Мелкий

Противник открывается всего на мгновение. Практически непробиваемый до сих пор, он слишком дерзко сближается с Чонгуком, и его подбородок оказывается в досягаемости вытянутой руки. Рывок вперёд, прямой в челюсть, попытка запоздалого блока — и один из фаворитов сегодняшних боёв звучно грохается спиной на пол арены. Не давая ему очухаться и подняться, Чонгук прыгает ему на грудь. Его колено утыкается в шею противника, и тот тщетно цепляется за его ногу, пытаясь вывернуться. Трибуны вокруг ревут и ухают, глядя, как парень бьётся, как выброшенная на берег рыба, но так и не может из своего положения сбросить восьмидесятикилограммового Чона. Зло сверкнув налившимися кровью глазами и брызнув слюной, он лупит ладонью по полу, признавая поражение. — Эх, Минсок-щи, а ведь были все шансы, — оглашает на весь зал со своего неизменного высокого пьедестала Бэй Фухуа, — Кажется, наш молодой выскочка крепко схватил удачу за яйца! Чонгук поднимается на ноги и сразу отходит на почтительное расстояние. Часто бойцы даже после официально признанного поражения могли сгоряча кинуться на противника, чтобы свести счёты не в честном бою, а просто получить личную сатисфакцию. Но Минсок, щуплый, но жилистый и крайне вёрткий спортсмен, в загашнике которого значилось аж две олимпийские медали по дзюдо, не дал себе потерять голову. Лишь бросил в сторону Чонгука многозначительный взгляд и утёр окровавленный рот, прежде чем уйти с арены. Чонгук последовал за ним. В холле, где другие бойцы ожидали своей очереди, он тяжело опускается на скамью. Похоже, ему и правда сопутствовала сегодня исключительно удача. Спина разболелась пуще прежнего и хрустела в пояснице, а впереди был ещё финал с одним из тех, кто одержит победу сейчас. Чон слышит дробящийся эхом голос Фухуа, слышит рёв толпы, но не вслушивается. Он просто откидывается на стену и ждёт, когда боль хоть немного поутихнет и стечёт вниз. Главный бой ему пришлось выдержать не на арене, а дома. Тэхён, узнав, что Чонгук снова собирается драться за крупный денежный выигрыш, начал натурально сходить с ума. Он вцепился в него руками и ногами, умоляя бросить эту затею. Никакие увещевания о том, что им обоим нужны эти деньги и что всё будет в порядке, не возымели на него никакого эффекта. — Да что с тобой такое? — недоумевал Чонгук, — Встань немедленно! Тэхён, упавший перед ним на колени, цеплялся за его штаны и мотал головой. — Не ходи, пожалуйста, ради всего святого, — скулил он, — У меня плохое предчувствие! — Хён! — Пожалуйста, Чонгук! Не надо! Не в силах поднять его с пола, Чонгук сам присел перед ним и схватил за голову обеими руками. — Так, а ну отставить истерику! — прикрикнул он, — Всё будет хорошо, хён! Ты что, уже не веришь мне? Губы Тэхёна прыгали. Он хаотично трогал донсэна за лицо, шею и плечи. — Я боюсь... — залепетал он. — Чего боишься? Что я проиграю? Ну и что с того? Проиграю — попробую ещё раз! Не убьют же они меня, в самом деле? На моей памяти оттуда ещё никого вперёд ногами не вынесли! — А на моей — вынесли. Чонгук нахмурился. — Ты о чём, хён? Ким судорожно вздохнул, загоняя истерику вглубь. — Я на этих боях присутствовал задолго до того, как там объявился ты, — сказал он, — И я помню как минимум один такой случай, когда бойцу раскроили череп. Тэхён обнял Чонгука за шею и горячо зашептал: — Пусть Фухуа я и надоел, и он был рад от меня избавиться, но... Но ты забрал меня на глазах у всех. Ты его унизил этим. Я уверен, что он тебе этого не простил. Поэтому... Не ходи туда. Не ходи туда больше никогда. Слова Тэхёна поселили тревогу в сердце Чона, но он не дал ни единой мышце на своём лице дрогнуть, чтобы не выказать ни малейшего страха. Немалых трудов и криков ему стоило вывернуться из рук Кима и поставить его перед фактом, что он осуществит то, что задумал. Он привёз его к хёнам и сдал в руки Чимина, а сам поехал в клуб, пока внутри всё переворачивалось от диких воплей Тэхёна, бросившегося за его машиной. Чонгук соврал бы, если бы сказал, что ему совсем не было страшно. В словах Тэхёна были резон и понимание того, как устроена изнанка этого мира. Но этот выигрыш был ему необходим, чтобы раз и навсегда оставить прошлую жизнь за спиной. Даже хорошо, что Ким указал ему на возможность того, что Фухуа может захотеть свести счёты. Теперь он будет осторожнее в сотню раз. Месилово за шторой, судя по звукам, происходило нешуточное. Рёв толпы с восторженного сменялся поражённым и даже испуганным уже раз десять. Чонгук прохрустывает суставы в пальцах и поправляет бинты на руках. Все его мысли там, в доме друзей, где он оставил Тэхёна. Как он там? Уже успокоился? Наверняка Чимин приведёт его в чувство со своими-то алкогольными талантами. Субтильный на вид парень мог перепить, кажется, даже верблюда. Зато когда Чонгук вернётся, у Тэхёна больше не будет поводов так переживать и кричать до сорванных связок. Эта мысль действовала на Чона похлеще любого допинга. Из размышлений его вырывает пронзительный женский визг, раздавшийся со стороны арены. Гомон толпы нарастал, как штормовая волна. Мимо Чонгука с гулкими топотом пронеслись санитары с носилками. Чон поднимается со своего места и устремляется за ними. Отодвинув штору, он видит, как по арене разливается пугающе густая тёмная лужа. Санитары возятся над лежащим навзничь мужчиной. Одна его рука была вывернута в неестественном положении, а что произошло с лицом, вообще невозможно было разобрать из-за сплошной кровавой маски. Таща за собой носилки, санитары вляпываются в лужу и оставляют после себя красные отпечатки подошв, унося бессознательного бойца за кулисы. Они проскальзывают мимо Чонгука, и тому открывается картинка из сплошного месива, которое когда-то