Опасные ростки

Подмосковное небо напоминает ему женщину на десятом месяце беременности, никак не способную разрешиться родами. Дождь обещают целый день, но прогноз каждый раз откладывает это событие то на час, то на два. Напряжение, повисшее в воздухе ближе к ночи, становится душным, давящим и невыносимым. Он без шуток чувствует себя атлантом, несущим всю тяжесть мира на плечах. А ведь всего-то третий день Евродома. Быть может, надо было отпроситься на денек домой, ну хотя бы помыться нормально, посмотреть порно или снять девушку на ночь. За эти три, в общем и целом, не таких уж утомительных дня он чувствует невероятное перенапряжение во всем теле, мешающее расслабиться даже сейчас, под гитару у костра. Нехитрая романтика, так напоминающая вечера где-то под Плесом, давит так же сильно, как и набрякшее околоплодными водами небо. Он всегда любил такую романтику, часто ради нее и ездил в походы. Распитая на шестерых бутылка водки, пьяные поцелуи у потухшего костра, один спальник на двоих и теплое, голое тело под боком, разбавляющее свежесть походного утра похмельным привкусом стыда. Может, именно поэтому они стараются не брать в походы женщин. Скитаться в чисто мужской компании можно хоть все лето, совершенно не думая о сексе. Отчего же сейчас не так? Ответ кажется очевидным: здесь, на Евродоме, женщины - повсюду. Они спрятаны от зрительских глаз, как певчие птички в лесу скрыты от взглядов прохожих зевак, но он, Сапёр, чувствует себя старым орнитологом, наметанный глаз которого остро реагирует на любое шевеление в ветвях деревьев. Вот бы рядом с ним посадили Таню… От Тани всегда хорошо пахнет, она милая, ненавязчивая, а еще у нее приятный смех. Но вместо Тани по правую руку от него усаживается Стахович. Причем, усаживается с явным расчетом оставить место для Поза, колдующего над вяло разгорающимся костром, а потому влепляется Саперу прямо в бок, да так там и остается даже после того, как становится ясно, что Позов на скамейку возвращаться не собирается. А потом приходит Сережа Драгни с гитарой. Сапер пытается отсесть от Лехи подальше, но дальше - конец лавочки, и он рискует свалиться на не очень чистый газон. Поэтому через какое-то время он примиряется с ситуацией, пригревшись к щуплому боку. Сапер мозгами понимает, что он просто устал и немного замерз, но реакция тела на щуплого Стаховича прямо-таки злит. Что нужно этому развратному куску плоти?! Почему нельзя просто расслабиться, ведь прошло-то всего три дня! Но тело реагирует так, будто справа сидит темноволосая красотка, а не худой, усатый мужик с голосом подонка. Блядские маршмеллоу добивают порцией милоты. Леха передает ему шпажку, зажав собственную во рту между зубов, рождая в голове совсем ненужные фантазии. Вот бы пошел дождь и разогнал их по домам… Сережа играет "Ты мне не нравишься", а Сапера отчего-то пробирает. Он старается сохранять философское спокойствие и не таращиться на задницы коллег, склонившихся над костром в попытке поджарить кусок зефирки. Когда Леха возвращается на место, Сапер чисто автоматически выставляет между ними ногу чуть ли не подошвой в лицо. Должен же он хоть как-то обозначить дистанцию между ними. Но вот звучит песня "Мой Бог", и все в очередной (может быть, сотый) раз от нее разъебываются. Леха тоже разъебывается - Саперу отлично видно, хоть тот и старается не подавать вида. На Сапера ведь тоже действует, хотя, казалось бы, что уж в ней такого особенного, да и, действительно, в сотый раз. Он поднимает глаза к небу, пытаясь рассмотреть сквозь набрякшие облака того самого Бога, о котором поет Драгни. Куда уж там - рассмотреть в такую погоду нельзя ни единой звездочки. Но Сапер все равно чувствует каким-то своим внутренним чутьем или пресловутым третьим глазом, как там, за облаками, в бесконечной тишине ночи, бесшумно мерцают звезды, вращаются планеты и галактики, вибрируют пульсары, разлетаясь все дальше и дальше от центра вселенной, а вместе с ними летят и они, отдаляясь, а, может быть, наоборот, приближаясь к тому, о ком поет Серега. Острое желание схватить чужую ладонь обжигает грудную клетку. Сапер неуютно ерзает на месте, то и дело меняя позу, внутренне завидуя Стаховичу, который умеет сидеть совершенно неподвижно, время от времени элегантно закидывая одну ногу на другую. Как девка, честное слово. Все другие мужики - Кос, Поз, Горох, Игорь, да даже Драгни - не могут сидеть на месте, то и дело ерзая жопой по лавке, воняя, потея, кряхтя и громко заявляя окружающему пространству о своем присутствии. Стахович же сидит непривычно спокойно, а если и меняет позу, то делает это незаметно. А еще он, кажется, совсем не потеет. Сапер с огромным трудом отгоняет от себя назойливую мысль о том, что вообще-то Леха - красивый с этими его мягкими, блестящими волосами, тонкими чертами лица и природной интеллигентностью. Но мысль эта так и вьется назойливой пчелой неподалеку от диафрагмы, того и гляди готовая ужалить его куда-нибудь в область сердца. И тот факт, что сразу после этого она погибнет, не дает ни малейшего облегчения. Песни внезапно заканчиваются, оставив внутреннюю струну приятно дрожать от предвкушения. Обсуждают завтрашний день. Сапер слушает вполуха, придя в себя от пронзительного смеха Косицына. Эк Ромку разобрало. А Стахович повторяет снова и снова свое коронное "потроши-и-ить", вгоняя в очередной приступ истерики и без того раскрасневшегося Косицына. Сапер чувствует слабый укол ревности то ли к Роме, то ли к Лехе - он пока сам не разобрался. Завидовать чужому артистизму, а уж тем более чувству юмора - дело гиблое, особенно для комика. Но Сапрыкин не может не отмечать, как Ромка каждый раз хохочет от шуток Стаховича, с каким обожанием на него смотрит и как загораются его глаза, когда Стах что-то рассказывает. И от этого почему-то становится неприятно. Сапрыкин напоминает себе о том, что и Кос, и Стах - оба женаты. А еще о том, что, слишком долго пребывая в медиа-пространстве, очень легко спидораситься. Он этого делать не планирует. Но когда Леха, в очередной раз разъебавшись от собственного прикола, почти роняет голову ему на плечо, с трудом подавляет в себе рефлекторное желание приобнять его и притянуть как можно ближе. Время костра заканчивается. Небо так и не разродилось на дождь, но можно с облегчением выдохнуть. Сейчас он отправится в свою комнату, примет душ и, возможно, позволит телу немного расслабиться. Подступающее к горлу разочарование он старается игнорировать. Но на ум приходит старый, заезженный анекдот про теплое и мягкое. "Жениться вам надо, барин. Жениться". Впереди еще двадцать дней Евродома.