~
11 августа 2024 г., 03:12
Чайльд всегда дерётся отчаянно. Если для кого-то первая кровь — знак остановиться, то для него — только начало.
Он обожает кровь. Кровь это жизнь, а жизнь должна бить как ключ из пробитой молнией земли.
Его кровь брызгает. Потом бьёт. Потом утекает в истоптанную землю.
Он скалится, дёргается, изворачивается, но Ризли тяжелее, и если в бою это слабость, то сейчас — превосходство.
Без Глаза Бога у Чайльда не хватает сил его стряхнуть.
— Полегче? — с лживым участием спрашивает Ризли.
Чайльд скалится, и ему в рот тут же набивается земля.
— Полежи, полежи, — продолжает Ризли, сильнее давя на затылок. Чайльд пытается сбросить его, упирается в землю коленями и носками сапог, но распластывается снова — Ризли переносит вес назад и садится ему на поясницу.
Блядский громила!
— Любишь выигрывать? Я тоже люблю, — сообщает Ризли примирительно и прижимает Чайльду плечи коленями, зато убирает руку с головы. Чайльд тут же вскидывается, яростно отплёвывается от крови и земли, но больше ему ничего не сделать, ни силой, ни хитростью, и от этого он бесится только сильнее.
Щёлкает зажигалка; Ризли закуривает, сплёвывает красным — его Чайльд тоже неплохо так отходил.
— Дёргаться ещё будешь или составишь компанию?
У Чайльда уже слюны полный рот, так хочется курить.
— Давай свои фонтейнские, — бурчит он, и Ризли отпускает.
Чайльд прыжком вскакивает на ноги, отряхивает штаны, через голову стаскивает рубашку — не хватало, чтобы присохла к ранам, пусть уж лучше подышат. Ризли смотрит на него, сидя на земле. Хмурый, как всегда, и на вид безразличный, но глаза выдают, что ему не всё равно. Да, помахаться он любит, но, в отличие от Чайльда, не из упоения жестокостью и не чтобы покрасоваться. Он дерётся практично, как человек, который привык выживать, экономя движения, без лишнего риска.
— Чего расселся? — спрашивает Чайльд с вызовом. — А если я тебя пну?
— Ну пни. — Ризли пожимает плечами.
Чайльду и смешно, и уступать не хочется; он медленно поднимает ногу так, будто собирается заехать Ризли в пах. Щелчком отбросив окурок подальше, Ризли берёт его за щиколотку и под коленом, продавливает мышцы. Хватка у него без преувеличения железная, и это так хорошо, что Чайльд громко стонет.
— Болит? — спрашивает Ризли, ведя ладонями по его бедру. — Помять?
Чайльд перехватывает его левую руку, расстёгивает штаны и трётся членом о шершавую перчатку.
— Сам знаешь, что мне надо помять. Сегодня я проиграл.
Он довольно щерится — проигрыш бесит только сразу после драки. Пара минут — и у Чайльда снова душа нараспашку.
Хорошая драка как хороший секс... а ещё лучше, когда прелюдия к сексу.
Ризли дрочит ему, почти не меняясь в лице. Грубовато, но иначе Чайльд и не любит. На адреналине его забирает быстро; может, он бы кончил, ещё когда Ризли на нём сидел, только злость помешала. Отмудохать его хотелось сильнее, чем оттрахать. Хотя Чайльд бы и от второго не отказался.
— Зажми, — требует он, — и дай уже закурить-то.
Хмыкнув на его приказной тон, Ризли послушно обхватывает крайнюю плоть под головкой, стискивает почти до боли — так хорошо, что Чайльд чуть не воет от удовольствия. Яйца тяжелеют — он вот-вот кончит, но пока Ризли не отпустит, ничего не получится.
Весь такой напоказ спокойный, Ризли протягивает ему пачку и зажигалку. У Чайльда мутится в глазах; он кое-как достаёт сигарету, прикуривает с третьего раза, так руки трясутся, и только вкладывает фильтр в рот, как оргазм прошивает его навылет.
