Мелкий

Солнечный луч прорезается в щель между зеркалом заднего вида и защитным козырьком, заставляя Чонгука прищуриться и вильнуть головой влево. Усталый полицейский выставляет перед ним ладонь в белой перчатке, вынуждая притормозить. Он заходит со стороны водителя, заученно представляется, пытаясь в процессе подавить зевок, и окидывает беглым взглядом салон. — Документы. Чонгук молча протягивает ему водительские права. Полицейский сверяет фото на них с лицом в машине и снова заглядывает внутрь. — На юг направляетесь? — интересуется он. — Угу, — коротко кивает Чон. — Цель поездки? — Повидаться с родителями. — Куда именно? — В Намхэ, город Йосу. — Путешествуете в одиночку? Чон пожимает плечами, оглядываясь назад. — Как видите. Взгляд полисмена задерживается на большой спортивной сумке с вещами. — Будьте добры выйти из машины. Чонгук не сопротивляется. Ступив на гравийную бровку на обочине, он невольно прикрывает глаза рукой от слепящего солнца. Полицейский оглядывается через плечо и свистит стоящему неподалёку хмурому мужику в камуфляже. Тот, тяжело шаркая военными ботинками по дороге, приближается к ним, держа на крепком кожаном поводке немецкую овчарку в чёрной жилетке. — Ваша сумка, господин, — говорит полисмен и всё-таки зевает, прикрывая рот перчаткой, — Поставьте её на землю. Видавший виды баул приземляется на обочину. Он уже многое пережил, и разок поваляться на нестерильном асфальте для него — не оскорбление. Кинолог указывает собаке пальцем на сумку, и та старательно обнюхивает грязный брезент. Овчарка буквально зарывается носом в её швы и молнии, но не проходит и десяти секунд, как она садится на задние лапы и вываливает мокрый розовый язык, пыхтя, как старинный паровоз. Её "начальник" ведёт её вдоль машины, по-хозяйски открывая двери и позволяя совать собачий нос под сиденья. Но и тут собака не находит ничего интересного для себя. — Откройте багажник, — велит полицейский. Крышка багажника старенького чонгукова хэтчбэка распахивается с натужным вздохом. Внутри картина безрадостная и непримечательная — запылённая запаска, домкрат, трос и небольшая канистра масла. Запаска вызывает у служителя закона особый интерес. Он заставляет Чонгука выкатить её наружу. Попинав её и послушав на звук, он кивает кинологу. Тот дёргает овчарку за шлейку. — Ищи. Та бегло обводит камеру носом и чихает, отводя морду. — Ищи ещё. Та слушается команды, но когда и во второй раз в этом большом вонючем куске резины не обнаруживается ровным счётом ничего, что могло бы вызвать собачий интерес, овчарка поднимает укоризненный взгляд блестящих карих глаз на своего хозяина. Чонгуку в этом взгляде чудится немое непонимание, чего такого будоражащего эти глупые двуногие видят в этой неприглядной штуке. Лучше окорок парной дали бы понюхать, ей-богу. Смирившись, что Чонгук не провозит в запаске ничего запрещённого, полисмен сам лезет в багажник. Он снимает перчатку и поднимает коврик, трогает обшивку и прощупывает корпус пальцами — не нашарится ли под ним ничего интересного? Но корпус представляет из себя сплошной монолит. Никаких мешочков и пакетиков с подозрительными порошками или листочками. Вздохнув, полицейский вылезает на воздух и одёргивает форму. — Кажется, всё в порядке. Он вручает Чонгуку его права и теряет к нему всякий интерес. — Счастливого пути, господин Чон. Максимальная скорость по этому пути — восемьдесят километров в час. Захлопнув багажник, Чонгук идёт к к водительскому сиденью, провожая напряжённым взглядом спины полицейского и кинолога. Приятного в подобных досмотрах было мало, но он сдержался, не ляпнув ни одного лишнего замечания. Лицо его в течение всего процесса оставалось отрешённым. Чон молча заводит двигатель, молча выруливает на автостраду и молча перестраивается в средний ряд. Лишь отъехав от блокпоста километра два, он отнимает ладонь от руля и смотрит на следы глубоко впившихся в неё собственных ногтей. Багажник — самое главное испытание. Долго же они там проковырялись. И какое же счастье, что овчарка натаскана исключительно на запрещённые вещества. Чонгук знал, что провози он даже большой кусок сочного хамона, служебная собака не отреагировала бы. Но спокойно выдохнуть он смог только тогда, когда пейзаж вокруг сменился с городского на поля и посадки. Мотор мерно рычит по широкой трассе. Старенький хэтчбэк рассекает тупым носом бьющий в него тёплый ветер. Мимо долго мелькают густые заросли