Ртуть, нефть и энтропия

— Ты псих! Настоящий псих! — кричит девушка, вошедшая в кабинет, отталкивая мужчину от своего рабочего места. — Не рви мои документы, Талис! Я делаю всё возможное! Мужчина, названный психом, едва ли напоминает кого-то действительно сумасшедшего: его бледное лицо, кажется, сливается с бетонными безжизненными стенами, которые раньше были поводом для шутки; местом, где он мог бы пустить очередной комментарий, что их стоило бы выкрасить в более яркий цвет, чтобы избавиться от ассоциаций с психбольницей или тюремной камерой. Теперь же ему совсем не до шуток. Которые сутки без сна даются уже в разы труднее, чем раньше, когда он просиживал все свое время в рабочем кресле в своей маленькой, но уютной квартирке, занимаясь любимым делом — переделывая свои же чертежи и пересчитывая уравнения раз за разом, чтобы убедиться, что они верны и ничего не приведет их к небольшому техническому инциденту из-за пропущенного минуса во время зевка. Думая о тех днях, он понимает, что чувствует ту же самую безысходность, которую испытывал тот зелёный, юный Талис, шедший на суд за подрыв здания. Сжав в ладони клочок бумаги, чтобы размять затекшую руку, он обессиленно сваливается в кресло, с некоторой надеждой глядя на Кейтлин, вернувшуюся после долгого отсутствия. Той же нечем его порадовать: — Они отклоняют мой запрос, — вздыхает она, коснувшись холодной ладонью разболевшейся головы, другой рукой поправляя документы, разбросанные по столу, — раз за разом, Джейс, а я, как идиотка, хожу на ковёр к ним, зная, что у них ни грамма сострадания нет. — Он умрёт, Кейт, умрёт, — человек, именуемый защитником завтрашнего дня, горько смеётся от осознания, что, несмотря на громкий горделивый титул, он не может спасти даже одного из своих немногочисленных близких людей. Эхом под высоким потолком раздаётся её не менее горестный вздох: Виктор не её близкий товарищ, но она знает его в достаточной мере, чтобы не желать ему несправедливой смерти. По крайней мере, не такой. Вторые сутки она кланяется всем верхушкам управления Пилтовера, чтобы выпросить для него хотя бы маломальское медицинское вмешательство, но всё тщетно — вместо заветного «хорошо», она слышит лишь то, как в ней что-то раз за разом бьётся. Кажется, в ней надломилась вера в гуманность и человеколюбие личностей, в руках которых находятся миллионы чужих жизней. Когда-то давно она обещала защищать их ценой своей собственной, и, конечно, сейчас это пугает её до невозможности. Она никак не может повлиять на это. Заняв самую высокую должность своей мечты и прослужив верой и правдой своему долгу значительную часть собственной жизни, она ощущает себя бесполезной. Кейтлин влачит за собой никчёмные бразды закона, лояльность и защита которого, почему-то, не распространялась на одного несчастного заунита, успевшего, как и Кирамман, потратить лучшие годы своей жизни на работу в пилтоверской же академии, внося неоценимый вклад в различные отрасли науки, который они, современные академики, теперь приписывают кому угодно, но не ему. Уму непостижимо. Помолчав минут пять, растянувшихся, по ощущениям, на все пятнадцать, Джейс произносит: — Я пойду к ней, — говорит он твердо, но, конечно, без особого энтузиазма. Сил на него уже просто не оставалось. — Нет, не… — девушка молчит, понимая, что ей действительно нечего предложить в качестве альтернативы. Вариантов больше не было. Заскочить на чаепитие к главе клана Феррос лично — это, если уж быть откровенным, больше смахивает на самоубийство, растянутое на несколько актов, словно в театральной постановке. Уж на её благоразумие рассчитывать не приходится. Она представляется расчётливой, мстительной и, что уж греха таить, абсолютно ебанутой, насколько можно судить по немногочисленным слухам, посему связаться с ней — не столько план Б, сколько последний вариант за неимением более иных опций. И раз достучаться до совета и иных управленцев не представляется возможным — все доступные и легальные варианты действительно отпадают. Помимо сомнительных тактических решений во время переговоров, она славится вполне удачными для Пилтовера сделками, достигнутыми в Зауне, поэтому оба друга детства не были уверены, что у них есть что-то равноценное в обмен на жизнь Виктора, кроме, конечно, своих собственных голов ей на отсечение. Стальная тень имеет право диктовать на своей территории любые условия и озвучивать любые цены, которые только посетят её не слишком светлую головушку, поэтому Талис, сжимая в руках тот самый оборванный кусок бумажки, готов сегодня же распрощаться со всем, что у него вообще было до сих пор в этой жизни. Кейтлин, пускай и терзаемая сомнениями, готова была поддержать этот акт самопожертвования, но, само собой, её лучший друг, практически брат, не даст упасть и волосу с её головы. — Ты уверен? — тихонько спрашивает девушка, сжимая крепче ружье, которое на входе в поместье, очевидно, отберут в целях безопасности. Джейс ничего не отвечает, лишь улыбается и моргает — это немое «да», успешно прочитанное Кейтлин на его лице. Остановившись перед лестницей, он разворачивается и смотрит на Кейтлин. На его лице запросто считывается купаж из беспомощности, усталости и вины, которые он даже не пытается скрыть — не имеет никакого смысла. — Ты останешься тут, — в некотором роде приказным тоном произносит он. — Что? Почему? — удивляется Кейтлин. — Возвращайся домой, Кейт, — поддерживающе, он касается её плеча, — тебя ждут заслуженный отдых и нагретая постель. Я справлюсь. Девушка упорно стоит на месте, пытаясь выловить среди вороха тревожных мыслей хоть какое-то оправдание себя, натыкаясь лишь на свой собственный голос, должно быть, разума, пытающийся взывать к ней и умоляющий хотя бы о нескольких часах сна. Все было тщетно и, что хуже, Джейс прав — у неё действительно есть человек, который греет постель и которую ночь ждет её возвращения с минуты на минуту. Она уйдет. Вот сейчас сделает шаг в сторону — и пойдет! Непременно, не оглядываясь, пойдёт домой. Шаг. Не сдержавшись, она обнимает друга перед собой, не понимая, что именно в нем побеждает — уверенность в себе или же натуральное отчаяние, толкающее на глупости. Дрожь, прошедшая под её ладонями, только лишний раз напоминает, что золотой мальчик и всеобщий идол, представляющий собой сам Пилтовер, тоже человек. Бесстрашный и непобедимый Джейс Талис тоже имеет свои маленькие слабости, как и все мы — вот только его «слабость» уже если не истекает кровью в тюрьме, то начинает гнить, должно быть, со страшным осознанием, что там его жизнь и окончится. Или уже окончилась. Бесславно, но, наверное, заслуженно. Расставшись, она уходит, как и обещала, не оборачиваясь, зная, что если сделает это — чувство долга прибьет ее гвоздями к земле и не позволит уйти. Мужчина же, сглотнув, бегло поднимается по каменной лестнице, ведущей в чужое поместье, не уставая напоминать себе, что время — ценный ресурс, но, к сожалению, исчерпаемый.