Ризли, конечно, не отпускает, ещё и давит легонько второй рукой Чайльду на яйца.
А потом всё-таки разжимает пальцы.
Чайльда уносит. Пошатываясь, он цепляется за Ризли и в полном невменозе смотрит, как у него по щеке стекает сперма.
— Вылижи, — мягко говорит Ризли и хлопает себя по колену.
Продышавшись, Чайльд снимает штаны, подбирает выпавшую из рук пачку и зажигалку, дисциплинированно возвращает хозяину.
— Сам закуришь? — ершисто спрашивает он.
Ризли повторяет приглашение. Чайльду и самому не терпится; он садится на Ризли верхом, ёрзает задницей, устраиваясь поудобнее, каблуками сапог упирается в землю. Член под штанами такой твёрдый, что если бы у Чайльда дырка могла течь, уже бы текла.
— Чего ждёшь? — спрашивает Ризли с усмешкой и отворачивается, чтобы прикурить. После первой же затяжки Чайльд силой поворачивает его к себе, целует, слизывая с языка и губ привкус едкого дыма. В меропидских сигаретах табак такой, что глаза слезятся, но Чайльду нравится страдать.
— Тебя, — отвечает он с гадкой ухмылкой, — пока ты меня подготовишь как принцессу.
— Принцессу, — повторяет Ризли весело и, закусив фильтр, кладёт одну руку Чайльду на поясницу, чтобы прогнул спину, второй трёт между ягодиц. Его смазка густая и холодная, то что надо после хорошей драки. И на контрасте с его горячей кожей ещё лучше. Почему-то Крио, вопреки ожиданиям, не как лягушки на ощупь.
Ризли засовывает кончики пальцев ему в зад, смазывает ещё и приподнимается, чтобы расстегнуть штаны. Чайльду не терпится, но кто не рисковал, тот не жил; он мешает изо всех сил, лезет под руки, а потом использует грязный приём — расстёгивает нижнюю пуговицу у Ризли на рубашке и прижимает головку члена к животу. Ризли вздрагивает — там шрамы, и там приятнее всего любые ласки. Чайльд быстро нашёл на его теле все уязвимые точки, и для ударов, и для поцелуев... хотя это почти одно и то же.
— Не вертись, — просит Ризли сквозь зубы, пытаясь его приподнять. — Тебе же терпеть дольше.
— А тебе будто нет, — передразнивает Чайльд и прикусывает кончик его уха над парными колечками. — Совсем не хочешь вставить?
Ризли разводит ему ягодицы, вкладывает между ними член, и Чайльд от нетерпения принимается елозить ещё сильнее.
— Тарталья, — тихо рычит Ризли, схватив его крепче. Чайльд охает — внутрь протискивается только головка, но и это много... кому-то другому, а ему в самый раз. Если ебаться не на пределе, зачем вообще начинать?
— Ещё бы Аякс Степанович назвал, — глумится Чайльд, — гражданин Снежной, двадцать один го-о-о…
Надавив на бёдра, Ризли заставляет его опуститься на член до упора и держит так. Чайльд бы затеял драку из чистого упрямства, но этот момент в сексе ему нравится больше всего. У Ризли на висках испарина, мышцы напряжены сильнее, чем во время спарринга, а Чайльд успел достаточно повалять его по тренировочной площадке, чтобы чувствовать разницу. И наставить ему синяков, когда Ризли его растрахивал, тоже успел, само собой.
— Ну давай, — не выдерживает он и, схватив Ризли за болтающийся галстук, закидывает ему голову, зубами выдёргивает изо рта едва тлеющий окурок, приглаживает ладонями жёсткие волосы. Как же его заводит эта сраная проседь! — Давай, ну, как ты любишь...