кривобоких деревьев и густой и высокой, в половину человеческого роста, травы, но после очередного поворота их строй резко обрывается. Перед взором расстилается безбрежный густо-фиолетовый ковёр, будто расчёсанный гребнем с редкими зубьями. От его слепящей однородности даже немного режет глаза. Чонгук выдыхает и решает, что пора. Он сбрасывает скорость и съезжает на обочину, клюя носом вниз. Машина, как большой блестящий жук, вползает под молодой, шуршащий сочной зеленью ясень, и её старческое ворчание глохнет. Выскочив наружу, Чонгук бросает взгляд на трассу — не едет ли кто прямо сейчас — и быстро идёт к багажнику. Распахнув его, он вываливает запаску, выгребает весь небогатый скарб прямо на землю и достаёт из внутреннего кармана куртки выкидной нож. Его лезвие Чон просовывает в тонкий шов между панелями, выглядящими на первый взгляд так, будто машина так и была выпущена на заводе, и в несколько мощных рывков выталкивает её из пазов. Крышка падает ему на колени и являет миру узкую спину в безразмерной тёмной футболке, чуть запылённый затылок и поджатые коленки. — Что, уже приехали? — прорезается слабый голос, а за ним — сухой кашель. — Ещё нет. Но дальше уже можно не прятаться. Чонгук обнимает эту спину, подхватывает под поджатые коленки и аккуратно достаёт на свет свернувшегося эмбрионом Тэхёна. Тот держится за ворот его ветровки, снова кашляет и щурится от непривычно яркого, режущего глаза света вокруг. — Как ты, хён? Чонгук утирает его лоб, зачёсывая назад густые локоны. На щеке Кима — красный отлёжанный отпечаток, а сам он выглядит как только что выбравшийся из берлоги медвежонок. — Бензином сильно воняло, — хрипит он, — Мутит. Чонгук относит его подальше от машины и позволяет ступить на землю. — Прости, хён. Так надо было. Тэхён шмыгает носом. — Я понимаю, Гук-и, — говорит он, и уголок его рта дёргается в сторону. Проморгавшись, Ким поворачивает голову в сторону и приоткрывает рот. — Ох... Где это мы? Чонгук поворачивает голову в ту же сторону. Губы невольно ползут в воодушевлённой улыбке. — Красиво, правда? Тэхён трёт глаза кулаками и окидывает восхищённым взглядом раскинувшееся перед ним лавандовое поле. — Боже, — выдыхает он, — Я и забыть успел, что вокруг есть что-то... Такое. Что-то кроме четырёх стен и кровати. Налетевший ветерок встрепал его кудри, относя их от лица. Ким ступает по траве, восторженно глазея по сторонам. Он замирает у самого края поля, от которого простирается ковёр из мелких фиолетовых цветов, и дышит полной грудью, прочищая лёгкие от забившей их пыли и бензиновых паров. Чонгук осторожно приближается к нему со спины. Проскользнув под руки хёна, он мягко обнимает его за талию и прижимается всем телом, укладывая подбородок ему на плечо. Тэхён касается его руки своей. — Теперь ты всегда будешь смотреть на такое, — негромко говорит ему Чон на самое ухо, — На цветы. На деревья. На рассветы и закаты. На море и звёзды. Они должны были увидеть это всё гораздо позже, чем планировалось. Осуществление планов Чонгука было ещё только в стадии оформления кое-каких вопросов, но самые грандиозные и проработанные планы, как обычно бывает в жизни, зачастую летят ко всем чертям. Неизвестно, какая сила заставила поднявшегося рано утром Чонгука залезть в телефон почитать новости, пока он курил на кухне в приоткрытое окно. Он не любил читать новости. У него и так жизнь не сахар, не хватало ещё знать, что у кого-то ещё хуже. Но вот решил почитать. И увидел в приложенных к статьям фотках знакомые лица. Оказалось, что парень с кровавой маской на лице, которого вынесли с арены, оказался полицейским под прикрытием, проникшим на подпольные бои с целью изобличить жестокое хобби местного барыги. В больнице он скончался, не приходя в сознание, и в лавочку Фухуа нагрянули ещё более серьёзные, чем он, люди. Все издания разразились громкими заголовками и разрывными статьями о том, какие бабки мутятся на тотализаторах, пока не самых удачливых бойцов выносят с этих боёв вперёд ногами. Вместе с Фухуа начали шерстить всех сколько-нибудь причастных. Сам Чонгук узнал в магшотах нескольких барыг, а с некоторыми даже когда-то разговаривал. Чонгук не думал, что Фухуа расколется до самой жопы, да ещё так просто. Полиции придётся попотеть, если она решила довести дело до конца и всё-таки упечь барыгу за решётку за его "подвиги". Но он не мог позволить себе такую роскошь как риск. Если хоть одна