спорт

ангельская лига — кровать

ты можешь иногда приезжать сюда

ангельская лига — кровать

ведь мы оба любим

      Самые крепкие отношения ведь строятся на общих интересах.       У Марка увлечений действительно много. Никогда не возьмется высчитывать, сколько часов провел в полупустых выставочных залах, сколько сотен тысяч шагов ушло на то, чтобы собрать все коллекции, что пылились на полках в московской квартире; коротал время по-разному, на что хватало сил и желания, слыл разносторонне развитым не просто так — и иногда позволял себе этим гордиться.       Но если расставлять все его хобби по степени значимости, выясняя, на что охотнее пустит последние крупицы энергии, от чего получит предельную отдачу — первый приоритет, очевидно, всегда один.       Больше всего он любит спорт.       Так предсказуемо, что становится смешно — будто кто-то мог сомневаться, когда за плечами громкие титулы, а на полках тяжелые медали. Только умалчивает, внимание не акцентирует, что спорта в его жизни чуть больше, чем кажется на первый взгляд — есть еще один вид, такой, о котором догадаться получится вряд ли, и знать о котором не стоит даже самым близким. Особенно самым близким.       Ради него вырывается из расплывчатых границ столицы сразу же, стоит только завидеть окно в плотном, натрое забитом графике, регулярно пересекает высоту в несколько тысяч метров, стараясь от лишних часов, проведенных в ожидании, избавиться; потому что тем спортом, который он любит не меньше, чем свой основной, заниматься получается только в одной компании, только в одном городе.       Уже привыкает к тому, что не ловит привычный взгляд при встрече. Между ними, неизбежно и по традиции, всегда темные линзы, которым Женя не изменяет. Видимо, и вправду считает, что никто и никогда не догадается, что за загадочный блондин скрывается за стеклами очков — то и дело хочется обсмеять эту мастерскую конспирацию, но обидится ведь по-настоящему, старается же. И ни на секунду не сомневается, что Марк, сидящий на соседнем пассажирском, никак не будет соотнесен с загадочной личностью водителя.       Улица, за окнами прорисовывающаяся, знакома до трепета под ребрами — слишком много времени здесь успел провести, слишком много воспоминаний ворошили многоэтажки. Самых разных — и трогательных, и трогающих.       А спорт, свой основной, он на самом деле любит искренне и всей душой, за всё, что в нём есть.       Наверное, потому и держится ещё неустойчивая карьера, что не брезгует ни одной его ипостасью — по-своему любит даже ежедневные, вызубренные тренировки, даже общую физическую. Повторение одних и тех же, методично разложенных по телу движений, километры, десятки километров, накрученные по залам, сотни тысяч шагов, оттарабаненных по степам, от которых в полу, если бы их не сдвигали, уже остался бы отпечаток.       В их собственном спорте, в том, что на двоих, тренировки тоже есть, и он их тоже любит — пусть и гораздо меньше, чем очные встречи.       Тренируется редко, когда хватает сил — то в спальне, то в ванной, с выключенным светом, чтобы не отвлекало ничего, чтобы успокоить паранойю. Вспоминает, тяжело дыша, напрягаясь всем телом, те самые встречи, сильнее сжимая ладонь — или прикрывает глаза, доводя себя под кусок Жениного голосового, которое тот зачем-то записывал, пока занимался в зале. От этого тяжелого дыхания сносит крышу, в условиях постоянного расстояния и регулярного воздержания — нет, в общем, ничего удивительного в том, как кроет от безобидных аудио. Ему за это не стыдно — разве что самую малость.       В тренировках для своего основного спорта, большого и профессионального, любит даже растяжку, хотя она, при всех стараниях, упорно не дается. Уже выдыхают смиренно, признают, что не его — физиология это, ничего не поделаешь; но не расстраивается, заходя в зал, вполне с удовольствием давит на корпус, подход за подходом, минута за минутой, чувствуя, как тянутся тугие, обыденно ноющие мышцы. И то, как отдает приятной болью, давая понять, что бедра разминаются, то, как в икрах заседает жжение — тоже нравится.       