Ризли поднимает его и с размаху опускает обратно. Верхняя губа у него вздёргивается по-волчьи; Чайльд целует его в оскал, чувствуя губами низкое, почти неслышное рычание, льнёт к нему, оставляя на рубашке новые тёмные пятна: ободранный бок ещё не запёкся. Чайльд перекладывает туда ладонь Ризли и своевольно двигается сам — быстрее, размашистее, чтобы растянуть себя почти до боли…
Второй оргазм похож на белую вспышку. И ещё от него холодно.
Чайльд чувствует, как Ризли вынимает, как течёт из дырки (наконец-то), как пот крупными каплями катится по спине.
Вот боли вообще не чувствует.
— Ты что, меня исцелил? — спрашивает он и хохочет, до того звучит... абсурдно? Ризли только кости ломать умеет да челюсти сворачивать. Как и сам Чайльд. — Даже не колет нигде!
Ризли смотрит на него слишком пристально — по крайней мере, для человека, который только что начинил его спермой. Чайльд в ответ ухмыляется, опускает глаза, смотрит, как у Ризли между пальцев струйками бежит кровь.
Ах вот оно что.
Чайльд давит ему на ладонь, трёт, чтобы рассадить сильнее.
— Вот так, — хрипит он и прижимает обмякший член к животу Ризли, толкается в него, заведённый до предела, и снова чувствует задницей отличный стояк, — давай, давай, вытрахай из меня всю дурь...
Ризли валит его на спину, хватает за горло, второй рукой давит на колено, чтобы шире раздвинул ноги. Чайльд их охотно раздвинул бы и сам — ему мало. Слишком мало, чтобы насытиться. Нужно больше. Ещё больше.
Он не пытается освободиться, наоборот, стискивает запястье Ризли обеими руками, чтобы не вздумал отпустить, пытается и член его сжать внутри, но тут ничего не выходит — мышцы и так растянуты до предела.
И всё равно нужно ещё, ещё... ещё...
— ...ещё, — выжимает он из горящих лёгких и закашливается. Ризли грубо оттягивает ему челюсть, целует в губы, трахает языком в рот. Кислорода становится ещё меньше, но Чайльду всё равно недостаточно.
Ризли засаживает ему на всю, так глубоко, что прижимает лобком яйца, и Чайльд не может закричать, хотя очень хочет. Но руку на горле хочет сильнее. У него почти не стоит, но да и хер с ним — всё равно оргазм сносит башню.
Член Ризли растягивает его ещё немного — снова только почти до предела. Предел отодвигается каждый раз, будто дразнит... Почему человеческое тело такое непредсказуемое? Чайльд, может, только о том и мечтает, чтобы...
Он выплывает из блаженных грёз, потому что его хлопают по щеке.
— Эй, — зовёт Ризли и хлопает посильнее. — Погоди, достану настойку...
У них тут у всех с собой вонючая настойка, чтобы приводить людей в чувство. Может, в Фонтейне игра в удушение это что-то вроде оргий в Монде, всем нравится, хотя иностранцам кажется дико?
Чайльд не из таких иностранцев. Он за разнообразие.
И за настойки тоже, но на ягодах или на пузыринах на худой конец. Не за вонючие.
Ризли тянется к карману жилета, но Чайльд перехватывает его руку, суёт пальцы себе в рот, слизывает свою кровь, смешавшуюся с остатками смазки; на языке оседает пустой, покалывающий привкус Крио.
— Да спокойно ты, — бурчит Ризли и, поднявшись на коленях, застёгивает штаны. Чайльд с некоторой жалостью провожает его член взглядом — ещё бы в себе подержал, хоть самую малость. — Давай, держись, в лазарет отнесу.
При слове «лазарет» Чайльд начинает отбиваться, но слишком вяло, чтобы Ризли не сумел его усадить. Штаны и рубашка так и валяются на земле; взглянув на них, Ризли стряхивает с плеча подбитую мехом куртку, укутывает ею Чайльда и поднимает на руки.