ниточка, хоть волосинка как-то выведет к нему — они с Тэхёном могут расстаться очень надолго, если не навсегда. Чонгук не собирался сидеть и ждать, пока грянет буря. Отсек для Тэхёна был загодя скрупулёзно собран руками Мин Юнги. Он получился тесный и душный, но это был максимум, который представлялся возможным при конструкции чонгуковского хэтчбэка, чтобы никто посторонний не заподозрил, что внутри едет нелегальный пассажир. На блокпосту документы запросили бы и у Тэхёна, который официально лежал на глубине двух метров под землёй уже семь лет как, а не получив подтверждения личности, уволокли бы их обоих в участок... И чёрт его знает, что могло бы быть дальше. Итог всей этой суеты один — Тэхёна у Чонгука снова отобрали бы. А для него это было хуже смерти. Но вот они стоят и вместе дышат насыщенным ароматом лаванды, разливающимся в воздухе. Тэхён, помятый и трогательно уязвимый, слегка пошатывается из-за того, что отдавленные ноги покалывает миллионами иголочек, но Чонгук держит его крепко. И не только для Кима — для них обоих вид этого поля ощущается как слом стены тюремной камеры. Каждый из них все эти годы сидел в собственном остроге. — Море? — вдруг тихо хрипит Тэхён, — Мы едем к морю? — Да, хён, — кивает Чонгук, клюя подбородком его плечо, — На самый юг. Ким разнеженно улыбается и вздыхает. — Было бы лучше, если бы ты хоть немного посвящал меня в свои планы, — говорит он, — А ты и слова лишнего не скажешь. Вот так взял, сдёрнул меня с кровати и запихнул в этот гроб на колёсиках. Чего боишься? Чонгук пожимает плечами. — Что не сбудется, — хмыкает он, — А то ты разочаруешься во мне и решишь, что я всё тот же "мелкий", которому надо утирать сопли. Тэхён закидывает руку назад и прихватывает пальцами ухо донсэна. — Мне уже можно ничего не доказывать, — улыбается он, — Тебе пришлось слишком сильно повзрослеть, Гук-и. Чонгука переполняет безбрежная нежность. Он касается губами чуть запылённой щеки и потирается о неё же носом. — Всё равно пока не скажу. Но надеюсь, что сюрприз выйдёт как надо. Они стоят так ещё долго, не считая времени. Может, двадцать минут, может, сорок. Тэхён всё дышит звеняще-свежим воздухом, рассматривает колышащийся на ветру ковёр из цветов лаванды, по которому прокатываются длинные волны, и думает о море. Боги, как давно он не видел моря. Моря, полей, цветов, обычных, не одержимых бешеными страстями простых людей, занятых приземлённым трудом... Его мир состоял из каморки, в которой приходилось обслуживать отвратительных ему клиентов, да душного тёмного чулана с пауками, который он видел, когда у него сдавали нервы и он начинал бросаться на всех с кулаками и проклятиями. Сколько раз он напивался вдрызг, пытаясь убежать от действительности и надеясь не проснуться на следующее утро. Но просыпался каждый раз и проклинал всё на свете. А теперь... Теперь он стоит перед лавандовым полем в объятиях любимого и любящего человека, и они вместе едут к морю. Если рай и существует, то, кажется, Тэхён именно в него и попал. Он заслужил. Он заслужил этого как никто другой. — Ты кушать хочешь? — спрашивает его Чонгук, щекоча воздухом ухо, — Я там взял с собой... При одной только мысли о еде Тэхён кривится и даже чуть зеленеет. — Только не это, — стонет он, — А то меня вырвет. Я пить хочу. До ужаса. — Что ж молчишь тогда? Чонгук отлипает от него и идёт к машине. Тэхён остаётся на своём месте. Он уже не шатается. Иголочки больше не колят ноги. Да и молчал потому, что не хотел, чтобы донсэн отходил. Даже такие заурядные вещи, как просто стоять и таращиться на пейзажи, в руках Чонгука превращались во что-то сверхъестественное по уровню блаженства. Тэхён определённо попал в рай. Ведь любить и быть любимым — это уже немало. А вместе у них — новая жизнь впереди. Спустя ещё несколько минут блестящий, чихающий мотором "жук" выползает из-под дерева и изо всех сил вращает колёсами, выталкивая свою железную тушу на трассу. Тэхён располагается на переднем пассажирском сиденье. Встречный ветер врывается в открытое окно и сметает с лица остатки пыли и бензиновой вони. Они с Чонгуком треплются обо всём подряд, вспоминая детство и самые яркие моменты, наполнявшие его тогда. О проведённых семи годах порознь они уже наговорились. Этот труп больше никто не хотел доставать на белый свет. Его могила рано или поздно зарастёт густой травой и потеряет свой след. А впереди... Впереди море, которое смоет все следы.