было лицом. Оглянувшись на арену, он видит, как по ней с победным рёвом скачет сам "художник". Приземистый мужик с широким шрамом на лысой и круглой, как мяч, голове, с торсом, до самой шеи забитом тату в стиле якудза, которого плющило от выброса адреналина, молотил кулаками воздух и вскидывал их в победном жесте. Часть толпы поддерживала его, бросаясь на решётку и ударяя себя кулаками в грудь, а часть закрывала руками рты и пучила глаза на размазанную по арене кровь. Её было много. Очень много. И Чонгук понимает, что Тэхён был прав. Но отступать ему уже некуда. Вместо страха в мозгу всплывает картинка из-под моста. Вдруг чудится запах речной воды и тины, а губы и щёки начинают гореть от исступлённых поцелуев под скупым светом фонарей. Тогда Чонгук поклялся, что отныне будет рядом всегда. И он будет. Просто потому, что должен. Потому что обещал. Ему нет жизни без Тэхёна. Но что будет делать Тэхён, если не станет его? Кто его защитит от этого мира? И как только звучит гонг, Чонгук делает шаг на арену. Ему оставалось последнее препятствие на пути к новой жизни. А эта, в которой эти подпольные бои, мрак, грязь и кровь — пропади она пропадом. Кровь к следующему раунду уже успели убрать. Якудза меряет шагами бетонный колодец, играя мышцами и пугая впечатлительных зрителей зверской рожей. Дракон на его груди скалится многочисленными клыками. При виде Чонгука боец смеряет его надменным взглядом и демонстративно фыркает. — Мальчишка, — плюётся он под сдержанные смешки публики вокруг. Смешки звучат довольно нервно. Фухуа привычно скалит зубы и берёт в руку микрофон. Чонгук ловит на себе его взгляд — холодный и не предвещающий ничего хорошего. Но это ничего. Странно, если бы он был тёплым и участливым. И всё же под ложечкой неприятно сосёт из-за поселившегося там страха, что Фухуа не захочет терпеть выскочку, который однажды пренебрёг его щедрым предложением, а более того — так нагло и хамски отнял одну из игрушек. — Ну что ж, дамы и господа, — раздаётся его усиленный электроникой голос, — Вот и настал момент истины. Сейчас мы все с вами и узнаем, что значит больше для каждого бойца на этой арене — удача или мастерство. Кто выступит в роли маляра, а кто — в роли кисточки с красной краской. Три... Два... Гонг!

Hidden Citizens - Warrior (Stand Up) feat Rayelle

Бронзовый диск разражается раскатистым звоном, прокатившимся по ушам и нервам. Якудза нарочито хрустит шеей и шагает вдоль кромки арены у самой сетки, подражая крадущемуся тигру. Вопреки его ожиданиям, Чонгук, выбрав себе удобную позицию, не отходит, подчиняясь навязанному танцу, и боец вынужденно поворачивает в другую сторону, делая вид, что так и задумано. На его лице отпечатывается лёгкий след досады, но он быстро берёт себя в руки. Следовало бы последить за его боем с предыдущим противником, чтобы понять, что он вообще из себя представляет. Но Чон просчитался с самого начала, а потому избрал универсальную для всех своих боёв тактику — мелкими подначками вывести оппонента из равновесия, дождаться, пока он допустит ошибку и раскроется, и уже тогда добить его несколькими точными ударами. Даже толпа непривычно притихла, следя за перемещениями лысого борца. Тот, усиливая эффект, с заметным акцентом выкрикивает в сторону Чонгука: — Ну что ты там замер, как суслик? Ноги от страха отнялись? Иди и сражайся, как мужчина! Чон хмыкает. — Тебе надо — ты и иди. Его внешняя флегматичность всегда довольно быстро доводила противников до белого каления. Они-то привыкли рыть копытами землю и выпускать пар из ноздрей, а тут какой-то нахал со скучающим видом позволяет себе бесстрастный вид и не ведётся на грубые провокации. А затем искра, буря — и каждый из них оказывался на полу, не успев понять, как это произошло. — Парень, — вскидывает подбородок якудза, — Ты не за пивом в магазин вышел. Или дерись, как взрослый мальчик, или иди к мамочке, чтобы она подтёрла тебе задницу! Чонгук только фыркает в ответ на этот очевидный подкол и едва не пропускает момент, когда ему в солнечное сплетение из вертушки летит пятка лысого. Он сблизился с ним за какие-то доли секунды несколькими кручёными движениями, и Чон насилу уворачивается от удара, который должен был сложить его пополам. Отскочив от якудза на противоположную сторону арены, он крепче становится на ноги и поднимает забинтованные кулаки. — Наконец-то зашевелился, — заносчиво бросает в его сторону противник, — А то я уж подумал, что мне придётся раздавить тебя за одну секунду, как сонную муху. Чонгук успевает бросить лишь мимолётный взгляд в сторону главной трибуны, чтобы заметить, как сосредоточенно следит за боем Фухуа. Обычно его "судейство" происходило на расслабоне, под шуточки и бухло... Но сейчас он подобрался всем телом на своём кресле и чуть выдвинулся корпусом вперёд. Даже ни одной девицы себе на колени не посадил. А потом Чонгуку становится не до того, чтобы глазеть по сторонам. С диким воплем лысый боец бросается на молодого выскочку. В его технике смешались приёмы из самых разных единоборств. Едва Чон уходит от маваши-гэри, как в кадык летит сун сонкут тульги. От хай-киков Чонгука он уворачивается, ловко подныривая под ногу и стремясь ответить, лупанув во внутреннюю сторону бедра или по колену, что должно было бы подломить ноги и уронить его на пол. И если Чонгук дрался абсолютно молча, то его противник не скупился на зычные вопли, бившие по барабанным перепонкам. Чонгук группируется, не давая якудзе шанса подсечь его и подмять под себя. Прямой удар лысого приходится в сложенные вместе руки, и в следующую секунду он старается под них поднырнуть, чтобы поразить Чона ударом под дых, но тот успевает заблокировать и этот удар, и затем наконец-то