— Разомлею же щас, — бормочет Чайльд, и от приятного сухого тепла у него тут же слипаются глаза.
Смешно, если Ризли его сперму со щеки стереть так и не вспомнит.
Когда он просыпается, по каменному потолку плывут бледно-голубые отсветы. Какое-то время Чайльд на них залипает. Ему хорошо — нигде не болит, тело кажется лёгким. Лучше не шевелиться — с первым движением обманчивое блаженство его, скорее всего, покинет.
Наконец, он не выдерживает — спать больше не хочется, а просто так лежать скучно, — перекатывается на бок. Вопреки ожиданиям, нигде не жжёт, не саднит и даже не ноет, разве что задница... нет, не болит, просто растянута. Чайльду это скорее нравится — приятное напоминание об отличном сексе.
Ризли лежит рядом — дремлет, но, стоит Чайльду шевельнуться, сразу открывает глаза. Над изголовьем покачивается водяной пузырь, изнутри слабо подсвеченный Гидро.
Чайльду становится тоскливо. Хорошо, что его Глаз Бога у Итэра, в самых надёжных руках, но… по своей ласковой воде он так скучает.
— Живой? — спрашивает Ризли с усмешкой и, повернув его к себе, целует. Чайльду так нравится, какой у него большой рот и мягкие губы, целоваться можно до одури. — Ну, вижу, что живой.
Чайльд хмыкает и трётся стояком о его бедро.
— Долго меня латали?
— Часа два.
— А тебя?
— Сказал, само заживёт.
Красноречиво посмотрев на пузырь, Чайльд пихает его в живот. Ризли охает, и глаза у него вспыхивают, а усмешка снова становится волчьей.
— Кажется, тебе не поверили, — дразнит Чайльд.
— Давно знакомы, — поясняет Ризли и, потискав за зад, прижимает Чайльда к себе, заставляет потереться теснее. — Она мне и шрамы всё обещает свести.
— Но без них не то?
— Не то. — Ризли вздрагивает и прикрывает глаза, когда Чайльд утыкает член в перекрестье выпуклых шрамов внизу живота. Старые; раны были глубокие, и зашили их грубо; может, даже сам Ризли и шил.
— Эй, — шепчет Чайльд, уткнувшись ему в шею, прижимает ладонью другой большой шрам, на правом боку, гладит по всей длине; этот плоский, скорее всего, от ожога. — Ризли. Хочешь ещё?
— Спарринг или потрахаться? — спрашивает Ризли с сомнением, но дышит уже тяжело. Крио горячие во всех смыслах, поэтому Чайльду так нравятся.
— Что выберешь.
Ризли швыряет его на лопатки, снова садится верхом, придавливает запястья к подушке над головой — и сразу пристёгивает наручниками.
— Никаких спаррингов, — зловеще говорит он. В свете пузыря его шрамы кажутся ещё темнее, особенно тот, что под глазом, и Чайльд перевозбуждается за секунду. — Хватит с тебя.
— А с тебя? — Чайльд не может удержаться. Он обожает доводить до грани. Обожает выбивать из колеи. Только там начинаются настоящие чувства. Только там у всего появляется вкус.
— С меня давно хватит. — Ризли опять строит из себя хорошего жандарма, хотя он не хороший и уж тем более не жандарм. — Вон, гляди, с головы до ног изукрашен…
Чайльд смотрит, водя языком по губам. Разбитый уголок рта и тот залечили; какая же внимательная эта странная мелюзина.
— Изукрашен, — тянет он и выгибается; в спальне у Ризли прохладно, и тем приятнее его тяжесть и мысль о том, как он ляжет сверху всем телом и согреет на славу. — Нет, Ризли. С тебя не хватит.
Весело хмыкнув, Ризли выпрямляется, берёт с тумбочки сигарету. Чайльд смотрит, как он неторопливо, со вкусом прикуривает, как у него слегка западают щёки, а морщинки между бровей разглаживаются.