***

Тэхён стоит у самого края скалы. Под его ногами в шлёпанцах — острый уступ, торчащий немного вверх, как гордо задранный нос. С бровки сыпятся мелкие камешки, а кривое дерево чуть поодаль изо всех сил цепляется корнями за камни, дугой свесившись на пропастью. Порыв ветра толкает в грудь, а в ноздри ползёт густой запах соли. В самом низу, метрах в тридцати полёта в крутом пике, волны клокочут и чешутся о камни, зализывая острые уступы. Оно бескрайнее, огромное до непостижимого. Оно пенящееся, волнующееся, глухо ворчащее. Оно сверкающее рябью на солнце и не умолкающее ни на секунду. Море. На глаза сами собой наворачиваются слёзы. Подумать только — ещё каких-то несколько недель назад он был уже ходячим трупом, существующим по инерции, потерявшим всякую веру в то, что порочный круг его беспросветной жизни не разомкнётся никогда. Жил только потому, что смерть забыла о его существовании. А потом какой-то молодой выскочка свалил на пыльную арену очередную драчливую тушу и указал на него пальцем. И вместе с тем оказалось, что у него остался ещё кто-то, кто любит и ждёт. Тэхён прижимает запястье к лицу, не давая себе раскваситься. Чего плакать-то? Наплакался уже. На сто лет вперёд. Запоздало списывает это на слишком яркий, прямо режущий блеск водной ряби. Морской воздух вымывает из лёгких остатки дурноты, и тогда тут же просыпается желудок. Он глухо ворчит, как поющий кит, неделикатно намекая хозяину, что пора бы закинуть в него что-нибудь съестное. Ким прижимает его рукой через чонгуковскую футболку. — Потом, — говорит он сам себе. За его спиной вне зоны слышимости Чонгук разговаривает с пожилым дедулей в подтяжках и с тростью. Они стоят у калитки и негромко обсуждают детали сделки. Чон то и дело поглядывает за спину дедули, за которой на него угрюмо таращится приземистый и скрипучий дом, оплетённый виноградником, нахально забравшимся на самую крышу. В одном из окошек мелькает женская фигура в платье в цветочек, суетливо и беспокойно, и от этой суеты дом сильнее походит на хмурого нелюдимого старика с кустистыми бровями. Когда уже на подъезде к этой деревне Чонгук сообщил Тэхёну, что купил дом, Ким лишился дара речи. Полную минуту он неподвижно таращился на донсэна круглыми, как монеты, глазами, а потом сказал, что если это шутка, то вышла она так себе. На это Чон лишь пожал плечами с улыбкой и сказал: — Я же говорил тебе, что этот выигрыш нужен был нам обоим. На боях Чонгук неплохо поднялся, но деньги не тратил. Ему-то нужно было совсем немного — чтобы было где поспать и чего поесть. Но когда он нашёл хёна, цель сформировалась сама собой. Чонгук не обременял Тэхёна своими планами — ему это было просто незачем. Дом он нашёл в интернете. Цена была самая бросовая, и поначалу Чонгук сомневался, подозревая, что дело нечисто. Но оказалось, что он просто очень старый, и хотя стоит в таком шикарном месте, на отшибе от остальной деревни, его долго не могли сбыть с рук. Проживал там этот самый дедуля в подтяжках. Там он и собирался встретить свой конец, но дочь уболтала его, чтобы забрать в город, поближе к цивилизации и медицине. Дому предстоял нехилый ремонт, но Чонгук решил, что сделка того стоила. У него есть сильные руки, здоровые ноги и прорва энтузиазма. А ещё у него есть хён, которому необходима хорошая реабилитация ото всех ужасов, которые ему довелось пережить. Лучшего катализатора и придумать было нельзя. Распрощавшись с хозяином, Чонгук оглядывается на Тэхёна. Он видит, что тот стоит опасно близко к краю, и в груди неприятно ёкает. Расстояние до хёна он преодолевает полубегом. Из-за шума ветра в ушах Ким пропускает момент, когда донсэн оказывается рядом и хватает его поперёк талии, оттаскивая назад. — С ума сошёл, — ворчит Чон, — А если бы камень под ногой откололся? Тэхён фыркает, но не отталкивает его руки. — Я ж не дитя малое, — говорит он, — Просто тут... Не знаю даже, какими словами это описать. Что ни подберу, то всё какое-то блёклое. А это... Чонгук вместе с ним смотрит вдаль, на простирающуюся за горизонт синюю скатерть. Его измотанное лицо просветляется. — Вот тебе и море, хён, — вздыхает он умиротворённо, — Как я и обещал. Тэхён качает головой. — Кажется, ты меня перерос, Гук-и, — со светлой грустью в голосе констатирует он, — Моя маленькая заноза. Чонгук поглаживает его по плечу. Сдержанно, потому что из окна дома их ещё можно увидеть. — Ты всегда будешь моим хёном. Тэхён хмыкает. — Что вы там обсуждали? Чонгук оглядывается на свою машину. — Мы рановато приехали, — задумчиво тянет он, закусывая губу и размышляя, — Им нужны ещё минимум сутки, чтобы всё вывезти. Не страшно, если одну ночь перекантуемся в машине? Тэхён невольно