***

Присев на угол кровати, девушка облегченно вздыхает, почувствовав под собой мягкую поверхность матраса, которой, казалось ей, она не касалась уже целую вечность. В кромешной тьме нечего было разглядывать, но мерное сопение другой девушки, занимающей приличную половину кровати, было отчетливо слышно — значит, не дождалась. Кирамман лишь слегка улыбается, чувствуя, как к горлу подступает ком и как глаза наполняются предательской влагой, когда она проводит ладонью по родным розовым волосам. Она благодарна Жанне, любым другим богам, что у неё есть место, куда можно вернуться, и есть человек, который ждал ее возвращения, безуспешно, но ждал. В сердце не находилось покоя даже под собственной крышей — у неё было столько горестей на душе. Набрав на ощупь номер телефона, она с огромными усилиями сдерживает всхлип, вслушиваясь в гудки. Услышав чужой, вполне привычный голос на другой стороне, она слегка вздрагивает, спрашивая: — Он жив? — совсем тихо, боясь потревожить чужой сон, не уточняя, конечно, кто именно этот «он». Дожидаясь ответа, она жмурится, боясь, как огня, возможности услышать слово «нет». Собеседница на другом конце провода — ее коллега из другого отдела, дежурная по тюрьме на этой неделе, которая является достаточно милосердной, чтобы активно поддерживать связь с начальницей и выполнять не столько приказ, сколько просьбу — от подруги к подруге, а не от начальницы к подчиненной. Помолчав пару мгновений, думая, какую выбрать формулировку, женщина честно признаётся: — Пока. Пока жив, — она молчит ещё, думая, стоит ли ей лезть в это. — Ему недолго осталось, но это чудо, что он до сих пор жив. — Ясно, спасибо, — на выдохе произносит она сухо. — Передай ему, что… нет, ничего не говори. На этом диалог окончен. Не сдержав слез, она закрывает руками лицо, не понимая, как так вышло, что она имеет столько исполнительной власти, но все еще недостаточно, чтобы подобные случаи находились ее юриспруденции. Что ей ещё нужно сделать, каких невозможным высот достигнуть, чтобы исполнить наивную детскую мечту о спасении тех, кому это требуется?

