Любимый хаос

      Если бы кто сказал, что он будет вот так вот спокойно лежать в кровати, обнимая сжавшегося в калачик Татищева, он бы громко рассмеялся тому в лицо. И плюнул бы в него, а потом все кости бы переломал, потому что нечего такую чушь нести. Ну не может этого быть, как он тогда думал. Но нет, вот они, прямо тут. И это так... странно, необыкновенно, будоражуще, ведь в любой момент в их теперь уж совместную комнату может влететь кто угодно, от учителя, до директора, либо брата с сестрой Юры, если всё это вскроется. А если это случится, то там уж не вздобровать одному Косте, ведь он буквально наставник, попечитель на эти несколько лет брюнета, спящего рядом.       Если вы ждёте закадровый голос, что весёлым, бодрым таким голоском, ровно как у Татищева, произнесёт: «А сейчас я расскажу, как я попал в эту жопу!», то слушайте.       А залез он в неё по самое не хочу прямо с самого прихода в школу этого бесёнка. Директор — эта тварь белобрысая, Михаил Юрьевич — определил его наставником недавно прибывшего в их отдалённую от города, находящуюся в лесу, скрывающуюся от властей школу нового ученика, выброшенного задолбавшейся роднёй, а именно бывшей женой Московского — Камалией Мухаммадовной. И как он понял, та вытворила с ним что-то такое, раз директор ни разу не наругал, не наказал этого парня, и это единственное, что уважает он в той женщине, всё остальное он попросту боится.       — Здравствуйте! — щебечет обманчиво добрый голос. Улыбка широкая окрашивает лицо подростка, тёмная чёлка сваливается набок, когда он склоняет голову, закрывая ею чёрные с красным отливом глаза. И только по этому можно понять — этот ребёнок, блять, провидец. Эта сука с ангельским лицом подсунула ему самого настоящего, мать вашу, провидца, которых в мире по пальцам посчитать можно! И, возможно, из-за этого Миша и пальцем не тронул за всё время пребывания здесь Татищева. Если с ним что-то случится — виноват Костя, так как он воспитатель Юры. Если юный провидец, что в жерло вулкана на спор на сотку прыгнет, неожиданно для всех умрёт — виноват всё равно будет Костя. Все ходы, ангел чёртов, просчитал! Он в любом случае будет закопан заживо в землю, если эта прыгающая по всей школе бомба потеряется. — Вы теперь мой наставник? — такая простодушность, такая нежность и невинность во всех чертах, такая заманчивая доброта и ласка, которой он одаривает всех. Этот шестнадцатилетний ребёнок может вам жизнь похерить похуже любых Михаилов Юрьевичей. Костя это знает. Костя это проходил. Костя это на себе испытывал. Просто потому что Юре стало скучно. Наверное, поэтому он теперь пытается всеми своими силами заинтересовать его, чем угодно, лишь бы мир не грохнул от скуки. — Рад познакомиться, — и ладонь белоснежную, аккуратную протягивает для рукопожатия. А Уралов тогда тупым был, протянул свою, сжал мягко татищевскую, ощущая нежную, холодноватую, что иглами своими жгучими колется, кожу под пальцами. А на бледном лице снова улыбка расцветает, ещё более широкая, ещё более лукавая и злая. Отец мой Сатана, как он мог упустить из виду сбежавшего из ада демона? Любой его сородич позавидует коварству парня, его за секунду родившемуся плану наступления в войне и успешной атаки на все тылы жизни Кости. Мужчина по всем фронтам проебался окончательно, но зато какой Юра довольный потом ходил, радостный, с улыбкой до ушей. Как его учителя шарахались, боялись взглянуть, да даже подумать о нём, ведь узнает, мысли же читать умеет! А ученики-то какие о нём легенды красивые, страшные придумывали, и до сих пор придумывают! — Предполагаю, вы знакомы с моей столь популярной личность. Могу ли я узнать как вас зовут, учитель? — как аккуратно, аристократически точно бьёт по нужным точкам. Костя всей душой ненавидит развязность, которую младший показал только когда они узнали друг друга чуть лучше. Он кривится от отвращения, глядя на таких счастливых людей, на таких открытых, имеющих тысячу-другую друзей, меняющих их как перчатки. И парнишка показал себя с другой, смущённой, скупой и нежной стороны. Показал фальшивку, потому что Юра — совершенно не нежный и добрый, он, блять, один из них, из демонских, потому что определить, зачем нужно было так издеваться над (он в бога уверовать готов) нежной душенькой Уралова, он не понимает вовсе.       — Константин Петрович, — холодно отчеканил тогда мужчина, брови насупив, думая, что так напугает парня. А хер ему! Это малыш этот заставил его почти что встать на колени перед Московским, дабы тот перевёл Татищева к другому учителю, но не оставил ему, потому что ещё несколько таких шалостей и, он думал, он покончит с собой жизнь самоубийством прежде, чем до него доберутся страшные и длинный, всегда следящие, руки родственников провидца, которые, наверняка, только и ждут подвернувшегося момента, чтобы убить демона.       — Я буду послушным учеником, Константин Петрович, — мягко и покорно произнёс тихий голос, что может возрастать до ужасающей громкости, когда тот злится. Или когда заходится в заразительном хохоте, хватаясь за живот одной рукой, а другой прикрывая рот.       Это были самые безумные дни, недели, месяцы их совместной... войны, жизнью это назвать сложно, даже невообразимо. Они воевали, когда проходил урок, они грызлись, когда один не соглашался с мнением второго, даже если тот и прав был, просто потому что хотелось позлить, они молниями друг на друга стреляли, когда Костя пытался вбить в мозги, в эту тупую лохматую брюнетную голову устои, сложившиеся за миллионы лет, что совершенно не хотел принимать, и даже опровергал некоторые из них, Юра, яро вглядываясь в золотистые, взбешённые глаза учителя, что уже из последних сил терпел, дабы не вмазать этому хрупкому человечку, ведь они все от одного только ураловского касания уже рассыпались в пух и прах.       И всё же как он рад, что план Татищева совершился, ведь если бы не эта затейка, то они не смогли бы подружиться, не смогли бы понять друг друга.       Он со слабой улыбкой касается лба подростка, мурлыкнувшего во сне и притеревшегося щекой к его груди. Всё ещё ребёнок... с мозгами злобного гения, что, если захочет, мир завоюет.       Ты — мой маленький, неугомонный и, впутывающийся во все существующие и нет на Земле передряги, любимый хаос на ножках.       — Никому не отдам тебя, мой хороший бесёнок...