смеётся с этих его слов. Хорошо смеётся, щуря свои сверкающие, снова зажёгшиеся глаза и запрокидывая голову. Чонгук невольно любуется этим его нечаянным жестом. — Спать в машине — не страшно, Гук-и, — говорит ему Ким, — Страшно, когда очередной пьяный чёрт с розочкой от бутылки пыт... А, впрочем, не важно. Он осекается и замолкает. Не хочется портить этот прекрасный момент, невесёлыми воспоминаниями из прошлого, но оно прорывается ненароком и лезет наружу вонючим гноем. Оно лезет и по ночам, когда Тэхён мечется то с невнятным бормотанием, то с тревожными криками, пока Чонгук не прижимает его к себе и не заглаживает руками эти сонные истерики. Чонгук прижимается плечом к его плечу. — Всё позади, хён, — негромко говорит он, — Никто тебя здесь не достанет. Ты почувствуешь это. Просто нужно время. Тэхён печально фыркает и опускает голову. — И долго ты сможешь терпеть мои ночные концерты? Уверен, что не сдадут нервы и что не придушишь меня во сне подушкой? — Хён... — Что? — Заткнись, пожалуйста. Тэхён снова смеётся. Тёмная тень не сходит с его лица до конца, но становится гораздо светлее. — Вот это мой мелкий Гук-и, которого я помню, — качает он головой, — "Заткнись, пожалуйста", "отвалите, уважаемый говноед" и "разрешите разнести вам вашу кабину, будьте любезны". Теперь смеётся и Чонгук. В бытность свою подростком он и правда выдавал нечто подобное. Даже когда в нём клокотала ярость, он не мог сорваться до конца, тормозя себя в самые неподходящие моменты. Это потом уже, с исчезновением хёна, с него сорвало все вентили. — У нас ещё целый день впереди, — говорит он, щурясь на солнце, — Как насчёт того, чтобы съехать с этой скалы до берега и прополоскаться от дорожной пыли? Тэхён не отвечает, но его улыбка и сверкающий взгляд говорят за него более чем красноречиво. Двадцатью минутами позже чуть волнующаяся морская гладь у подножья скалы взвивается двумя гулкими всплесками. Место, в котором парни оставили машину, было дикое, без обустроенного пляжа, и потому там была до прозрачности чистая вода и торчащие тут и там волчьими зубами камни, которые вода никак не могла сточить, хотя и не прекращала своих попыток. Оба — и Чонгук, и Тэхён, — будто на несколько мгновений вернулись в детство, в котором были летние каникулы в деревне и местная речка, в которую они точно так же прыгали, будучи ещё совсем мальчишками. Упоительное ощущение обволакивающей, нагретой солнцем воды, мелкая галька под ногами и то несравнимое чувство, когда выныриваешь из глубины и убираешь от лица насквозь мокрые волосы... Никто из них не в силах вернуться в ту поистине беззаботную пору. Но вместе они в силах сделать свою жизнь даже лучше, чем было раньше. Они не считают минут и часов. Плавают наперегонки, уворачиваются от медуз и стараются занырнуть до самого дна, чтобы коснуться его руками, оттолкнуться и почувствовать себя ихтиандрами. На берег вылезают всего раз — перекусить кое-чего из припасённого Чонгуком на дорогу, а потом снова прыгают в воду. А когда уже вечереет, Чон утягивает Тэхёна вниз, под один из камней, и целует его под водой. Ощущения странные и смазанные. Волосы вокруг развеваются в толще воды, а касания губ кажутся касаниями ушастых медуз, похожими на студень, но Тэхён целует его в ответ. Они тратят драгоценные запасы воздуха, пока не начинает кружиться голова, а оказавшись на поверхности, оба жадно загребают его сжавшимися лёгкими и смеются как помешанные. Когда солнце окончательно проваливается за горизонт, а небо наливается густыми чернилами, через эти чернила прорезаются колючие блестящие звёздочки, крохотные, как искры от пылающего костра. Чонгук с Тэхёном обсыхают на нагревшемся за день капоте машины. Голова Тэхёна лежит на плече донсэна, и всё вокруг наполняется таким вселенским умиротворением, что кажется, будто все кошмары происходили с какими-то другими двумя людьми, которые им просто приснились. — Ты когда-нибудь видел кровавую луну? — спрашивает Ким. Чонгук честно задумывается. — Не приходилось, — неуверенно отвечает он. Тэхён облизывает губы. — А я видел. — Давно? — Накануне того дня, как ты забрал меня у Фухуа. Чонгук поднимает брови. — Серьёзно? Тэхён кивает. — А говорят, что кровавая луна — предвестник разрушений и бедствий, — усмехается он, — Кровавая же. Чонгук усмехается. — Ну вот и нашло на тебя твоё бедствие. Ты же теперь от меня вовек не отвяжешься. Тэхён вздыхает и утыкается носом ему в шею. — Я всё никак не устану поражаться тому, что ты... Не сдался. Кажется, что прошла целая жизнь. А ты... Не забыл меня. Я вот забыл, а ты — нет. Чонгук зарывается пальцами в его сырые от морской воды волосы. — Это не твоя вина, хён, — проникновенно говорит