первый его хай-кик прилетает в лысую голову с отчётливым шлепком. Толпа вокруг охает и улюлюкает. Якудза, в отличие от того же Колосса, не делает из пропущенного удара трагедии, а хладнокровно бьёт по лодыжке опорной ноги Чона. Парень едва не падает, толкаясь коленом в пол, но тут же подскакивает и отходит на безопасное расстояние, чтобы успеть перегруппироваться. А дальше для Чонгука всё смешивается. Мешаются удары и блоки, мешаются чаги и кики, мешаются цветные пятна вокруг, в которые сливаются и атакующий его противник, и зрители вокруг. Чон едва успевает отбиваться и уворачиваться, не давая себе слишком задумываться над тем, что делает. Он лишь следит за дыханием, позволяя телу реагировать интуитивно, ибо лысый убийца не даёт ни секунды на раздумья. Удар локтем впечатывается в скулу. Уходя под корпус, Чонгук успевает ударить в живот. Выиграв чуток форы, он наотмашь бьёт противника по лицу, заставляя его мотнуться в сторону. Пока якудза дезориентирован, Чон решает, что пришло время для его любимой комбинации из обманного лоу-кика с переходом в хай. Но когда его нога врезается в шею лысого, тот внезапно ловит его ступню. Мгновение — и Чонгука мощно швыряют об пол. Он приземляется на руку, больно ударяясь плечом и головой. Из груди выбивает весь дух. Пока Чон пытается хоть немного отползти, ведомый лишь рефлексами, якудза наваливается на него всей тушей. Локтем он перехватывает парня за шею и резко дёргает на себя в удушающем приёме. Позвонки хрустят по всей длине позвоночника. Чонгук судорожно хватается за душащую его руку. — Я раскрою тебе башку, мелкий засранец, — шипит ему в ухо якудза. Чонгук перебирает ногами, пытаясь найти опору. Воздух в лёгких стремительно заканчивается, а сами они никак не могут раскрыться. Голова идёт кругом, а к горлу подступает паника. Он не может, не может... Он не должен закончить так... Только не сейчас... Только... Не... Нечем дышать... — Чонгу-у-ук! Чон распахивает глаза, ища источник истошного вопля, перекрывшего весь галдёж толпы вокруг. Он выгибается, стремясь ослабить давление сдавливающей его лапищи, скашивает глаза... И находит. Зевс всемогущий, как он тут оказался? Перекошенное в отчаянии лицо Тэхёна вспыхивает в копошащейся серой массе, будто подсвеченное откуда-то сверху. Он пытается прорваться на арену, наступая людям на ноги и перебирая руками по железной сетке, но у выхода его тут же ловит охрана из людей Фухуа. Тэхён извивается в руках одного из амбалов и кричит, кричит, кричит... А Чонгук понимает, что не может проиграть. Только не сейчас. Подогнув колени, он перестаёт бороться и буквально роняет себя на арену. Якудза невольно клонится за ним, не в силах удержать на весу — всё-таки Чон совсем не пушинка. Лысый заваливается всем весом на спину Чонгука. Тот закидывает руки назад, впивается ногтями в кожу на татуированной спине и тянет противника вперёд, одновременно выталкивая ногами собственный корпус. Якудза кувыркается через его голову и с грохотом валится на спину. В последний момент он цепляется рукой за узел на затылке Чонгука и тянет его голову за собой. Чон дёргается назад. Он буквально слышит, как трещит кожа на его голове. Лысый цепляется крепче, стремясь снять ему скальп, но его подводит резинка. Она соскальзывает с узла и оставляет противника с прядью его волос, а сам Чон наконец-то выныривает головой вверх. Якудза взбрыкивает и издаёт рёв подстреленного медведя, стремясь сбросить с себя молодого бойца. Ему удаётся немного приподняться, но Чонгук тут же валит его обратно. Скрутив ему руки, он коленом одной ноги давит ему в кадык, а другой держит равновесие, упираясь ею в пол. Чон дрожит всем телом, будто под ним не человек, а разъярённый бык. Пот градом катится по вискам и лицу. Лысый рычит что-то и загребает ногами, не находя опоры. Он взбрыкивает раз за разом, пытаясь сбросить своего седока. Силы покидают Чонгука. Он не слышит ничего вокруг, не видит ничего вокруг. Всё его сознание сужается до одной точки — не дать подняться лысому убийце на ноги. Крупная дрожь бьёт его руки и ноги. Молчавший весь бой до этого, молчавший все бои, выигранные им на этой залитой кровью арене, Чонгук не выдерживает. Он надсадно орёт, выбрасывая напряжение со всего тела и вкладывая его в этот крик. В нём сливаются отчаяние, злость и не до конца осознанный ужас от того, что он за малым не потерял всё, ради чего жил последние семь лет. Этот крик помогает ему довести задуманное до конца. Его противник не сдаётся — сдаётся его тело. Лишь когда лицо лысого начинает синеть от нехватки воздуха, он обмякает в глубоком обмороке. И лишь тогда Чонгук сползает с него на бетонный пол. Крики толпы вокруг сливаются и доносятся будто сквозь толстую пуховую подушку. Всё тело пульсирует и горит от прилива адреналина. Где-то под волосами набухает шишка, на месте вырванной пряди немного саднит. Несмотря на ставшие от пережитого ватными колени, Чонгук поднимается на ноги. Зрительская масса вокруг беснуется и трясёт решётку, а он смотрит только в лицо Фухуа. Обычно сдержанный и ироничный, тот не может скрыть своего разочарования. Желваки ходят под кожей, а ноздри раздуваются от сдерживаемого гнева. Хотел наказать выскочку, но его удача оказалась более сильна и живуча, чем вызванный из Японии убийца, размазавший предыдущего противника по арене, как масло по бутерброду. Чонгук оглядывается в сторону входа. Взгляд Тэхёна из-за широких плеч охранников сталкивается с его. Его лицо белое, как мел, но на нём выражение такого вселенского облегчения, что Чонгук как никогда ярко понимает, что всё было не зря. Потерпи ещё немного, хён. Твой мелкий Гук-и исправит то, что не успел предотвратить. Он подарит тебе лучшую жизнь.