***

— И что мне с этого, мальчик? — скучающе интересуется женщина, протягивая слуге пустую фарфоровую чашку. Пока чаша наполняется, уверенность Талиса в собственной авантюре гаснет. Пускай Медарда приложила к нему руку когда-то — в дипломатии он, к несчастью, остался полнейшим бараном, из-за это прямо сейчас молчит, перебирая в голове доступные варианты. Деньги? У неё их больше, чем у него, должно быть, раз в пять. Хекстек? Её тело — один из наиболее развитых способов использования хекстека, инженерное чудо, если не скромничать. Жизнь? В вырванном сердце Талиса столько же выгоды и смысла, сколько в чашке чая перед ним. К чаю он, кстати, не притронулся. — Ты не из разговорчивых, погляжу, — её глаза опасно сверкают голубым в потёмках гостевой залы, — ничего, мне не привыкать, что мои собеседники молчат. Что стоило отметить — пусть её причёска и напоминает рога, первое впечатление от общения тет-а-тет не является демоническим. Даже начинают закрадываться сомнения, мол, не специально ли её демонизируют в слухах, чтобы наводить больше шумихи вокруг её персоны? Как бы ни так, подсказывало ему сердце, как бы ни так. Она встает и неспешно обходит стол, приближаясь к мужчине, посаженному на противоположной стороне. Присев на соседний стул, она склоняется к нему поближе, произнося свое предложение, известное отныне им двоим, оставаясь абсолютно безэмоциональной, обжигая Джейса холодом. Напряженные брови Талиса расслабилась, когда слова, произнесенные женщиной, оказываются вполне разумными и не включающими в себя ничего противозаконного. Нет. Какой-то подвох. Все слишком просто. Должен быть ведь какой-то подвох? Он ожидает, что ему придется записать себя к ней в добровольное рабство или, как вариант, пойти на убийство. Может, на самоубийство? А тут, выясняется, ничего такого? — Ищешь строку, написанную маленьким шрифтом в конце договора? — удовлетворённо улыбается женщина. — Она есть, но тебя уже не касается. Я свяжусь с твоим другом, когда посчитаю нужным. — Трудность заключается в том, что совет вряд ли это одобрит, — признался Джейс. — Мои ли это проблемы, мальчик? — Камилла неодобрительно вскидывает бровь. — Ты ожидаешь, что я все сделаю за тебя? Придется и тебе поработать, бывший советник. Остался ведь порох? — Остался, — лжёт мужчина, зная, что давно сдулся как политик. — Славно, — с сарказмом произносит она, возвращаясь на свое место. Приказав слуге принести печать, она принимается вновь скучающе, но элегантно выводить на бумажном листе предложения, время от времени хмуря брови, думая, какую формулировку выбрать. Вручив письмо, запечатанное фамильной сургучной печатью дома Феррос, она передает его прислуге, приказав тем отправиться в тюрьму и довести его до дежурного. — Отправляйся домой, Талис, — воспалённому от недосыпа Джейсу чудятся нотки заботы в этих словах, но, конечно, он быстро отваживает от себя эту глупую мысль. Женщина вздыхает с нескрываемым отвращением к чужой персоне. — Прими душ, обязательно прими душ. Если люди увидят тебя в таком состоянии, то тебя немедля выпнут с пьедестала и лишат твоего изысканного титула. И кстати… Джейс останавливается у выхода и оборачивается, ожидая, что вслед ему скажут какую-нибудь мудрость поколений, как обычно это бывает. — Знаешь, почему мои посредники молчат? — её глаза становятся рыжими и, клянётся Талис, это он уже тоже спихивает на свой воспаленный от недосыпа разум. Вновь не дождавшись ответа, она продолжает: — Тяжело им говорить с отрезанным языком, стало быть. Мужчина понимающе кивает, едва не валясь с ног, но, тем не менее, отчетливо ощущает, что это завуалированная угроза. Ему просто повезло застать её в более-менее сносном настроении и повезло, что, похоже, она видит в их союзе какую-то ценность в будущем. Его не покидает мысль, что это ещё непременно им аукнется, и он, возможно, даже пожалеет о своем решении, но это — проблема того, будущего Талиса. Проблема же этого Талиса — отсутствие сна, еды и душа на протяжении какого-то времени, пускай недолгого, но недопустимого и недостойного для человека, чье лицо — символ города прогресса.