он, — Уверен, что если бы... Не всё это, ты бы меня тоже не забыл. Он чмокает Тэхёна в макушку. — Ты поражаешься тому, как я не сдался. А я поражаюсь тому, что перенёс ты. Мне кажется, что мы созданы друг для друга. Два упёртых барана. Тэхён улыбается, и Чон чувствует эту улыбку кожей шеи. — Один из парней, — негромко бормочет Ким, — В том... Доме, где я был... В общем, он натурально сошёл с ума. Чонгук не перестаёт поглаживать волосы хёна, но чутко вслушивается в каждое слово. — Когда он только попал в бордель, он был уверен, что его очень скоро оттуда вызволят, — продолжает Тэхён, — Что его найдут, что вломится полиция и накроет этот гадюшник. Он говорил о друзьях, о семье... Говорил, что так не бывает, чтобы никто за тобой не пришёл. Что не бывает, чтобы люди просто пропадали с концами. Повторял это каждый день. Но потом я узнал, что его отец-алкаш продал его в бордель, а деньги пропил. Успокоившееся море плещется едва слышно, и Чонгуку ничто не мешает уловить печальную горечь в голосе Тэхёна. — Сначала он стал всё время говорить сам с собой. Потом отказывался есть. Потом начал видеть то, чего нет. Однажды он всех перебудил и рассказывал, что его комната заставлена куклами, и что они мешают ему там ходить и спать. Как ты понимаешь, никаких кукол там не было. А как-то он пристал ко мне и умолял убрать с его кровати какого-то младенца. Когда я пришёл в его комнату, там лежала просто свёрнутая кофта. Чонгуку становится дурно. Сглотнув, он осторожно спрашивает: — И что с ним стало? Тэхён вздыхает. — Его увезли, и больше мы его не видели. — Убили? — Может быть. Нам бы всё равно никто не отчитался. А за лишние вопросы можно было и по рёбрам огрести. Чонгук сгребает Тэхёна и неосознанно прижимает к себе, будто желая защитить от призраков прошлого. — Я вот думаю, — шепчет Тэхён, — Что, быть может, в том, что я потерял память, и был какой-то смысл. Ведь если бы я всё время надеялся, что меня вытащишь ты, возможно, и сам бы начал видеть кукол и младенцев. И меня бы увезли точно так же. А так... А так я просто жил с мыслью, что меня на этом свете уже ничего не держит. Тлел просто. Пока ты меня не нашёл, Чонгук-и. Глаза Чона щиплет. Он зарывает носом в макушку хёна и целует его, переполняясь ядрёной смесью нежности, тоски и стыда. — Знаешь, я никогда не верил в судьбу, хён, — горячо хрипит он, — Но после всего этого... Мне кажется, что какой-то замысел во всём этом есть... — Чонгук-и... Может, так и есть. А может, Чонгуку просто хочется, чтобы всё, что они пережили, имело хоть какой-нибудь смысл. Чтобы убедиться, что они оба прошли свои тернии и теперь устремляются к звёздам. И звёзды эти прямо сейчас взирают на них со своей недостижимой высоты, холодные и равнодушные, пока они без слов клянутся друг другу, что всё было не напрасно. Из свидетелей всего этого — лишь они да плещущееся у ног море. Других им и не надо. Вторая половина ночи застигает их уже внутри машины. Откинув сиденья и укутавшись в один на двоих плед, умотавшиеся за день парни спят мертвецким сном в объятиях друг друга. Тэхён мирно посапывает на груди Чонгука и впервые за все проведённые совместно ночи не скулит и не содрогается в попытках убежать от того, что преследует его во сне. Прошлое не отпустило его насовсем. Но этой звёздной ночью он смог хоть немного оторваться от мучивших его кошмаров. Морская вода смыла их и забрала с собой, а солёные капли высохли на испещривших кожу шрамах, как слёзы. Он так давно не видел моря, что приехал к нему и остался навсегда.

***

Семь лет спустя

— Чонгук-и! Чонгук-и! Алло, вставай! Ну же! Гук-и! Чонгука поднимает из сна как крюком. Резко вдохнув, будто только что вынырнул из воды, он подскакивает на месте и вертит головой со всклокоченными волосами. Глаза разлепить получается с трудом — их слепит непривычно яркий свет. — А? Чего? — Белладонна рожает! Одевайся резче! Надо подержать ей голову! — Ох, блин... Запутавшись в одеяле, Чонгук сваливается с кровати и тихо чертыхается сквозь зубы. Пока Тэхён бегает по дому в поисках перчаток и верёвки, он спешно натягивает спортивки и мельком бросает взгляд на часы. Полпятого утра. Вот же ж надумала... Тэхён появляется в дверях. — Быстрее, Чонгук-и! — Иду я, иду... Воздух снаружи плескает в лицо зябкой утренней прохладой. Сапоги сбивают с травы капельки свежей росы, пока двое спешно, полубегом бегут в едва-едва занимающихся рассветом потёмках. Прохлада и удар адреналина от быстрого пробуждения бодрят. А лето-то выдалось на редкость холодным. Добежав первым, Тэхён падает на колени. — Держи ей голову, — командует он, натягивая перчатки, — Не путём он пошёл. В локте загнулся. — И что теперь? — не до конца