***

— Поклянись, что больше не будешь так делать. Чонгук усмехается, чувствуя, как по загривку течёт щекотная ледяная струйка. — Как? На мизинчиках? — спрашивает он. — А хоть бы и на мизинчиках. Чон с улыбкой поднимает руку и слегка отводит её назад, отставляя палец. Тэхён зацепляет его своим. — Торжественно клянусь, что участвую в подпольных боях в последний раз в своей грешной жизни. Да провалиться мне на месте, если это не так. Ким за его спиной лишь устало вздыхает. — Ты вот всё смеёшься, — бормочет он, — А я, как увидел, как тебя душит этот тип, чуть богу душу не отдал. Чонгук притягивает его ладонь к лицу и касается губами пальцев. — Если бы Чимин хоть раз сделал так, как его просят, тебе бы вообще не пришлось это видеть. После боя Чонгук встретил за поворотом Чимина, который и привёз Тэхёна к клубу, и наехал на него по полной программе. — Да иди ты нахрен! — отбрыкивался тот, — А что ещё мне было с ним делать? Он два часа в истерике бился! — Так напоил бы его! Мне ли тебя этому учить? — Да не хотел он пить! Что мне ему, насильно в глотку заливать? — Но не везти же к клубу! — Он вообще собирался пешком идти! — Тогда запер бы его где-нибудь! — Ага, попробуй сначала затолкай его! Тебе-то, может, это и под силу, но и меня, и Юнги он снёс бы, как бульдозер! Их вопли прекратил сам Тэхён, вклинившийся между ними и уверивший, что ответственность тут только на нём. Увидев его блестящие влажные глаза, Чонгук вмиг растерял весь запал, а ссора сама собой сошла на нет. Чимин деликатно отошёл в сторону, пока они миловались у машины, и нарочито рассматривал расклеенные на деревянном заборе объявления, усиленно делая вид, что резко оглох и не слышит, о чём перешёптываются Чонгук и Тэхён. На прощание Чон повинился перед хёном, что погорячился. Пак выслушал его, скрестив руки на груди и постукивая каблуком туфли о брусчатку, но не стал строить из себя обиженную барышню. Только посоветовал впредь выплёскивать свою дурь не на арене, меся кулаками других потных мужиков, а более жизнеутверждающими и приятными способами. На недоумение Чонгука он поднял бровь и выразительно толкнул щёку языком изнутри. Рассмеявшись на реакцию младшего, он хлопнул его по плечу, запрыгнул в свою тачку и скрылся в ночи. И вот теперь они сидят в съёмной квартире Чонгука. Тэхён прикладывает пакет со льдом к шишке под волосами, а Чонгук рассматривает оставшиеся на руках ссадины, которые хён промокнул йодом. Его ещё слегка потряхивало, но больше от пережитого стресса. Мышцы в руках немного ныли от перенапряжения. Фухуа снова пришлось поддержать свою репутацию самого принципиального барыги в мире. Выигрыш он Чонгуку отдал, но по его глазам ясно читалось, но везёт молодому выскочке под крышей его заведения в последний раз. Тэхён снова вздыхает и прикладывается лбом к его плечу. Его дыхание щекотно скользит по обнажённой, распаренной после горячего душа коже. — Мне стыдно, что я потрепал нервы твоим друзьям, — говорит он, — Но я там едва с ума не сошёл. И знал же, что ничем тебе там не помогу... Но сидеть сложа руки было страшнее. Я такого себе навоображать успел... Чонгук склоняет голову набок, прислоняясь ухом к виску Тэхёна. — Хён... — нежно тянет он, — Хотел бы сказать, что того нелепого пацана, которого ты помнишь, больше нет, но ты и не помнишь. За все эти годы... — Я помню. Чонгук осекается. Ударенная голова соображает чуть медленнее, чем обычно, и требуется без малого минута, чтобы он нарушил тишину комнаты вопросом: — Что ты сказал? Тэхён убирает пакет от его затылка и кладёт его рядом. Руками он обвивает шею донсэна и скрещивает их на его груди. — Я вспомнил тебя, малыш Гук-и. Он прислоняется носом к виску замершего Чонгука и шепчет: — Я помню, какой ты был маленькой занозой. Как ты вечно лез в драку вперёд меня и получал по голове. Ты никогда не признавался в том, что боишься за меня, несмотря на то, что это я — твой хён. Только огрызался и морщил свои бровки. И прятал от меня глаза. Потому что знал, что я вижу тебя насквозь. В груди Чонгука становится горячо и тесно. Он накрывает обнимающие его руки хёна. — Когда?.. — тихо спрашивает он, будто боится спугнуть эту хрупкую дрожащую атмосферу, воцарившуюся в комнате. Ким касается губами его виска. — Пока сходил с ума у Чимина и Юнги. На меня так внезапно накатило... Будто заслонку открыли. Всё хлынуло разом... И встало на свои места. Чонгук оборачивается на него. — Иди ко мне, хён. Усадив Тэхёна к себе на колени, он обхватывает руками его лицо, заглядывая в глаза снизу вверх. — Что ещё ты вспомнил? — спрашивает он, проседая голосом от захлестнувшего его восторга. Тэхён накрывает его руки своими поверх. — Тебе двадцать семь лет. Ты младше меня на полтора года. Тебя очень трудно разбудить. Я никогда не давал тебе пить пиво и разрешал только банановое молоко, а ты за это лупил меня своей сумкой и получал подзатыльника. Не любишь, когда тебя треплют за щёки и снимают без разрешения. Часто просил помочь тебе с физикой. Был первым на соревнованиях по бегу среди старших классов. Обещал мне навалять, когда придёшь из армии. Любишь осень. Всегда говорил, что мне идут длинные пальто и в них я выгляжу, как художник-импрессионист. Тебе нравится моя родинка на носу. И ты признался мне в любви под тем мостом. А я стоял как дурак и не знал, что мне делать с твоим признанием. С губ Чонгука срывается дрожащий выдох. — Хён... Он притягивает его к себе. Они соприкасаются лбами. Их дыхание сталкивается и перемешивается. — Боже, хён... — стонет Чонгук, наглаживая спину льнущего к нему Кима, — Если бы ты только знал, как я искал тебя все эти годы... Как я ждал... — Я тоже тебя люблю, малыш Гук-и. Тихая фраза буквально валит Чонгука на обе лопатки. Никакому, даже самому прокачанному убийце, специально подосланным, чтобы