У Жени с растяжкой дела куда лучше, ему она дается проще. Демонстрирует это наглядно, когда они занимаются своим спортом, растягивается по простыням, тягучий, пластичный до невозможности, без труда, играючи, закидывает лодыжку на плечо — сводит с ума тем, как дает касаться губами щиколотки, отводит вторую ногу в сторону призывно, провоцируя ещё больше. От того, как раздвигаются бедра, Марка всегда беспросветно ведет.       На любви к спорту они определенно сошлись, и лишать себя этого маленького хобби, остававшегося секретом, не планировали. Женя, первое время относившийся к такому досугу скептически, уже начал сам писать — бросал в переписку обрывки фраз, давал понять, что ждет. Марк велся, заводился от этих полунамеков ещё сильнее — он и сам отделаться от навязчивых мыслей об их общем спорте не мог, когда накатывало.       И когда накатывал — то произвольную, то короткую, с ума сходя понемногу, оставляя все силы в пределах коротких бортов, добираясь до точки, где в ногах не остается ничего, кроме тупой, давящей боли усталости. Привык к ней, знал до предела, и эту глухую, до истомы знакомую боль тоже любит как-то определенно — не совсем здорово, но искренне.       Почти так же, как любит боль в мышцах, о существовании которых, за годы в спорте, не подозревал — зато обнаружил, познакомился с ними лично, после того как на протяжении часа они вели одну сессию, оставляя себя до остатка в рваных, грубых толчках, прерываясь только изредка, чтобы перевести дух. При всей выносливости, вырабатываемой с малых лет, валились без сил всё равно — судорожно хватая воздух и запинаясь в попытке вымолвить хоть пару слов.       Их спорт, конечно, олимпийской дисциплиной не является, но выматывает не меньше, чем любая стометровка.       Всегда предпочитает приезжать заранее на важные турниры, чтобы успеть собраться с мыслями, настроиться — любит эти полчаса в раздевалке, час в зале, за разговорами ни о чем и попытками сконцентрироваться на предстоящем старте. Обходит коридоры, подтрибунки, привыкает к обстановке, выглядывает краем глаза — знает, что лёд, который будет открыт перед ним через считанные часы, уже готов, и остается только выложить все карты на стол перед полной ареной зрителей.       Приезжать сюда, в свое личное петербургское убежище, тоже старался заранее, и тоже закладывал максимум времени на то, чтобы заново друг к другу привыкнуть. Постоянное расстояние, перманентная разлука свои последствия имеет, делит надвое — вынуждает каждый раз словно знакомиться в первый раз, испытывать эти короткие разряды, бьющие между ладонями, тянущимися друг к другу. Очень любит тихие паузы перед всеми их стартами на двоих, когда получается обсуждать навалившееся, запивать тяжелые дни полусладким, чувствовать, как тепло постепенно разливается до кончиков пальцев — то ли от градусов, то ли от истосковавшегося, довольного взгляда, всё смелее скользящего по телу.       И последние минуты перед стартом тоже любит, как бы ни было тяжело каждый раз на них настраиваться. Когда каждая клетка тела дает понять, как скоро произойдет критический выброс адреналина, как скоро мобилизуются все службы на несколько минут — всё, чтобы сделать максимум, всё, чтобы попытаться дотянуться до предела, держа под контролем каждый свой следующий шаг.       В их спорте минуты перед стартом тоже есть, пусть и выглядят они по-другому. Они плавные, тихие, не задушенные адреналином — только взволнованные малость, потому что долгая разлука, каждый раз — как в первый. Зато кроет не меньше, когда в глазах уже не остается безмятежности, когда зрачки расширяются, радужку скрывая, когда приоткрываются губы в немом, беззвучном вопросе, и не вопрос это даже — это призыв к действию. И он не сопротивляется, даже не думает останавливаться. Как из-за борта — шагает вперед уверенно, хоть ноги и гнутся с трудом, и предвкушает начинающееся безумие.       Больше всего любит один только звук — тот самый, когда лезвие прорезает глубокие борозды по льду, высекая петли; глухой, шепчущий скрежет, особенно хорошо слышимый, когда затихают трибуны, затихает музыка, нет никаких посторонних звуков. Только то, как царапается гладь, позволяя катить четко, мерно, по намеченной дуге.       