понимая масштаб происходящего, тревожно спрашивает Чонгук. — Ничего, — Тэхён отфыркивает выбившуюся из-под косынки прядь и хватается за торчащие ломкие ножки, — Сейчас обратно протолкнём... Дальше пойдёт как надо. Белладонна волнуется и вздрагивает. Из горла рвётся невнятное мычание, но Чонгук гладит её по шее, успокаивая и удерживая. Он кладёт её голову к себе на колени и наблюдает за тем, как быстро и споро действует Тэхён. Тот что-то бормочет себе под нос, орудуя руками в длинных резиновых перчатках по локоть. — Вот он, наш хороший, — приговаривает Ким, наматывая на запястья верёвку, — Теперь всё правильно. Он хлопает Белладонну по бедру. — Давай, девочка. Тужься. Та издаёт протяжный, полный мучений звук и снова пытается вскинуть голову. Живот её надувается, по нему ходят волны. Затолканные назад ломкие ножки снова появляются снаружи, но на этот раз уже прямо. — Вот так, — подбадривает её Тэхён, — Давай, моя хорошая! Он обматывает верёвкой эти тонкие ножки, вяжет двойной узел внахлёст и тянет их на себя. Белладонна сучит ногами, но Чонгук держит крепко. Когда схватки прекращаются, Тэхён останавливается, но как только живот снова идёт волнами, он снова тянет. Медленно, очень медленно снаружи появляется голова. Тэхён утирает бегущий из-под косынки пот и берётся ещё раз. — Отлично, моя хорошая, — не умолкает он, — Давай, девочка, давай ещё чуть-чуть! Как только выскальзывает зад, за ним выпадают и задние ножки. Измученная Белладонна наконец-то обмякает и шумно дышит раздувающимися ноздрями. Сдутый живот стекает на подстилку из соломы. — Моя умница, — с нежностью говорит Тэхён, — Какая же ты молодец. Он берёт новорождённого телёнка на руки и чистит ему ноздри пальцами. — Давай, родной, — приговаривает он, обтирая руки о комбинезон и снова прочищая ноздри, — Дыши. Телёнок вздрагивает и мотает головой, прядая ушами. Чонгук оставляет разродившуюся корову на соломе и приближается к ним. Рыжеватая шёрстка новорождённого ещё влажная и нелепо торчит во все стороны, а взгляд мутный и расфокусированный. Телёнок мэкает и трясётся, пока Тэхён осматривает его, поглаживая по голове. Чон присаживается рядом на корточки и тоже касается влажной шёрстки. — Хорошенький, — улыбается он, — Трясунчик. — Это ничего, — хмыкает Тэхён, — Главное, что здоровенький. Он поднимает взгляд на Чонгука. — Белладонна преподнесла тебе подарочек первее всех. С днём рождения, Чонгук-и. Чонгук охотно принимает его поцелуй улыбающимися губами. — Спасибо, хён. Тэхён поднимается на ноги с телёнком в руках. — Налей, пожалуйста, свежей воды. Оставим нашу новоиспечённую маму с её дитём. Он перетаскивает новорождённого в угол с сухой соломой. Корова, уже поднявшаяся на ноги, подходит и обнюхивает рыжеватое ломконогое чудо. Пока Чонгук набирает воду, Тэхён отходит чуть назад и с умилением наблюдает, как тычется мордой в мамку этот четвероногий ребёнок, только познающий мир вокруг себя. Вот сколько раз бы он ни принимал роды у животных, никак не может огрубеть и перестать таять от подобной идиллической картины. Чонгук, выливший ведро в поилку, закрывает дверь коровника и оборачивается. Тэхён в своём комбинезоне стоит на влажной траве и смотрит, как солнце понемногу выталкивает своё большое, пышущее жаром тело из-за горизонта. Тихо ступая, Чон приближается к нему со спины, обнимает за талию и тычется носом в узел на затылке. Тэхён накрывает обнимающие его руки своими поверх. — Впервые вижу своими глазами, как ты это делаешь, — проникновенно урчит Чон ему в ухо, касаясь его губами. Тэхён устало усмехается. — Так себе зрелище, — пожимает он плечами, — Не для семейного просмотра. — Мне нравится, как профессионально ты действуешь, — поясняет Чонгук, — Знаешь, что надо делать и как. Снова чувствую себя мальчишкой перед своим взрослым и умным хёном. Ким улыбается. Закинув руку назад, он касается пальцами щеки донсэна. — Ты и остался таким же мальчишкой, Гук-и. Семь лет. Уже семь лет, как этот дом на скале стал их родным домом, а ощущение, что был им всегда. Беспрестанное бормотание моря у подножия стало привычным и неотъемлемым уже аккомпанементом их любви. Они нынешние уже и не узнали бы себя с тех пор, когда только-только оставили позади большой шумный Сеул, разменяв его на рассветы, закаты и шум прибоя. Найти работу на новом месте оказалось несложно — в деревне всегда нужны рабочие руки и толковая голова. И теперь Чонгук водил многотонные махины, обрабатывая поля и собирая зерно на местной ферме, а всю жизнь любивший животных Тэхён подался в зоотехники. Вместо университета кладезем знаний стал для него ворчливый усатый старик, давно искавший достойного преемника, чтобы не страшно было оставлять