свернуть ему шею, не сравниться с тем, как могут поставить его на колени одни только правильные слова любимого хёна. Чонгук оттягивает воротник футболки и целует хрупкие плечи. Хрупкие, но успевшие вынести на себе так много... На него накатывает такое воодушевление, что хочется смеяться и плакать одновременно. Тэхён ерошит его волосы и подставляется под эти жаркие касания. — Хён... — как помешанный, шепчет Чонгук, выписывая мокрые узоры на горячей коже своими губами, — Мой... Никому тебя не отдам... Хён-и... Тэхён кладёт ладони на его щёки и поднимает голову на себя, глотая лихорадочный шёпот своим ртом. Луна за окном высовывает голубоватый край из-за тяжёлой чёрной тучи и прокладывает дорожку по полу, соперничая с тусклым жёлтым светом бра над диваном. Тишину комнаты нарушают разве что шелест листьев за окном да звуки соединяющихся мокрых губ. Весь мир, весь огромный мир вокруг мгновенно сужается до одной точки, в которой есть только эта крошечная комната и пылающее тело хёна, так хорошо вкладывающееся в руки Чонгука, будто здесь ему самое место. Они — как скрипка и футляр. Между ними почти не остаётся воздуха — всё съедается алчными голодными поцелуями. В движениях и порывах Тэхёна как никогда ярко чувствуется, что в нём не осталось сомнения и неясности. Ему удалось собрать те крохи своей личности, что растерялись на дороге к неминуемому спасению. Чонгук исступлённо зацеловывает всё, до чего может дотянуться. Оттянув в сторону волосы хёна, он нашаривает губами ещё один небольшой шрамик за ухом. Это уже не следы насилия. Это — отпечаток их беспокойного отрочества. Чон вспоминает, как они лазили по густому лесу в поисках неуловимой земляники. Тэхён зацепил острую ветку, но лишь отмахнулся от неё, ничего не заметив. Только когда они выбрались на поляну, Чонгук удивлённо указал ему на бурое пятно на его светлой футболке. От этого напоминания сердце щемит ещё сильнее. Чонгук опрокидывает Тэхёна на диван и укладывается сверху, не прекращая нежить и ласкать исстрадавшееся тело хёна в руках. Стремясь прикоснуться к смуглой коже, он закатывает футболку до самого подбородка и стягивает её с головы, разлохмачивая и так торчащие в разные стороны волосы. Ему открываются большие уши хёна. Когда-то давно он сам дразнил его слонёнком Дамбо и подкалывал, что при большом желании Ким может на них планировать со скалы, за что обычно получал пинок, но не терял боевого задора. Он сам когда-то проколол ему мочку. Толстой иглой, с помощью кубика льда и собственного энтузиазма. Тэхёну потом попало от матери, но он всё равно отстоял своё право носить серёжку. Крошечное серебряное колечко — Чонгук помнит как сейчас... Теперь уши хёна больше не украшало ничего, но не до конца заросший прокол стал ещё одной ниточкой, соединяющей их с беззаботным прошлым, в котором самая большая проблема — нагоняй от мамы. Чонгук чертит губами по выпирающим ключицам, дурея от того, что может целовать хёна вот так. Это уже не невинное касание губ под мостом. Чон лижет, целует и прихватывает губами нежную кожу, поглаживая изгибающуюся спину, и ему хочется почти буквально сожрать своего хёна. Это нестерпимое чувство, когда любимый человек так близко, что ближе уже некуда, но надо прижать его ещё сильнее, вдавить в себя, чтобы показать, насколько он нужен и важен... Показать, насколько невозможно горько жить без него рядом. Тэхён отвечает ему с не меньшим жаром. Он подставляется и сладко вздыхает от исступлённых ласк, впивается короткими ногтями в чернильные узоры, покрывающие всю правую руку донсэна, и прижимает его голову к себе за затылок, стараясь не задевать ударенное место. — Гук-и... — зовёт он вполголоса, — Может, тебе бы лучше сейчас полежать? Тебе крепко досталось... Чонгук подтягивается вверх на руках и оставляет тёплый поцелуй на щеке. — Эх, хён, — вздыхает он, загребая пятернёй густые локоны Кима, — Что мне эта несчастная шишка? Если бы я падал в кровать после каждой такой шишки, я бы и не дожил до момента, когда снова увидел тебя. Конец фразы тонет в глубоком поцелуе, в котором переплетаются их языки. Тэхён закидывает на него ногу, притискивая к себе плотнее. Чонгук даже захлёбывается в момент, когда он чувствует, как тело хёна отзывается на его ласки. Ким подаётся бёдрами вверх. Его длинные ловкие пальцы нахально ныряют за резинку домашних штанов и сжимают крепкую ягодицу. Чон стонет ему в рот и с мокрым чмоком разрывает поцелуй. — Помнишь, — шепчет он и целует снова, коротко и звучно, — Как ты говорил, что не можешь представить нас с тобой в постели? Тэхён толкается бёдрами резче и бесцеремонно трётся о Чонгука, жарко вздыхая через приоткрытый рот. — Но ты-то представлял. Чонгук снова стонет, кусая губы в попытке сдержаться, а Тэхён подаётся головой навстречу, прислоняясь лбом ко лбу донсэна. — Ты представлял себя... Сверху? В ведущей роли? Чон подхватывает хёна под талию и двигает бёдрами навстречу. От паха вниз и вверх прокатываются короткие горячие волны. — Я... — он осекается, чтобы сглотнуть набежавшую слюну, — Я и не знал тогда толком. Просто хотел тебя до безумия. Ответь ты мне тогда взаимностью, я бы, наверное, и поплыл... Тэхён облизывает пылающие зацелованные губы и кладёт руки на плечи Чонгука. — Но теперь-то ты знаешь, — хрипит он, прижимая колени к бокам донсэна, — Ты стал... Стал совсем взрослым... Мой малыш Гук-и... Чонгук склоняется над хёном так, что они почти соприкасаются носами. — Ты... Ты хочешь, хён? Тэхён делает ещё один толчок бёдрами. — Неужели не заметно? — выстанывает он. Чонгук качает головой и оглаживает ладонью его раскрасневшуюся щёку. — Я не хочу, чтобы получилось так, как когда я впервые привёз тебя в эту конуру, — говорит он. Эти пустые выпитые глаза, механические движения и отсутствие даже намёка на всякое