С этим вызубренным, впитавшимся в кожу звуком, может посоревноваться только один, который тоже любит до дрожи, которым заменил бы музыку в наушниках, который хочется высечь на подкорке, чтобы переслушивать раз за разом, в нем растворяться — это тихое, прерывистое дыхание, которое приходится вылавливать в шелесте постельного, это сдавленное мычание, когда Женя закусывает тыльную сторону ладони — и короткие, просящие стоны, срывающиеся с губ сами собой, не поддающиеся контролю, и срывающие контроль в движениях подчистую. Тот издавал их совсем редко, первое время — был тише воды, то ли стесняясь, то ли не до конца понимая, как стоит себя вести. Но теперь, когда в регламенте их собственного спорта появилось больше определенности, перестал сдерживать рвущееся наружу тягучее удовольствие — и давал сцеловывать его с губ, собирая вдохи, отзываясь тем же, не скрывая разнеженности и уязвимости.       Мало что мог назвать, даже задумываясь, что сравнилось бы с квад-лутцем, приземленным с дотянутой ногой, выездом, таким, чтоб не придраться, прямо здесь — посреди многотысячной арены, фоном слыша восторг зрителей. Когда позволяется первый выдох, не подламывает, наоборот, тянет продолжать в том же резоне. Это короткая вспышка всех возможных эмоций, заряд разнонаправленной энергии, бьющий наотмашь, компенсирующий проседающие силы.       С тем, как проскальзывает лезвие на безупречном выезде, сравниться может только одно — то, как накрывает до испарины, когда Женя, прогибая спину, закусывая губу едва ли не до крови, опускается медленно, сбивает с толку тем, как туго и жарко. Не торопится — растягивает момент, привыкает сам, протяжно мычит, пряча глаза, упираясь ладонями в беспорядочно вздымающуюся грудь. При всей любви к чистым квад-лутцам — его тяжесть и податливость, напряженность во всем теле, атлетически сложенном, выточенном будто, то, как сжимаются по-хозяйски ладони на мягких бедрах, — рвет крышу ничуть не меньше.       Основной спорт, изученный вдоль и поперёк, во многом завязан на танце, и строится по его принципу — и порой дает волю строить свою игру на публике. Растворяясь в музыке, растворяясь в движениях, отдаваемых телом своевольно, не так, как ставил месяцами смирившийся постановщик — только стараясь не сбиться.       Они здесь, практикуя совсем другой спорт, тоже танцуют, просто по-своему — сливаясь воедино, волнами, посылаемыми по телу, славливаясь, входя в резонанс. И хочется закрыть глаза, чувствуя ритмичные движения, то, как Женя продолжает дразнить, бродя горячими ладонями по телу — но не выходит опустить веки, отвлечься от того, как раскачивается на его груди нательный крест, ловя короткие вспышки бликов от единственного светильника, западая во впадинку между ключицами, когда тот прогибается.       Забудет сотни и тысячи мест, но не эти блики, мерцающие на его шее.       И с вращениями отношения всегда были сложными, не всегда шло, часто — не шло, но Марк и их любил, и от них, методично высчитывая оборот за оборотом, получал специфическое удовольствие. Это часть его любимого спорта — основного, — и он её принимает.       Не в фигурном катании, здесь, тоже высчитывал, правда, совсем не обороты — и считать-то не должен был, но в транс входил будто, не сводя глаз с каждого плавного движения, на уме прокручивая темп неосознанно — вверх и вниз, то резче, то мягче, неуверенно, осторожно, пока Женя осваивается, привыкает заново — и шумно выдыхает, опускаясь на бедра всем весом.       В каждом прокате, завораживая зазевавшуюся публику, любил на разрыв. Любил пускаться в эмоции, выкидывать из головы все планы, выискивать и открывать второе, третье, четвертое дыхание, выбрасывая себя вперед со всей дури, выжимая скорость до предела, выжимая резкость в каждом жесте, повинуясь звучащей музыке.       В их спорте он пускается на разрыв так же, когда наступает момент перехватить всё под свой контроль — в ту же секунду, как Женя позволяет, как дает понять, что готов, превращая всё, что между ними происходит, в захлестывающий, лишенный граней поток; подступаясь терпеливо, мягко, спрашивая будто, всё ли делает правильно — и, по реакции судя, по тому, как податливо отзывается разгоряченное тело, как звучит рваное дыхание, как пересыхают губы — делая выводы, смелея разом, уже не боясь быть грубым, не теряя темпа, выбивая всю жизнь из себя, выбивая короткие, жалобные просьбы с чужих губ — с губ его Жени, сминающего под пальцами ткань постельного, тянущегося назад, свободной рукой перехватывая Маркову, то ли подгоняя, то ли пытаясь направить, отзываясь выдохом на каждый новый толчок.       