Три шага до могилы

      Это неловко.       Сугуру кажется чужим — странный, рослый парень, в котором тяжело было узнать пухлощёкого карапуза, каким она помнила его с детства. Рослый, широкоплечий парень с хищными — почти лисьими — чертами лица. Большой, сильный, незнакомый.       Те расплывчатые образы из воспоминаний самых юных лет наслаивались на него, трескаясь по швам дешёвой тканью. Чуждый и далёкий, как айсберг в океане, но носящий гордое «брат».       — Ты сильно выросла, — голос его струится нежностью детской колыбельной.       Ласковая улыбка располагает.       Волнительно бьющееся в груди сердце на мгновение замирает, — с таким лицом обычно ангелы поют, — прежде чем вернуться к нормальному темпу. С каждым ударом всё легче; по ниточке распутывался мерзкий клубок тревоги.       — Ты… — голос почти пропадает. Глубокий вздох и попытка прочистить горло кашлем: — Ты тоже.       Пальцы под столом гнулись под разным углом, почти до болезненного хруста.       Он расслабленно откидывается на спинку стула, всем своим видом демонстрируя спокойствие и открытость. Визуально это увеличивает расстояние между ними, расширяя зону её комфорта.       — Я рад, что ты здесь.       И он имел это ввиду.

***

      Осваиваться на новом месте всегда тяжело. Прошло много лет с момента развода их родителей, — карточный домик под названием «семья» рухнул под неумолимыми ветрами быта, — когда детей разделили. Стены дома детства давили пустыми, нейтральными цветами, оставляя горчащий, непривычный привкус на языке.       Первое время жизнь здесь казалась временным явлением.       Как поездка в отель, которая обязательно должна была закончиться. Всего пару дней.       Это не закончилось.       Ни через день, ни через два, ни через неделю.       Постепенно, чемоданы и сумки распаковывались, а пространство в комнате — бывшей детской — заполнялось вещами. Были разложены плюшевые игрушки на кровати, развешена одежда в шкафу и письменный стол заполнился канцелярскими принадлежностями.       Только постель всё ещё холодила кожу, даже после нескольких часов нагревания. Согреться было тяжело. Заснуть тоже — лежишь с закрытыми глазами, борясь с неясным чувством тревоги. Нос забивал незнакомый аромат горной, морозной свежести от стирального порошка. Мама использовала другой, с лёгким запахом жвачки бабл гам. Падаешь в ворох одеяла и подушек, засыпая с навеянными картинами надувающегося розового шарика и мыльных пузырей.       Всё здесь было другим.       Понадобилось много времени, чтобы комната стала ощущаться чем-то принадлежащим лично ей. Зоной, где можно ощутить себя в безопасности. К тому моменту слёзы, каждую ночь пропитывающие наволочку, давно уже высохли. Остальная часть дома всё ещё казалась пугающей.       Делить пространство с двумя мужчинами оказалось тяжело. И если отца дома почти не бывало, то брат, Сугуру, проводил большую часть времени здесь. Весь быт лежал на его плечах: готовка, уборка, стирка.       Кто бы знал, насколько это неловко, когда едва знакомый мужчина стирает твоё нижнее бельё.       Пусть брат.       Пусть не в ручную.       Ещё более неловко разговорить с ним. На любую тему.       — Что-то случилось?       Ясако вздрагивает от небрежного щелчка дверной ручки. На пороге ванной комнаты показался Сугуру с корзиной грязного белья, зажатой между туловищем и левой рукой.       В ванной слышится только шум воды в раковине.       — Я-я… — голос дрожит.       Кажется, что её застукали за совершением какого-то преступления, хотя в руках у неё только кусок розовой ткани и мыла.       Он дарит ей мягкую улыбку. Его взгляд на мгновение скользит вниз, к открытому крану и медленно стекающей с кожи Ясако пены. Сложить два плюс два не так сложно, в аметисте чужих глаз висит понимание.       Ей хочется провалиться сквозь землю.       Стыд сдавливает горло.       Смешок прячется за притворным кашлем, от чего девичье сердце дрожит. И не от мужской красы, очевидно.       — У нас есть стиральная машинка.       Да, прям за её спиной стоит.       