желание... Такое забыть трудно. Но Тэхён накрывает ласкающую его ладонь своей, а языком касается большого пальца. — Как тогда не будет, — уверенно говорит он, — Теперь же я помню, кто ты для меня, мой милый Чонгук-и. Он вбирает в рот большой палец целиком и медленно выпускает его, мокрым и блестящим от слюны. — Я хочу тебя, Гук-и. Даже не сомневайся. И Чонгук тонет окончательно. Давно не невинный, сейчас он будто заново раскрывает себя. Ведь что такое быстрый перепих с незнакомцем в тёмном закутке клуба после возлияния крепким алкоголем по сравнению с той безбрежной нежностью, которая происходит прямо сейчас? В том, как он касается хёна, как обнажает его полностью и обнажается перед ним сам, в том, как они сплетаются между собой руками, ногами, языками — во всём этом сквозит такой концентрированный, не разбавленный ничем чистый восторг, что можно отравиться, и он плескает через край и вырывается наружу через сорванные стоны и вздохи. Когда Тэхён начинает уже откровенно скулить и тянуться к собственному паху, Чонгук понимает, что пора. Быстрыми скользящими поцелуями он спускается вниз, ведя цепочку по груди, впалому животу и лобку. Ноги хёна он закидывает на плечи и, не давая ему сказать ни слова, широко ведёт языком по лежащему на животе отвердевшему члену. — Гук-и... — ахает Тэхён, — Я не совсем это имел в ви... Ах! Его веки дрожат, а ресницы трепещут, когда Чонгук вбирает в рот налившуюся кровью головку. Руками он давит на бёдра, заставляя хёна подтянуть колени к груди, а сам подбирает зубы и сосёт, с каждым кивком двигаясь чуть дальше. — Гук-и... — лихорадочно шепчет Тэхён. Он нашаривает голову донсэна и сжимает в руке его волосы, — Какой же ты бесстыжий, Гук-и... Чонгук заглатывает глубже, помогая себе рукой у основания. Тот раз, когда не узнавший его хён так обречённо опустился перед ним на колени, упорно не шёл из головы, и потому ему ещё сильнее хотелось его обласкать. Показать ему, что он больше не невольник. Что ему не нужно вставать на его сбитые стёртые коленки или раздвигать их по команде, потому что какой-то ублюдок заплатил тем, кто посчитал себя его полноправными хозяевами. Показать, что он любимый и желанный. Заняться с ним любовью, а не трахнуть по прайсу, спустив нужду в живого человека. Но эти времена явно оставили на нём неизгладимый отпечаток. Он сразу взял принимающую роль, даже не предложив иного варианта. Потому что там его не спрашивали. А здесь на него смотрят снизу вверх, с благоговением и трепетом. Но он всё равно отдался, впустив донсэна себе между ног. Мокрые хлюпающие звуки разносятся по всей комнате. Тэхён собрал его волосы на затылке и держался за них, пока Чонгук работал горлом, впуская его в себя, настолько, насколько позволяла сноровка. Он не был уверен, что у него получается так, как надо, но стоны хёна и его вздымающаяся грудь поощряли его продолжать. Свободной рукой он накрывает впалый живот. Тэхён находит её и сжимает в своей ладони переломанные узловатые пальцы. — Чонгук-и... Боже... Чонгук-и... Дико хочется посмотреть сейчас на него. Взглянуть в лицо и увидеть, какой из себя хён, когда ему по-настоящему хорошо. Но Чон только загребает стремительно заканчивающийся в лёгких воздух и сосёт быстрее. Делая рывок, он впускает слишком глубоко и содрогается от спазма. Выпустив изо рта член, он судорожно вдыхает, загоняя назад подступившие слёзы. Слюна вязко стекает на оголённую головку. Продышавшись, Чонгук хочет взять снова, но рука Тэхёна ловит его под подбородок. — Гук-и, стой! Чон поднимает глаза на хёна. — Что-то не так? Было больно? Я поцарапал? Тэхён хнычет. — Да нет же, глупый... Иди сюда. Притянув его к себе, он без сомнений приникает к его губам, не взирая на то, что Чонгук ими делал только что. Свой раздразнённый, пульсирующий от несвершившейся разрядки член он накрывает ладонью, прижимая его к животу. — Резинки, — шепчет Тэхён в губы донсэна, — Скажи, что у тебя они есть... — Есть, — выдыхает тот в ответ, несдержанно хватая губы хёна, — В ванной. А они нам так уж нужны? — Обязательно, — шипит Тэхён и захлёбывается стоном, — Принеси. Пожалуйста, Гук-и, скорее... — Хён, — Чонгук мучительно ломает брови, не в силах оторваться от любимого тела, — Это же ты. Зачем мне... Тэхён печально улыбается, поглаживая его по щеке. — Ты забыл, чем я занимался все эти годы? — с тоской в голосе замечает он, — Спать без защиты со шлюхой — верх беспечности. Без них и сосать-то опасно. — Хён, ты не шлюха. Не говори так... — Не спорь с хёном, мелкий, — выстанывает Тэхён, — Давай обсудим потом, как нам это называть. А сейчас принеси резинки, я тебя прошу! Я больше не могу... Он закусывает губу и зажимает изводящий его член под головкой. Чонгуку приходится подчиниться. Пройдёт время, он обязательно свозит хёна к врачу, чтобы этот вопрос между ними больше не вставал. Но это потом... Он не животное. Он просто хочет своего хёна целиком. Хочет доверять ему, и чтобы он доверял Чонгуку. Хочет стать единственным, чтобы годы в борделе показались тому далёким страшным сном. Возвращаясь из ванной, в комнату Чонгук входит, уже разрывая блистер зубами. Тэхён с готовностью принимает его между собственных разведённых бёдер. Несколько смазанных поцелуев уходит на то, чтобы раскатать презерватив по члену. Ещё пара — чтобы размазать по нему смазку. — Давай, Гук-и... — шепчет на ухо обнимающий его Тэхён. В момент проникновения оба не могут сдержаться от возбуждённых вскриков. Внутри хёна горячо и тесно, и Чонгук на миг замирает, давая им обоим осмыслить эти ощущения. Он опирается на локти по обе стороны от лица Тэхёна. Сейчас они близки, как никогда. Горячечное дыхание из обоих ртов сталкивает и мешается, и становится жарко. И Чонгук может видеть, как трепещут ресницы хёна. Он может видеть, как выглядит хён, когда ему