздраженно подумал он. — Они всегда говорят одно и то же». — Я бы все равно оказался бы здесь, — возразил он. — Так в чем смысл? Спидвагон тяжело вздохнул. — Хоть она не показывает этого, но она сильно переживает за тебя. Неужели? — Она была своенравным, импульсивным ребенком и до сих пор иногда ведет себя безрассудно. Ты так похож на нее. — Лиза Лиза и безрассудство? — Джозеф фыркнул от смеха. — Да, — произнес Спидвагон. Похоже, он не шутил. — Лиза Лиза? — Да. — Та самая Лиза Лиза? Спидвагон кивнул. — Та высокая, — он поднял руку чуть выше подбородка. — С длинными волосами, в темных очках, которая надевает на собственных детей пыточные маски? — Да, это та самая Лиза Лиза, о которой мы говорим. Она не рассказывала о твоем отце? — спросил Спидвагон, нахмурив брови. Джозеф склонил голову набок. — Ну... рассказывала. Зная ее, она, видимо, подошла к тому зомби, пожала ему руку и сказала: «Здравствуйте, меня зовут Элизабет Джостар, вы убили моего мужа, приготовьтесь умереть», а дальше — дело техники. — Все было не так, — возразил Спидвагон, и Джозеф сделал мысленную пометку спросить его об этом позже. Истории Спидвагона были гораздо более захватывающими, чем у Лизы Лизы. Он всегда вставлял в них свои пять копеек. — Но я понимаю, почему ты так думаешь. Ты знаешь ее всего несколько месяцев и видел только с этой стороны. — Ты уверен, что ее не подменили после родов или что-то в этом роде? — Люди могут меняться. — Расскажешь мне... — начал он, и в его голове вспыхнула лампочка, — какие-нибудь ее постыдные истории? Она когда-нибудь ела кузнечиков на спор и выплевывала их на ковер? — Я не собираюсь рассказывать, — строго ответил Спидвагон. — Это нечестно. Ты всем разбалтываешь мои истории! — он вскипел от негодования, упрямо удерживая в голове образ миниатюрной версии ледяной Лизы Лизы, которая с аппетитом уплетает садовых насекомых. Его дядя усмехнулся. — Ты можешь спросить ее сам. — Она не признается мне. Она все это время скрывала от меня свою сущность. И может скрывать дальше, — угрюмо пробубнил он. — Ты будешь удивлен. — Я хочу знать, кто она, — упрямо произнес он. — Просто... просто расскажи мне о ней что-нибудь. Что-нибудь, что докажет, что она... человек. — ДжоДжо… — начал Спидвагон. — Что угодно. Все, что покажет, что она заботится о чем-то, кроме тренировок, дисциплины и своего Камня. Она говорит, что любила моего отца, но я его совсем не знаю. — Она любит тебя, — произнес он. — Я не знаю. Я просто не знаю. Джозеф упрямо избегал его взгляда. — Она велела мне позаботиться о тебе. Если бы ты знал, как ей трудно просить о помощи, ты бы понял, что значит для нее это слово, — видя, что Джозеф все еще не убежден, он печально улыбнулся и положил руку ему на плечо. — Она заботилась и продолжает заботиться о тебе, даже если не показывает этого. Я понимаю, если тебе трудно в это поверить. Джозеф кивнул, не сводя глаз со своих ботинок. — Это была трудная ситуация, и мы все приняли наилучшие, как нам казалось, решения. Мы, может, и твои опекуны, но мы тоже всего лишь люди. Иногда мы совершаем ошибки. Он прищурился. — Ты солгал, что возвращаешься в Америку, — выпалил он. — Ты вернулся в Италию сразу после, да? Спидвагон вздрогнул, будто почувствовав себя виноватым. — Да. На случай, если понадоблюсь. — Дядя, ты... — Джозеф покачал головой. — Я не хочу с тобой ссориться. Но ты не можешь продолжать мне лгать. Ты можешь сказать мне правду. Я уже взрослый. — Так и есть, — начал он. — Но ты всегда будешь… — Это не так, — он поднял взгляд на Спидвагона. — Я больше не ребенок. Спидвагон встретился с ним взглядом. Через несколько мгновений он устало кивнул. — Да. Да, ты прав. Ты больше не ребенок. Мы не должны так относиться к тебе. Прости, что я тебе лгал. — Вот это уже больше похоже на правду, — пробубнил он, нахмурившись. — Кстати, мне нужно тебе кое-что сказать. Но прежде чем я это сделаю, пообещай, что не расстроишься. Спидвагон не совсем сдержал свое обещание, но в целом он сохранял спокойствие, пока Джозеф шевелил своими металлическими пальцами и объяснял, что сотрудники его фонда отлично поработали над протезом и он понемногу привыкает к нему, а фантомные боли уже не так сильно его беспокоили. — ДжоДжо, — произнес он. — В следующий раз дай мне знать, если случится что-то подобное. — Я не хотел, чтобы ты волновался, — пробормотал он. — Я волновался о тебе всю твою жизнь. Почему я должен перестать это делать сейчас? — он печально улыбнулся. — Может, ты и не ребенок, но ты все равно очень дорог мне. — Я знаю, — признался он, потоптавшись на месте. Эта сентиментальность действовала ему на нервы, и у него немного щипало глаза. — Ты дорог всем нам, — сказал он. — Мы будем защищать тебя, пока можем. — Но больше никакой лжи, — потребовал он, с трудом проглотив ком в горле. — Больше никакой лжи. Обещаю. Они прижались друг к другу в объятиях, и Джозеф не постеснялся признать, что немного поплакал в плечо дяди — и тот сделал то же самое. Ни один из них не умел держать злость друг на друга. Он отпустил Спидвагона, когда они оба перестали плакать. — Не говори бабуле об этом, — попросил он, вытирая щеки. — Расскажи ей о всех великих вещах, которые я сделал. И передай ей, чтобы она не волновалась. Думаю, она немного запуталась из-за моего последнего письма. Я случайно отправил копию, которую написал левой рукой для практики. Некоторые слова выглядели немного забавно. Спидвагон усмехнулся. — Хорошо, — он оглянулся, когда боцман подал сигнал, что лодка готова. — Что ж. Кажется, мне пора. Скоро увидимся. Телохранители помогли ему подняться на палубу. Джозеф мог поклясться, что видел, как один из них смахнул слезу. — Счастливого пути, дядя! — крикнул он со слезами на глазах, энергично махая рукой удаляющемуся судну. — Больше не попадай в неприятности, — строго наказал он, перекрикивая шум мотора. Джозеф ухмыльнулся сквозь морские брызги. — Ничего не обещаю!