Руки эти, зная, как тому понравится, он перехватит, оставляя последнее слово за собой — сжимая запястья за спиной, не позволяя вмешиваться.       Не может Марк не любить свой основной спорт — финальная поза, когда позади всё, с чем он должен был справиться, это сводящий с ума всплеск эйфории. Не оставляющий после себя ничего, кроме слабости во всем теле, вынуждающий замереть на пару секунд, отстаивая положенное — и судорожно выискивая резервы на вымученные поклоны, хотя решительно не против был бы полежать на льду с пару минут сначала, перед тем, как благодарить гудящих зрителей.       В спорте, который делит с Женей, финальной позы нет — но есть последние рывки, отчаянные, доведенные до предела, на которых приходится сбиваться с ритма, прижимаясь к влажной спине губами, сухо, едва ли не безумно целуя загривок, сжимая пальцы на его плече, вынуждая подняться, оказаться вплотную прижатым, с руками, обхватывающими грудь, прижимающими к себе. В такие моменты крыло сильнее всего, в такие моменты всё вокруг словно исчезало — не оставалось ни единой нитки, связывающей с реальностью и благоразумием, только напряжение, сковывающее мышцы, и дрожь в коленях, не берущаяся под контроль. В шуме в ушах от подскочившего пульса, в шелесте постельного белья, забывается желание не быть громкими — и рваные, вымученные стоны, перемешанные с просьбами полушепотом, уже не сдерживают.       В фигурном катании испытывает столько эмоций, что за сезон набирается на небольшую автобиографию — и за это его так сильно любит, помимо всего остального, что занимает каждую свободную клетку в голове и в расписании на неделю. Здесь улыбается, грустит, плачет, смеется, мычит от боли и кричит от радости — устает, правда, периодически, от постоянной, систематической перегрузки.       Поэтому их спорт любит ничуть не меньше: здесь, когда вдохи становятся совсем короткими, сбитое дыхание сходит на «нет», глаза прикрываются сами собой, идет к пику — и срывается, сгибаясь непроизвольно, ощущая, как становятся влажными глаза от захлестывающего переизбытка чувств, — здесь выдыхает разом весь запас кислорода, сбрасывая всё, что копилось, обновляя счетчик — обнуляя всё, что налипало неделями. Собирая в кулак последнюю волю, не позволяя расслабиться раньше времени, чтобы довести до конца начатое — дать Жене, такому же обессиленному, с расфокусированным взглядом, эту же разрядку, обнуляющую счетчики.       Как сидя в КиК-е, без сил, с пересохшим до боли горлом, не пытаясь анализировать — это будет потом, на разборах и тренировках, он там будет вспоминать и напрягать голову; сейчас — пауза, короткое облегчение, осознание, что всё позади, пустота на уме, которой не хватало катастрофически.       Так и лежа в постели, целуя солоноватую, влажную кожу беспорядочно, поправляя намокшие светлые пряди на его лбу, сбрасывая упавшую ресничку — расстраиваясь, что не успел спросить про желание. В мыслях — ничего, кроме Жениных дрожащих ресниц, и запаха близости, повисшего в воздухе.       Замирая в тишине, проваливаясь в короткий, чуткий сон, пока по предплечьям ещё гладит горячая ладонь — зная, что есть ещё запас времени. И на размеренный, долгий разговор, и на вторую сессию. Та будет ещё смелее, ещё отчаяннее — потому что после неё останутся считанные часы до прощания.       Да, у них определенно сходятся интересы, и спорт они оба любят запредельно.       И основной, с трибунами и скрежетом лезвий, костюмами и кроссами — и свой личный, запрятанный от посторонних глаз и ушей, лишенный, к счастью, зрителей и свидетелей, такой же выматывающий и пробирающий до предела эмоций. Марк может иногда приезжать сюда — лечить усталость, освобождать голову и перезагружать тело. Договорились уже, что будут заниматься этим спортом каждый раз, как будет получаться — им обоим он нравится.       Медалей здесь, разве что, не дают, вместо награждения — долгие, говорящие взгляды. Впрочем, редкие встречи, ставшие роковым секретом, заменяют разом и бронзу, и серебро, и золото. За металлы они поборются потом, на льду, когда начнется сезон.       А вне арен, здесь — можно законно становиться союзниками. Или, по крайней мере, игроками одной команды.