Тяжёлый полог молчания опускается на хрупкие плечи медленно, позволяя тревожным мыслям захватить пространство в голове. С каждой минутой становилось хуже, но слова — скрывающиеся за стянутыми пластиковой леской губами — так в слух и не произносятся.       Хочется только умереть.       Сугуру щурится, отступая на несколько шагов.       — Я достираю. Мне не сложно, — говорит так буднично, будто не предлагает простирнуть вручную женские трусы. — Ты пока привыкаешь жить здесь.       Многое хочется ему сказать.       Возражения остаются лишь жидкой массой, никогда не покидающей пределы стакана. Трусы выскальзывают из пальцев вместе со скользким мылом.       — Э… Спасибо… — бормочет себе под нос Ясако.       Сугуру в ответ кивает.       Всё внутри покрывалось арктическими льдами и горело адским пламенем, прыгало и падало, хрустело и тряслось. На негнущихся ногах она проскакивает мимо брата, как убегающая от лисьих лап курица.       Щелчок закрывающегося замка успокаивает бешено — до боли — колотящееся сердце. Гул в ушах стихает.       После развода мать забрала Ясако, оставив Сугуру на отца, породив этот разрыв между детьми длинной в десяток лет. Другой дом, другая обстановка и полное отсутствие старшего брата в жизни… Встречать перемены в жизни всегда было проблемой. Мама к этому не готовила.       Ситуация не отпускает даже ночью.       Крутиться в постели, прокручивая одно и тоже событие под закрытыми веками — сомнительное удовольствие. В попытках успокоится, Ясако мучает бедного плюшевого кролика, растягивая длинные уши в разные стороны.       Утром становится лишь хуже.       В лёгкой дрёме ей приходили странные сюрреалистические образы полулюдей-полуживотных, яиц и длинных, извилистых корнях чернее самой ночи. Разноцветное кино из смазанных красок, увидеть кое можно лишь в состоянии наркотического опьянения, прерывается тихим стуком.       — Просыпайся.       — Ма…       — Иначе опоздаешь.       Желудок сжимается в болезненный узел.       Не мама.       Сугуру.       Мамы больше нет.       — Еда готова.       Ясако стирает стекающую изо рта слюну — наволочка под ней мокрая — кулаком, заставляя себя сесть усилием воли. Всё тело болит, будто по нему прокатилось две-три машины минимум.       — Хорошо… — утренняя хрипотца ощущается мокротой в горле.       — … тогда я пошёл.       Сквозь суету утренних сборов можно было услышать хлопок и звон ключей — Сугуру ушёл в школу.       На кухонном столе её ожидала тарелка с ещё тёплым завтраком и собранным чьей-то — очевидно чьей — заботливой рукой обед в школу. От этого тошнит, проявление заботы вынуждает вспоминать о скоропостижно почившей маме, но вместе с тем сдавила грудь вина.       Брат же старается.       Для неё.       Мамочка с самых юных лет прививала благодарность за чужую доброту и гостеприимство. Неблагодарностью же были многочисленные попытки избегать Сугуру, пока тот старался лишь обеспечить им обоим комфортное существование. Его действия должны быть оценены по достоинству.       Решение было принято тем же утром за завтраком, только реализация оставляла желать лучшего…       Иногда, даже простое нахождение с братом в одной комнате было невыносимым. Он являлся обладателем той самой лишь подсознательно ощутимой ауры, заполняющей всё окружающее пространство.       Ясако дрожала подобно хрупкому листику на ветру. Но больше не убегала.       Первый шаг — совместный ужин.       Сугуру при этом спокоен так, будто она при каждом приёме пищи не хватала свою порцию и не пряталась в стенах собственной комнаты, за спасительным замком. Наверное, не хотел спугнуть её. По-другому с дикими зверятами не получится, только терпение.       — Как прошёл твой день? — звучит простой вопрос между укусами.       Жаль, что Ясако это ставит в тупик.       — Хорошо! — вырывается уж слишком громко. Деревянные палочки вот-вот треснут в её напряженой хватке.       — Ты так переживаешь, — миска с тихим звоном ставится на стол. — Боишься нас? Мне жаль, что тебе приходится терпеть такие неудобства…       Это противное чувство вины становится больше, разливаясь по венам серной кислотой, разъедая плоть, следом и кости; тихий звон в ушах мешает слушать его. Голова невольно свисает вниз, смотреть в наполненные сожалением глаза брата до тошноты больно.       — Вы ни в чём не виноваты… — пальцы ног в мягких, домашних тапочках испуганно поджимаются. — Это… Мои личные проблемы.       Никто не был виноват в оборвавшейся жизни мамы. Череда случайностей, — неудачный день, начавшийся с пролившегося на рубашку кофе, закончившийся упавшей на голову бетонной плитой, — итог которой похороны в закрытом гробу. Шестнадцатилетнюю девочку отдали под опеку отцу, как единственному возможному опекуну.       Никто не виноват, что девочка эта оказалась плохо социализированной и трусливой крыской, шарахающейся по углам.       — Надеюсь, это место однажды станет твоим домом, — грустная улыбка украшает его лицо.       — Я тоже… Тоже надеюсь.       Разговор сам собой сходит на нет. Кухню заполняет звонкий стук палочек о керамические стенки миски, пока они — Ясако точно — ворошила рис. Кусок в горло не лез.       Немного практики, немного стараний. Неудачное начало — это нормально.       Робкое предложение провести время вместе за просмотром фильма после ужина было встречено с такой лёгкостью, что ей за себя стало стыдно. Столько готовиться ради одной жалкой фразы, будто ей немедля откусят голову. Какой позор.       Совместный отдых — второй шаг.       Смотреть вместе комедийный фильм оказалось проще, нежели ужинать. Не было необходимости заполнять тишину глупыми разговорами, нахождения друг с другом достаточно. Просто посмеяться за хорошей комедией, привыкая к обществу друг друга… Или, вернее, Ясако привыкала к обществу Сугуру.       Лишь ночью, уже в своей кровати, когда основное волнение стихает, а сон отказывается распахнуть пред ней врата, приходит мысль, от которой болит живот: «насколько одинок Сугуру».       Мама тоже работала много, выходя из дома с первыми лучами солнца и, порой, возвращаясь с наступлением сумерек. Только вот она всегда стремилась домой, провести с дочерью хоть пару минут. Для неё это было важно.       Отец, однако…       Всегда ли так было?       Дома показаться, помыться, сменить одежду и уйти снова.       Каково маленькому ребёнку жить при таких условиях? Навещала ли его мама?       Богатое воображение со всей щедростью рисует чернильно-чёрные картины кошмарной детской жизни в расколотой семье. Спросить напрямую страшно, обидеть можно, а без ответов разум выкручивает градус страданий до предела.       И сразу становится так дурно.       И так жалко.       Идея сблизиться с братом приобретает всё больше смысла. Быть тем героем, способным развеять одиночество другого человека – волнительно. Не сделав ещё ничего, Ясако ощутила этот душевный подъём с решимостью твёрже камня…       … даже если на следующее утро у неё снова дрожали коленки.       «Ничего страшного, никто тебя не укусит» — звучит материнской нежностью голос в голове.       Приходится повторять это себе, словно буддийскую сутру.       Третий шаг — помощь в быту.       Взваливать все заботы о доме на одного человека правильным не казалось. Ухаживающей за своими нуждами Ясако известно, насколько тяжело даётся домашний труд, особенно, когда ты не один. На трёх человек необходимо готовить каждый день, даже если один из них почти не появляется дома.       Попросить разделить обязанности оказалось ожидаемо неожиданно тяжело. Встать раньше Сугуру и приготовить завтрак самой — легче.       К моменту, когда он спускается со второго этажа, медленно собирая длинные волосы в пучок, еда была почти готова. Остаётся только сесть за стол и ожидать подачи.       — Спасибо, — при передаче миски мисо-супа их пальцы всего на мгновение соприкасаются. Ясако этого хватает, чтобы ощутить жар чужой кожи. — Очень мило с твоей стороны.       Она отступает ближе к столешнице, возвращаясь к тамагояки. Нарезать уже готовый омлет просто, зато помогает вновь осмелеть. При работе руками тревожные думы исчезают, позволяя насладиться самим процессом готовки. Всё лучше бессмысленных переживаний.       — Проснулась раньше, поэтому… Ну, ты всегда готовишь сам, и я… — вместо полноценных слов из неё рвётся хихиканье.       — Ты молодец.       Похвала.       Небрежно брошенная и такая короткая фраза горячей жидкостью разливается по телу — от груди в желудок. Глаза печёт и требуется время, чтобы вернуть себе приличный вид и чёткость зрения. Накладывает еду она слишком медленно, не заметить невозможно.       — Надеюсь, мы подружимся… — бормочет тихо, когда стол полностью накрыт.       — Обязательно, — улыбка какая-то до боли широкая, даже острая.       Не только она нервничает?       Дом полнится разнообразием запахов недавно приготовленного завтрака, всего понемногу: миска мисо-супа, нарезанный на двоих омлет тамагояки, плошка пропаренного риса и маринованные в рассоле овощи.       — Посуду помою я, — предупреждает Сугуру берясь за палочки.       Приятно осознание — он ждал, когда она наконец присоединится, прежде чем начать есть. Всего лишь человеческая вежливость, не больше. Этого хватает для подъема настроения.       Он не кусается.       Мама была права — конечно, мама всегда была права — и люди не такие страшные, какими кажутся. Сугуру был исключительно милым парнем, которому, кажется, просто не хватало немного общения. Сейчас эти попытки спрятаться в своей комнате кажутся как минимум нелепыми.       — Если хочешь…       Всё не так уж плохо, как можно было себе вообразить при переезде сюда.       Всё спокойно.       Всё хорошо.       И пусть будет так.

***

      — Давным-давно в некотором месте жили-были старик да старуха, — звонкий голос мальчика заполнял комнату. — Вот однажды старик отправился в горы резать хворост, а старуха пошла на реку полоскать белье. Так разошлись они каждый по своим делам…       Сопровождала его рассказ тихая, убаюкивающая мелодия из проигрывателя.       Ясако, словно обезьянка, цепляется за него сильнее.       — … в тот же момент персик с треском разделился на две половины, и оттуда неожиданно выскочил совсем ещё младенец, мальчик.       Сугуру потирает спину сестры пухлой ладошкой.       Внизу неистово гремела посуда. Единственное, что отделяло их от родительской ссоры — это украшенная разноцветными наклейками дверь детской спальни. В этой маленькой детской вселенной хотелось остаться навсегда.       Сказка становилась всё громче, лишь бы пугающий шум на первом этаже дома стих.       Его прерывает кашель. В горле першит.       — Ты заболел? — Ясако вытаскивает голову из-под розового одеяла.       Смотрит отцовским золотом, — большим, как солнце на небесном склоне, — да прожигает волнением. Сейчас заплачет, вон как губы дрожат.       — Ты тупица! — он хихикает. — Конечно нет!       — Кто обзывается, тот сам так называется!       Внизу что-то с громким ударом падает, а затем раздаётся женский визг.       Ясако с головой укрывает их обоих одеялом. В этом коконе жарко, как в пламени роковой горы, и дышать нечем, но вылезь — столкнешься со своими страхами. В щели под дверью расползаются тени кошмара.       Сугуру шепчет сказку о персиковом мальчике, пытаясь убедить в мысли, что есть лишь он один. Ни родителей, ни ссоры, ничего. Он и Момотаро.       И этого хватает, чтобы успокоить Ясако. Жуткие крики родителей внизу стихают. Сугуру осторожно стягивает одеяло, позволяя свежему воздуху разноцветной — розово-синей— комнаты коснуться разгорячённой кожи.       Хочется спать.       — Нии-сан, я чувствую себя странно… — Ясако ёрзает на кровати.       — Что такое?       — Мне не нравится… Мне неприятно… Нии-сан!       Кричит теперь уже она — из детского, почти что поросячьего визга это перерастает в болезненный девичий. Будто кто-то брызнул водой, краски окружающего мира медленно стекают вниз, обнажая чернеющие уродства бессознательного.       — Заткнись.       Правую щёку обжигает болью.       Сердце панически бьётся в груди, из лихорадочно мечущихся в голове мыслей возможно выцепить лишь одно: «Опасность».       — Отпусти! Отпусти! Отпусти! — Ясако кричит, пальцами цепляясь за длинные волосы. Ногами пиналась изо всех сил.       — Сука, — исторгаемое этим нежным голосом ругательство отравляет душу.       