хорошо. Чон делает первый толчок, срывая с растравленных губ судорожный вздох. — Не больно, хён? Ким на миг прикрывает глаза. — Нет, Гук-и. Не больно. Чонгук проводит ладонью по его лбу, убирая лезущие в глаза прядки. — Ты же не будешь мне врать? Тэхён обвивает его шею руками, а ноги скрещивает на пояснице. — Если бы было больно, я бы сказал. Ты же знаешь, что я боюсь боли. Прежде чем толкнуться снова, Чонгук срывает с его губ ещё один поцелуй. А дальше... Дальше всё просто сливается в одно яркое мерцающее пятно. Поначалу Чонгук двигается так плавно и неспешно, как может, и следит за реакцией Тэхёна, готовый прекратить в любую секунду, если вдруг на его лице мелькнула хотя бы тень боли. Но по мере того, как хён ломает брови и запрокидывает голову, даже не пытаясь его оттолкнуть или придержать, терпение и осторожность всё быстрее сходят на нет. Чон толкается сильнее, придерживая Тэхёна за макушку и мажа губами по тёплой щеке. Тот стонет громче и вжимается пятками в поясницу. — Чего ты боишься, малыш? — хрипит он, улыбаясь своей пьяной улыбкой, — Всё, чего ты боялся, уже давно произошло. Не надо осторожничать. — Хён... Чонгук припадает своим открытым ртом ко рту хёна. Они не целуются, а дышат друг в друга, пока младший набирает темп. Чон обвивает Тэхёна руками, и они срастаются в шекспировское двуспинное чудовище. Это не самая удобная поза, но Чонгуку нравилось быть настолько близко к тому, на ком клином сошёлся весь белый свет. Тэхён принимает его в себя, поддаётся его ласкам и издаёт такие сладкие звуки из своего горла, и Чонгук чувствует в этом ту взаимность к его чувствам, которую он вожделел и на которую не надеялся. Теперь его Хён-и полностью его. Без остатка и оговорок. Без утерянных и рассыпанных по дороге кусочков. Его милый и безгранично любимый хён. Они расцепляются только тогда, когда воздуха совсем перестаёт хватать, а голова начинает кружиться. Ошалевший Тэхён вцепляется в его волосы на затылке и пригибает голову к своему плечу. Он и забыл, каково это — мало того, что заниматься сексом по своей воле, так ещё и с любимым человеком. Он успел смириться, что эта роскошь — только для обычных, счастливых и свободных людей, а ему суждено бесславно загнуться прямо в ошейнике и на поводке, который постоянно держала чья-то чужая рука. Его очаровательный донсэн. Его мелкий Гук-и. Искал и ждал его, как верный Хатико. Только Хатико повезло меньше, а Тэхён сейчас, в четырёх тесных стенах, под тусклым светом жёлтой лампочки умирает от того, как упоённо любит его его Гук-и. Милого пухлощёкого зайчонка жизнь превратила в побитого судьбой заматеревшего зверя, и всё потому, что он не терял надежды. Когда память захлестнула Тэхёна, разом обрушив все найденные кусочки, это было словно открытие третьего глаза. Этого было так много, что на миг стало нечем дышать. И когда Тэхён увидел, как его донсэна душит татуированный тип со зверской рожей, эта картинка наложилась на ту, в которой он сам бинтовал своей косынкой вывихнутое запястье после того, как мелкий влетел в драку, когда задирали его хёна. Но на той арене вывихом отделаться было невозможно, и от мысли, что он может потерять того, кого буквально только что нашёл, у Тэхёна чуть не разорвалось сердце. Нынешний Чонгук — уже не тот милый зайчонок с огромными влажными глазами. Теперь этот зверь — хищник, когтистый и клыкастый, перенёсший не один удар судьбы. Но этот зверь прижимает уши и прячет свои клыки, ласкаясь к любимым рукам. Вроде берёт Тэхёна, напористо и голодно, а вроде и стонет так искренне и трогательно, прихватывая губами кожу на шее и шепчет это своё дрожащее "хён, хён, хён". Вместе они перекатываются набок. Сковав Тэхёна руками, Чонгук насаживает его на себя и толкается сильными бёдрами, а Тэхён целует его уши и плечи, утопая в сладости и ласке. Чувствовать его глубоко в себе больше не кажется каким-то диким. Он сам подмахивает настолько, насколько позволяет поза. Удовольствие колко отдаётся в кончики пальцев ног, и Ким пожимает их, стискивая ногами талию Чонгука. Он находит губы донсэна и целует их, проникая внутрь языком. Чон отвечает на этот порыв и заполняет собой хёна и сверху, и снизу. Тэхёну кажется, что так он провёл бы целую вечность. Но подкатывающий, стремительно нарастающий экстаз заставляет его отлепиться от губ Чонгука. — Боже... Боже... Боже! Чон держит его за талию, пока спина хёна выгибается дугой от скрутившегося внизу живота горячего узла. Тэхён упирается в его плечи и кричит, непроизвольно закатывая глаза. Внутри всё горит и пульсирует, а Чонгук вбивается на пределе своих сил, лихорадочно сжимая спину Кима до белых костяшек. Он заглядывает в лицо хёна и видит белки его глаз и скатывающуюся с губ на простынь нитку слюны. И это становится его точкой невозврата. Свой стон на пике наслаждения он глушит на плече хёна, впиваясь в него зубами. Всё тело бьёт крупная, но такая сладкая дрожь, когда он извергается в презерватив глубоко внутри. Дурея от экстаза, он толкается снова и снова, растягивая оглушивший его оргазм. Тэхёну оказывается достаточно одного прикосновения к побагровевшему члену. Как только Чонгук берёт его в руку и проводит ею вниз-вверх, он обильно изливается себе на живот, надсадно крича и тщетно стараясь закусить сбитую ими простынь. Чонгук ласкает его до тех пор, пока в щёлке на головке не остаётся последняя белёсая капля. Её он снимает большим пальцем. Ещё несколько секунд ему требуется, чтобы мало-мальски прийти в себя. Уткнувшись в грудь хёна, он сбито дышит в неё, вдыхая и забывая выдыхать. Удовлетворённый Тэхён обмякает в его руках. Пальцы, сжимавшие его плечо, стекают на шею. Воздух из его груди вырывается со всхлипами, а слюна пропитывает простынь. Чонгук аккуратно выходит из тела Кима и скатывает с члена резинку. — Хён, — зовёт