хозяйство в случае какой необходимости. Первые роды Тэхён принял уже через пару месяцев после того, как решил связать свою новую жизнь с этим нелёгким делом не для брезгливых. Ким брезгливым не был. Он повидал многое, и этот порог у него был гораздо выше, чем у обычного среднестатистического обитателя офиса. И Чонгук, и Тэхён сильно переживали, что любопытные деревенские будут задавать много вопросов к тому, почему в доме живут два неродных друг другу парня и не наблюдается ни одной женщины. Они сговорились, что будут "братьями" для всех, кто решит сунуть в это дело свой дотошный нос. Долгое время они оба были уверены, что легенда рабочая, но всего с год назад Чонгук ненароком узнал, что их конспирация давно пошла прахом. Болтливый и вездесущий тракторист Ан Хёнсу, подвыпив выше меры, растрепал ему, что в деревне много кто в курсе. Не все, но довольно много, и он в том числе. Чонгук не дал дрогнуть на лице ни единому мускулу и лишь насмешливо фыркнул, прикидывая в уме, как они могли выдать себя. Но Хёнсу лишь поцокал языком, пока рот его разъезжался в пьяной улыбке. — Да не парься ты, — похлопал он его по плечу тогда, — Мы тут не дикие. Никто вас на вилы поднимать не будет. Потому что вы... Ик... Вы такие хорошие ребята... Работящие оба, хернёй не страдаете, как вот... Как ваш покорный слуга. Ан хихикнул и облокотился на забор. — Золотые мужики, в общем, — он утёр пот со лба панамкой, — Единственное что — Бонсун расстроилась сильно. Всё диетилась-диетилась, худела, хотела тебе понравиться. А как узнала — умяла пирог в одно лицо с горя, и катись оно всё с этими диетами. Чонгук не стал раскалываться и выкладывать всё как на духу. Пока нет никаких доказательств, всё можно списать на местные сплетни. Но с тех пор он стал осторожнее проявлять знаки нежности к Тэхёну вне дома. Это утро — счастливое исключение. Сейчас ещё рано настолько, что даже привыкшие к ранним подъёмам деревенские ещё спят. А они у себя, в своих владениях. А у Чонгука сегодня его день. Несмотря на сумбурное пробуждение, он не хочет и не может злиться. Его хён рядом. Всё время. Так близко. Семь лет прошло, а Чонгук всё ещё считает за счастье то, что может обнимать и касаться его. Пусть и вдали от чужих глаз. — Сегодня пойду на рынок, — говорит Тэхён, — Хочешь чего-нибудь особенного? Чонгук задумывается, упираясь подбородком в плечо. — Хочу жареного угря, — тянет он мечтательно. — Хорошо. А ещё? Не одного же угря? — С острыми огурцами. — Угу. Всё? — И тебя верхом. Тэхён смеётся и тычет его локтем под рёбра. — Полезешь ко мне целоваться после острых огурцов? — Я прополоскаю рот. Ким цокает языком и закатывает глаза. — Пощади, Гук-и, — стонет он, — Я старый уже. Мне тяжело сверху. Колени болят. — Какие беспомощные отмазки, — морщит нос Чонгук, — Ничего ты не старый. Тебе просто лень. — Какая ж ты заноза... — И вообще, я тут почитал кое-что... На тему. Я сделаю так, что тебе не придётся сильно напрягаться. — Как это? — А вот вечером и покажу. Тэхён качает головой, но Чонгук видит, что он колеблется. Надо только подмазать хорошенько. — Соглашайся, хён, — шипит ему на ухо он, — Грубо с твоей стороны будет отказывать своему Гук-и в такой день. Ты не такой жестокий, так ведь? Ты же у меня самый лучший хён на свете. — Вот же брехло... — Самый-самый лучший и отзывчивый хён. — Да ладно, ладно, — не сдержавшись, хохочет Ким, — Хватит меня обрабатывать, как первокурсницу. Чонгук сжимает его крепче в своих объятиях и чмокает в щёку. — Как же я тебя люблю, — уже совсем другим, обескураживающе серьёзным тоном вдруг говорит он, — Сколько ни смотрю — насмотреться не могу. Улыбка Тэхёна сползает с лица. Развернувшись в объятиях донсэна, он обнимает его в ответ. — И я тебя, моя маленькая противная заноза. Солнце наконец озаряет своим появлением их вжавшиеся друг в друга тела. Оно золотит отросшие волосы Тэхёна и пляшет в зрачках Чонгука. И в этой утренней неге, когда жизнь вокруг просыпается ото сна, они оба понимают, что добрались-таки до своих звёзд, к которым так стремились через тернии. Даже возящийся в коровнике новорождённый телёнок стал ещё одним глотком свежего воздуха, которым они не могут надышаться до сих пор. Они нашли своё счастье в тихой жизни, в простом труде и в том, что они есть друг у друга. И оттого прожитые вместе годы не ложатся бременем. Они своими руками построили свой личный рай, один на двоих. Они оба его заслужили кровью и потом, страданиями и поисками. И такая редкость, когда твои страдания окупаются сторицей. И сколько бы не прошло лет, Чонгук так и будет смотреть на своего хёна как на одно из чудес света. И будет его маленькой противной занозой. Его мелким Гук-и.