Он, наверное, только в эти секунды и позволяет себе расслабиться.
— Ризли, — зовёт Чайльд шёпотом и звенит наручниками о литое изголовье, — дай мне тоже.
Ризли даёт затянуться своей.
— Только разок.
— Жадина!
— Рот открой.
Чайльд слушается — и бесстыдно стонет, когда Ризли выдыхает дым ему в лицо. На языке начинает горчить. Ризли подцепляет его большим пальцем за верхние зубы, гладит нёбо; конечно, Чайльд сразу начинает сосать, потом прикусывает, так, не больно, слегка. Потягивая сигарету, Ризли наблюдает за ним — внимательно, неподвижно, как будто каждое движение запечатлевает в памяти, — но не скрывает, что ему нравится.
Конечно, Чайльд выделывается изо всех сил — щекочет подушечку языком, втягивает палец в рот по костяшки и выталкивает обратно, размазывает им слюну по губам. Ризли выделываться лень, да и незачем. Достаточно того, что он голый, такое можно увидеть только в спальне, и то не каждую ночь. Нельзя упускать шанс.
А ещё, может, по нему не скажешь, но у него нежные руки, особенно там, где кожа закрыта перчатками. И мягкие ладони, созданные сводить любовников с ума.
Словно угадав, о чём он думает, Ризли его гладит — по груди, по животу, по напряжённым плечам, — потом сдвигает палец к уголку губ, заставляя открыть рот шире, оттягивает щёку. Дурачась, Чайльд делает вид, что вот-вот отгрызёт фалангу (и немедленно проглотит, конечно-конечно), неубедительно дёргает руки. У Ризли вздрагивают губы — эта улыбка растроганная. Почти тёплая.
Чайльд любит ебаться как бешеный, но вот такого в его жизни немного бывало. И в жизни Ризли, он подозревает, тоже.
То, что они оба об этом будут молчать, он знает точно.
Ризли гасит окурок в пепельнице, подсовывает ладонь Чайльду под затылок, и они целуются, долго, медленно, хотя у обоих стоит.
— Может, давай уже?.. — шепчет Чайльд. Ему совсем невмоготу, хоть и хорошо. Очень.
— Не, — легко отвечает Ризли. — Потерпишь.
На этот раз Чайльд звенит наручниками недовольно, хотя на деле совсем не прочь ещё порастягивать удовольствие.
Ризли закуривает вторую, откидывается назад, заводит руки за спину. Теперь он разминает Чайльду бёдра, а от этого чувства каждый раз... противоречивые. Чайльд хочет, чтобы это никогда не прекращалось, потому что от тренировок в ближней стойке мышцы там всегда побаливают, и так же сильно хочет, чтобы Ризли задрал его ноги на плечи и, пока трахает, кусал за лодыжки и продолжал этот божественный массаж, — но побеждает третье.
У Ризли на лице абсолютное блаженство, когда он сидит вот так и, зажав сигарету в зубах, выдыхает через нос. Дымок медленно струится вверх, тлеющий табак в такт дыханию то вспыхивает ярче, то притихает.
Такого у Чайльда не было ни с кем. Он даже не может сказать, чего именно.
Вот этого, того, что происходит сейчас.
Поэтому он просто смотрит.
— Получше? — спрашивает Ризли, когда огонёк добирается до фильтра.
— Ну так, — вредничает Чайльд. — Ещё сам знаешь где затекло.
Криво ухмыльнувшись, Ризли гасит окурок о язык, и Чайльд приподнимается насколько может, чтобы слизать в поцелуе горький пепел.
А потом Ризли задирает его ноги себе на плечи и трахает его, целуя щиколотки и большими пальцами разминая ступни. Всё ещё непривычно и немного стыдно, но достаточно горячо, чтобы кончить без рук.
И точно слишком нежно, чтобы кому-нибудь рассказать.
10.08.2024