Огромная ладонь ложится на её тонкую шею, перекрывая доступ к кислороду.       Слезящимися глазами Ясако глядит в эти красивые, но безумно холодные – фиолетовые глаза. Комок рыданий камнем упал куда-то в лёгкие. Отпустив его волосы, Ясако начала царапать его руки, в надежде сделать свободный вздох.       С каждой секундой её борьба слабеет: ноги беспомощно замирают, пальцы расслабляются… Ускользающее сознание успевает выкупить отсутствие пижамных шорт на ней — ягодицы свободно трутся о простыню.       Темнота всего лишь спасительное мгновение перед прыжком в кромешный ад.       В себя Ясако приходит по щелчку пальца.       Горло словно стягивает тугое, плотное кольцо снаружи, пока внутри — скопище ржавых, металлических иголок. Она дёргается к краю кровати; глухой крик отдаётся болью в истерзанной глотке. Напряженные мышцы ног пылают огнём, но изменить неудобное положение не выходит. Кожа болезненно трётся обо что-то. Руки над головой; подушечками пальцев удаётся нащупать шершавую поверхность… Верёвка?       Мычать. Это всё, что она может сделать в таком положении. По подбородку стекает слюна.       — Сама виновата, — кто-то рядом устало вздыхает.       Челюсть болит.       Грудь сдавливает от боли и ужаса. Предательство лезвием вскрывает грудную клетку, медленно и постепенно, сначала кожа, затем мышцы… И за влажным цветением рёбер лишь ужас. Жар запертой комнаты ощущается арктическим льдом, хрупкое тело дрожит.       — Я сказал тебе заткнуться, — он подходит ближе. — Никому не нравятся визги, цыплёнок.       Глаза печёт. Язык её упирается во что-то пластиковое, не позволяющее полноценно закрыть челюсть. От вкуса дешёвого пластика, а может и от страха, тошнит, горло сотрясается спазмами. Поднявшуюся горькую желчь приходится проглотить.       Нельзя плакать. Нельзя. Нельзянельзянельзя.       Нечем будет дышать.       Ясако беспомощно дёргается и скулит от боли. Верёвки очень грубые, туго затянуты вокруг конечностей.       Сугуру хмурится, позволяя своему мерзкому взгляду скользить по её телу.       — Ты такая шлюха, — выдыхает он. — Всегда ходишь по дому в такой лёгкой одежде, виляешь бёдрами… Блять.       По её щекам текут слёзы.       Он казался таким милым и добрым парнем, с которым всегда хотелось подружиться. Всегда заботливый, всегда внимательный мальчик, старающийся обеспечить своей сестре комфортное пребывание в доме. В далёких воспоминаниях детства до ямочек на пухлых щеках улыбается милый мальчишка — любимый нии-сан.       Сердце разрывается от боли.       Добрая, нежная мама говорила: «Мир столь прекрасен, милая моя. Не бойся и не прячься, улыбнись, шагай вперёд смело. Пусть перед тобой раскроются объятия этой жизни».       Но упирающийся в щёку член как-то на объятия не похож.              Красноватая головка, истекающая какой-то жидкостью, упирается в её мягкую щёку. Увитый лозами вен, толстый ствол источал жар, от которого оставались ожоги. Жаль, только на душе.       — Сколько членов ты видела за свою жизнь?       Щёки её вспыхивают от унижения. С приглушённым криком она поворачивает голову в сторону, из-за чего член упёрся в её шею. Омерзительно.       Матрас прогибается под весом Сугуру, когда он забирается на кровать, почти что усаживаясь на ней сверху. Краем глаза можно заметить, что его тело полностью обнажено.       Дышать практически нечем, ведь нос из-за плача забит, а во рту пластиковый шарик.       — Смотри на меня, — его пальцы грубо сжимают её челюсть, вынуждая вернуть голову прежнее положении. — Ты этого хотела, верно?       Убедившись, что она не отвернётся снова, Сугуру скользит этой рукой вниз, по шее к груди и грубо сжимает упругое полушарие пальцами. От этого соски болезненно твердеют, привлекая ненужное внимание. Он щёлкает по розовой бусинке, вызывая глухой стон боли.       — Вся такая милая, нежная хозяюшка, — он хищно ухмыляется – как лис на охоте.       Его ладонь скользит ниже, дразняще задерживаясь перед обнажённой вульвой.       