***

Побитый ледяной кафельный пол сейчас кажется блаженством — приложить к нему рану и ждать, когда боль от воспаления притупится, возлагая большие надежды на плацебо, зная, что сработает. Минимальный эффект — и в нем находятся лишние силы, чтобы вдохнуть немного затхлого воздуха, продлив свою жизнь ещё на пару мгновений. Жив, невероятными усилиями и благодаря аугментациям, но жив. Он не испытывает, правда, ничего, кроме разочарования в самом себе — надо же было, так глупо попасться! И абсолютно никакой гордости за то, что его улучшения действительно оказались хороши и спасли ему жизнь там, где любой человек бы уже давно умер. Пускай фигурально он, конечно, взаправду преступник. Плакаты с его лицом и именем, обещающие кругленькую сумму за поимку, висят в Пилтовере на уровне с Джинкс, но все его преступления — благие дела, считал он, обернутые в непривычную для Пилтовера обертку, которая не пришлась им по вкусу ни тогда, ни сейчас. Когда-то давно он, будучи учёным, пытался продвинуть свои идеи в массы. Сейчас, когда он находит в себе силы и все необходимые ресурсы, чтобы помогать своим людям уже здесь и сейчас, не ожидая месяцами финансирования от верхнего города, его также отвергают. По крайней мере, будучи вполне удовлетворенной его деятельностью, проведя свое расследование на эту тему, шериф Пилтовера не оголяет при нем свою новомодную хекстековую винтовку, желая прострелить ему зад, а тот, кого вспоминать не хотелось, но он сам спешил вечно о себе напомнить, пускай и познакомил его поначалу со своим молотом и долго-долго спорил о методах и подходах к проблемам, но со временем и эти стычки сошли на нет на почве отсутствия конфликта с стороны коллеги. Между ними выстроен хрупкий мир, подразумевающий, что Виктор не делает ничего, что выходило бы за рамки минимальной гуманности, а Кейтлин и Джейс спокойно рыскают в Зауне по своим рабочим вопросам и человек, известный на родине под титулом Механический вестник , не препятствует этому, напротив, использует свое немногочисленное влияние, чтобы воздействовать на других и убеждать их, что это необходимая мера во избежание проблем. Так и было. Год-два, сколько прошло времени? Виктор не считал нужным вести счет дням с момента, как их вражда номинально перетекла в общий нейтралитет. Оказалось, что этот нейтралитет существовал лишь в рамках их небольшого союза, и совет все еще желал видеть его голову на местном эшафоте, если бы, конечно, в Пилтовере существовала смертная казнь. Наняв наёмников среди заунитов, было несложно заставить их притвориться «сирыми и убогими», чтобы вымолить благословение и помощь от человека, прозванного другими, настоящими сирыми и убогими, мессией, а затем — напасть, когда тот, из добрых побуждений выполняющий свою работу, ожидать подвоха не будет. Банально, грязно и ловко — именно так решают свои вопросы верхушки Пилтовера, бросая неоправданно много ресурсов на обезвреживание человека, который и бойцом-то себя не позиционирует. Лечил, просто поднимал на ноги и выхаживал тех, кому, как он считал, он ещё может помочь. Доброта в нынешних реалиях была баснословной роскошью для заунитов, а добрыми намерениями устелена, как известно, дорога в ад. Или, пока что, в Пилтовер — для Виктора разницы почти не было. Тяжёлый кашель, раздающийся глухим эхом, и слюна, перемешанная с кровью — вместо страха это вызывает лишь некоторую ностальгию по своей глупой молодости, но мужчина не улыбается, поддавшись этому чувству, как это обычно бывает — кривится, вспоминая ту версию себя, которую возненавидел всей душой.