он, — Ты как? Тэхён шумно загребает воздух. Он заставляет себя сомкнуть челюсти и утирает влажные губы. — Прекрасно, Гук-и, — отвечает он, — Не помню, когда в последний раз мне было так хорошо. Чонгук касается губами острой ключицы и прижимает хёна к себе, пачкаясь в его сперме. Но ему всё равно. Он вдыхает запах тела Тэхёна, взмокшего от секса, его кожи и волос. Его хён пахнет, как сбывшаяся мечта. — Вот бы завтра не наступало. Чонгук поднимает голову на неожиданную реплику Кима. — М? Тэхён осоловело моргает и облизывает губы. — Говорю, что не хочу, чтобы завтра наступало. — Почему? Ким вздыхает и ерошит волосы донсэна. — Потому что ещё никогда не чувствовал себя так хорошо, — шепчет он, — Хочу, чтобы эта минута длилась вечно. Потому что каждый день приносит только новые проблемы. Как же надоели эти вечные тараканьи бега. Хочу просто вот так лежать и чувствовать, как ты дышишь мне в шею. Как обнимаешь. Как целуешь. Чонгук чмокает его в щёку и прячет свою улыбку в изгибе его шеи. — Не вся жизнь так ужасна, Хён-и, — бормочет он, — Завтра будет лучше. А через год-другой всё станет совсем прекрасно. Тэхён пропускает его пряди сквозь пальцы. — Мой малыш Гук-и, — грустно усмехается он, — Хорошо, что остался хоть кто-то, кто в это верит. — Я не верю, хён. Я знаю. Тэхён не спорит. Эта нега слишком хороша, чтобы портить её перепалками. Его милый Гук-и только что овладел им и довёл до исступления. Жизнь и правда умеет подкидывать приятные сюрпризы. И если она — как зебра, где есть чёрные и белые полосы, то судьба ему очень сильно задолжала. Ей придётся постараться, чтобы компенсировать семь лет унижений, страха и боли. Но у этой полосы весьма многообещающее начало. — Чимин-щи был прав, — хмыкает Чонгук, — Так дурь выплёскивать и правда приятнее. Тэхён шарит пальцами по его затылку и нашаривает шишку. Донсэн едва слышно шипит. — А как ты вообще оказался на подпольных боях? — спрашивает Ким. Чон пожимает плечами. — Как-как... Как и все — деньги нужны были. Да и злость выпустить. — И от чего ты так злился? — От того, что ты не находился никак. — И стоило оно того? — Я же нашёл тебя. Жалею только о том, что не пошёл на них раньше. Тэхён вздыхает. Его пальцы опускаются на загривок донсэна, на выпирающий седьмой позвонок, и мягко массируют его. Чонгук утробно урчит. — Мой же ты зайчонок, — нежно шепчет Ким, целуя его в висок, — Какой же ты упрямый. Всегда был таким. — И всегда буду, хён, — усмехается Чонгук, — Тебе придётся смириться с этим. Ким печально улыбается, устремляя взгляд в потолок. — И что будет дальше? — задумчиво тянет он, — Я твой хён, и я должен был заботиться о тебе... Но я так облажался. Мало того, что за тобой не приглядел, так ещё и себя потерял. Мной столько помыкали, что я совсем разучился управляться со своей жизнью... — Всё будет хорошо, хён, — перебивает его Чонгук. — Эх, Гук-и... Я рад, что ты не теряешь оптимизма, но мы уже не в том возрасте... — Это не оптимизм, Хён-и. Я знаю, что делать дальше. Чонгук поднимает голову и заглядывает в лицо хёна. — Я начал об этом думать ещё до того, как нашёл тебя. Потому что был уверен, что найду рано или поздно. А когда нашёл, всё, что я делал, было для нашего будущего. Даже этот бой, на который ты так умолял меня не ходить. Тэхён поражённо хлопает глазами. — Гук-и... Чонгук обрывает его, чмокая в губы. — Наберись терпения, хён. Теперь я забочусь о тебе. Не грызи себя. Ты ни в чём не виноват. Он прислоняется лбом ко лбу хёна. — Просто доверься мне, Хён-и. Твой мелкий тебя не подведёт. — Чонгук-и, ты... Тэхён ахает ему в рот, когда Чон хватает его губы и целует жадно и глубоко, пресекая все попытки спорить и сопротивляться. Если Чонгук взялся за что-то, он доводит это дело конца. Он сказал себе, что найдёт хёна — он его нашёл. Он сказал, что выиграет бой, в котором его попытаются убить — он выиграл. Он сказал, что позаботится о хёне — он позаботится. Он достаточно наглый и упрямый, чтобы у него получилось и это. А ещё он буквально захлёбывается от любви, которую обрёл вновь. Тэхён поддаётся ему. В этих крепких объятиях действительно начинаешь верить, что всё будет хорошо. Что-то внутри всё ещё покусывает его из-за того, что его судьба вновь зависит от другого, но этому "другому" можно и хочется верить. Его упрямый зайчонок заставляет его снова дышать полной грудью. В его руках уже не так страшен завтрашний день. Комната вновь оглашается стонами. Чонгук берёт хёна сзади, заставляя его кусать подушку и комкать и так сбитые простыни. А Тэхён плавится, как кусочек масла, и выгибается навстречу, полностью растворяясь в ощущениях. Когда-то он не мог и вообразить себя в постели с донсэном, но сейчас, пока тот врывается в него и покрывает горячими поцелуями загривок и загнутый крюком шрам на лопатке, он чувствует себя на своём месте. Любовь Чонгука — отчаянная, сладкая с едва заметной горечью, безбашенная и всеобъемлющая. Он окружает хёна собой, топит в себе, срастается с ним в одно целое. И Тэхён отзывается на эту любовь своей. Отзывается стонами, поцелуями и жаром собственного тела, которое он вверяет Чонгуку в его безраздельную власть. В его руках жизнь перестаёт быть сущим кошмаром, которому, как когда-то казалось Тэхёну, нет конца и края. Они не успокаиваются до утра. Когда за окном небо светлеет от занимающегося рассвета, Тэхён в очередной раз достигает пика на коленях Чонгука в его крепких объятиях. А после никто из них не идёт в душ и не ищет салфетки. Они засыпают, пропитанные друг другом насквозь, вымотанные до полной нирваны, но счастливые, как никогда. Судьба задолжала им обоим. И хочется верить, что эта белая полоса только началась, и всё действительно будет так, как сказал Чонгук. Он позаботится о хёне и даст ему то, в чём он так нуждался все эти долгие семь лет.