От попыток избежать этих мерзких касаний становится лишь хуже, ибо позвоночник взрывается фейерверком невыносимой боли. Связанные руки попросту уже не ощущались, словно она осталась без них.       — Путь к сердцу мужчины лежит через желудок… Но ты это и так знаешь.       Его пальцы надавливают на влажные складки и, проникая глубже, раздвигают нижние половые губы.       Ясако беспомощно ревёт, улавливая лишь размазанный силуэт парня над собой. Больше всего на свете хотелось сейчас содрать с себя кожу — она казалась грязной, извалявшейся в коровьем дерьме — и заживо свариться в кипятке. От этого унижения никуда не скрыться, оно непонятной массой рвалось изнутри.       — У тебя получилось, — он смеётся, но это звучит холодно и жестоко. — Я твой.       Ответом ему служит лишь беспомощное сопение.       Какой позор.       Его длинные пальцы внутри ощущались жирными, перекормленными червями, копошащимися в земле. Вместо земли — вагина.       Весь рот заполнен кислой горечью съеденного ужина.       Сугуру вытаскивает из неё пальцы.       — Мокрая, грязная шлюха, — свои пальцы он вытирает об её волосы. — Не делай вид, что тебе это не нравится.       Комнату рассекает звонкий шлепок.       Ясако визжит, распахивая глаза. Бедро горит от удара.       О её складки трётся горячая головка члена, однако хватает его ненадолго — почти сразу же он входит внутрь, безжалостно раздвигая мягкие, влажные стенки. Одним резким движением Сугуру оказывается внутри, почти по самые яйца.       Пальцами он зажимает её нос, вынуждая беспомощно вертеть головой.       — Блять, как ты сжалась… — он хрипит, медленно качая бёдрами. — Хороша пизда для проститутки.       Кажется, на мгновение Ясако всё же теряет сознание, потому что всё происходящее превращается в изорванное подобие фрагментов. Никакой цельности, никакой осознанности. Только боль и унижение сопровождали её даже в черноте исчезающего сознания.       Её тело качается от резких, быстрых толчков. Мерзко шлёпает соприкасающаяся кожа и хлюпает от движений члена вытекающая из неё жидкость.       Ничего удивительного, если бы она сейчас описалась.       Неизвестно, сколько прошло времени, пока Сугуру давил на неё своим тяжёлым телом, разрывая внутренности своим толстым, уродливым членом. Может быть, то было всего лишь несколько минут. Может быть, несколько часов или даже дней. Понятие времени в больном разуме девушки – девочки – размывается.       Член практически полностью покидает горячие, влажные стенки вагины, прежде чем войти снова, подталкивая женское тело вперёд. Свисающая по бокам грудь подскакивает следом. Затылок бьётся о спинку кровати. Длинные пальцы впиваются в жир груди, грубо массируя.       Словно кто-то переставляет картриджи в старом проигрывателе, сцена меняется.       Зубы болезненно разрывают кожу на её шее. Желает то ли оставить засос, то ли сожрать.       — Ками-сама…       Тяжёлые яйца с каждым толчком ударяются о мягкие ягодицы.       — Тебе это нравится, — говорит он, убежденный в собственной правоте. — Ты не хочешь меня отпускать? Так засасываешь…       И вновь картинка сменяется.       Толстый язык слизняком скользит по щеке Ясако, оставляя горячую слюну. В какой-то извращенной версии поцелуя Сугуру попеременно касается губами её верхней губы, нижней и снова верхней…       Нос обжигает чем-то. Застревает запах гниения тела. Её собственного тела.       Следом темнота, заполненная ласковым голосом матери: «Никто тебя не укусит, дорогая».       Его движения замедляются.       «На добро надо отвечать добром».              Сквозь дымку — и светлый образ матери перед глазами — Ясако ощущает горячую, липкую жижу, заполняющую внутренности. Осознание произошедшего приходит гораздо позже, когда Сугуру вытаскивает свой отросток из неё.       Кончил.       Он кончил внутрь.       Его накаченная грудь тяжело вздымается, длинные волосы липнут к потной коже лица и шеи. Одна капля стекает по точенному прессу, прямиком к дорожке лобковых волос.       Его сперма ощущается серной кислотой.       Ясако чувствует, как медленно распадается её разум, по стопам развалившегося тела.       Уютно было бы сейчас в могиле.       — Хорошая пизда, но жадная, — улыбка у него нехорошая, искажающее красивое лицо чем-то таким… отторгающим. — Ты не кончила.       Голос его потерял все краски.       Понять недовольство Сугуру возможно даже сейчас – в пограничном состоянии между абсолютным безумием и смертью. Только вот сил на страх уже не остаётся — всё тело заполнено болью, подобно сосуду с водой.       Через несколько секунд он поднимается с кровати.       — Тебе недостаточно этого, а? Романтический секс не для проституток, — он цокает языком, закатывая глаза.       Плюнуть ему в лицо сейчас — оказать слишком много чести этому ублюдку.       Кожу на щеках стягивает от ощущения высохших слёз, да и во рту сухо, как в пустыне.       Легче перечислить, что у неё не болит, ибо чудится за пеленой безумия — ломит даже волосы.       Уснуть сейчас было бы благом. Жаль только цельность окружающего мира возвращается, с каждой миллисекундой восстановленного дыхания. Стоило только огромной туше слезть…       Ничего более отвратительного узреть нельзя.       Подтянутые ягодицы наверняка свели бы с ума множество девушек, а уж перекатывающиеся под кожей крепкие мышцы… И под всем этим — сгнившее, протухшее варево, вонь которого почуять можно и за километр. Самый мерзкий в своей красоте.       Больше всего, пожалуй, болит не тело — что-то глубже, что-то важнее.       Эти ласковые руки переломали ей тело.       Эти ласковые глаза поглотили её без остатка, как поглощает мясо хищник.       Курица. Вот кто она есть.       Ответом на весь монолог Сугуру служит лишь жалобное сопение забитого, едва дышащего носа. Даже при желании всё, чего он смог бы добиться от Ясако — это жалобные всхлипы и взывание к любимой маме.       О, как хотелось к мамочке…       С громким хлопком ящик стола задвигается, привлекая внимание к предмету в чужих руках. Сугуру лениво крутит это под светом комнатной лампы, устраивая показательную демонстрацию. Фиолетовый цвет ненасытным пламенем пожирал плоть.       Кровь стынет в жилах.       — Это понравится тебе гораздо больше, да?       В комнате так душно. Так влажно.       Дыши дыши дыши.       Оно выглядело жутким инструментом из фильмов ужасов: размером с конский член, такой же толстый и длинный, светло-фиолетового света, изуродованный двумя мелкими зонами с пупырышками, ещё и двойной – стимулятор для клитора.       Никто не захочет, чтобы это оказалось внутри него.       Ясако закричала, надрывая уставшую, больную глотку. Кляп глушил любые мольбы.       Сугуру ухмыльнулся.       — Нравится, а?       Приблизился парень резко, всего двумя широкими шагами. Труда большого не составляет заметить, как колышущийся от движений полутвердый член возвращается в стоячее положение. Приходит понимание — это только начало.       «Мамочка, помоги, мамочка!»       Давление на мочевой пузырь напоминает жёсткие, методичные удары кулаком по мягкой плоти.       Сугуру смазывает страшное дилдо её собственной смазкой, прежде чем начать вводить внутрь. Движения медленные, в какой-то мере осторожные. Неудивительно. Такая штука в вагину войдёт не легко.       Ясако разрывает на части.       — Я хороший парень, — мужская ладонь легла на выпуклость её живота. — Хорошие парни помогают своим сестрам кончить, правда?       Грудная клетка часто-часто вздымается, попытки расслабиться ничего не дают. Собственное тело предательски реагирует на посторонний предмет, с такой омерзительной жадность всасывая силикон.       Ты отвратительна.       — Посмотри на эту жадную пизду, — горячим дыханием обдаёт влажную кожу между её ног.       Что-то горячее вытекает из неё, пачкая простыни. От специфического запаха никуда не скрыться.       — Оу… Ты что, описалась?       Ясако остаётся только панически мотать головой, пытаясь отделить себя от этого взгляда за завесой волос. Выходит убого, остатки сил кончаются.       Но стало легче.       — Ты же уже взрослая девочка, нет? — противная ухмылка на его лице шевелит дотлевающие угли злости в душе.       Лежать и смотреть на всё происходящее с собственным телом, будучи беспомощным зрителем — удел слабых, наивных куриц, поверивших в обольстительные улыбки рыжих хищников.       Ясако закрывает глаза.       От этого унижения хочется выпрыгнуть из окна двадцатого этажа, не меньше.       — Тебе повезло с таким хорошим братиком, — с тошнотворным хлюпом дилдо проникает до конца. — Я позабочусь о тебе.       Мелкая часть дилдо давит на клитор.       Всего мгновение передышки после — шумный вздох — после чего нутро сотрясают бешеные вибрации, от которых глазные яблоки едва не выпадают из век. Что-то там вращается, вибрирует и двигается в разные стороны, убивая.       — Думаю, это поможет такой шлюхе кончить, да? — почти ласково Сугуру поглаживает её по бедру.       Ясако уже не слушает.       Жалко выгибает спину до хруста, — вот-вот переломится сухой палкой, — да вытолкнуть из себя огромную игрушку силится. Всё зря, мышцы сжимаются вокруг жесткого силикона сильнее.       Ты умрёшь здесь.       Этот маньяк решил её убить.       Точно убить.       Удар за мощными вибрациями, сотрясающими само её естество, практически не ощущается. На нежной коже бёдер остаются красные следы в форме ладоней.       Сугуру плюет ей в лицо.       — По-моему я уже говорил: смотри на меня.       И бьёт наотмашь.       Её голова по инерции поворачивается в сторону.       Маньяк.       Мама была не права. Люди злые. Каждый из них – с нежной улыбкой и широкими объятиями – такой. Прячет за спиной опасно поблескивающее лезвие ножа, ожидая момента воткнуть его поглубже. В самое сердце.       Зубы болят тоже. Челюсть сжимается так, что пластик под этой силой прогибается. Кожаные ремни не позволяют вытолкнуть шарик.       От нежного поцелуя в опухающую щёку снова тошнит.       Горько, мерзко унизительно, больно, больно, больно.       — Обязательно скажи своему братику «спасибо», — томный шёпот на ушко.       Будто любовники.       Будто он не пытается её прикончить.       Ясако даже не ощущает, как из под её спины медленно выскальзывает испачканная мочой и другими выделениями простынь. Остаётся перепачканный, голый матрас.       — Наслаждайся, цыплёнок.       Дверь с тихим хлопком закрывается за Сугуру, оставляя её в одиночестве — привязанной к кровати, с вибрирующим конским силиконовым членом в вагине. Сердце колотится с такой силой, что в глазах темнеет.       «Я умру. Я умру. Я умру» — паническая мысль крутится со скоростью запертой в колесе белки.       Крик вновь дерет глотку, однако сдавленные просьбы вернуться остаются лишь жалким мычанием. Наслаждение от стимуляции клитора не способно отвлечь от режущей боли. По ягодицам стекает смазка. Или, быть может, кровь…       Любые усилия бесполезны.       Кричи, извивайся, дергай связанными конечностями — это не закончится.       Живая, способная говорить вещь.       Оргазм не был взрывом красок и ощущений – от чуда здесь одно название, совсем не похоже на те фильмы, которые в свои выходные тайком смотрела мама. Это больно, крайне унизительно и одиноко.       Тело мелко подрагивает, глаза закатываются и даже пальцы ног подгибаются. Приятно всего пару секунд, ибо за этим следует мучение от непрекращающейся стимуляции.       Уставшее тело не выдерживает, стоит опустить веки, как накрывает темнота. Бесконечное падение в никуда, вырвавшее её на мгновение из ада реальности.       Открой глаза — вернёшься к пыткам.       — Мир так прекрасен, дорогая, — у матушки руки маленькие, тёплые. — Тебе просто приснился кошмар.       Ясако утыкается носом в мягкий живот, вдыхая родной запах мяты и домашней выпечки, почти тая от этих прикосновений. Всё зло отступает, ведь мама — всемогущая богиня. Её слова — истина в последней инстанции.       Но стоит открыть глаза, как ласковые объятия исчезают.       От улыбки, его улыбки, хочется сбежать, вернуться к матери, пусть даже выдуманной.       — Не терпится продолжить, да? — Сугуру проводит носом по её щеке.       Требуется несколько мгновений, чтобы понять: он лежит рядом, обхватывая её руками в какой-то извращенной форме объятий. Плохая пародия на то, что должно быть между членами семьи.       — Продолжим?