Опасные ростки

Для Сапрыкина Евродом — то еще испытание. Хочется сказать «сущий ад», но он придерживает это выражение для случая посильнее. Ведь ему, в общем-то, нравится вся эта движуха, нравится проводить время в чисто мужской компании, нравится участвовать в играх, нравится отвечать на тысячу вопросов и сидеть вечером у костра тоже нравится. И если забыть про неприятности с рукой и коленом, то можно смело заявить, что июнь в этом году удался на славу. Вот бы еще женщины не клевали мозг, было бы совсем здорово. Вернувшись из травмпункта, Леха решает, что женского общества на ближайший месяц с него определенно хватит. Он, конечно, не может притвориться, что их совсем нет в окружающем пространстве, но не обращать на них внимание вполне себе может. Короткой интрижки с Таней (не Клац — той, другой) ему хватило по горло. Так хватило, что еще долго вообще ничего не захочется. Поэтому Леха наслаждается, и чувствует, что после травмы как бы родился заново. Он непривычно много улыбается, активничает в активностях и реагирует на реплики парней. Ему хорошо, он всех любит: и Гороха, и Коса, и Поза, и Джабрика, и еще ему очень тепло рядом со Стахом — он вдруг отчетливо это понимает. И даже неосознанно ищет возможности сесть с ним рядом, как будто это его законное место. Ведь так же и есть, правда? Кажется, они уже где-то сидели рядом? Кажется, на Биографиях? А, может, на вечернем костре? Он понимает, что в нем проклевываются очень опасные ростки, которым ни в коем случае нельзя давать ходу. И прорасти они могут в чьей угодно душе, если позволять себе поблажки. Главное условие — благодатная почва, а комедийная среда для них — это буквально чернозем, уж поверьте человеку, выросшему в Центрально-Черноземном округе. И его, Алексея, счастье, что тот, другой, Алексей абсолютно никаким таким прорастаниям не подвержен. Едва Сапер думает об этом, как отчетливо осознает, что все Лехины улыбки и взгляды не имеют под собой ровным счетом ничего, кроме демонстрации дружеского расположения. И от этого понимания внутри растекается ядовитая досада, поражая нежные росточки черной гнилью разочарования. И Сапер снова загоняется, на этот раз от омерзения к самому себе — за то, что позволил себе в минуту слабости зародиться в душе зернам мысли. О том, что эти улыбки вызваны другого рода симпатией. О том, что утонченная Лешина красота совершенно не вписывается в жесткий формат военной академии. О том, что рядом со Стаховичем ему удивительно легко, даже когда они оба молчат. О том, что это молчание повисает именно потому, что между ними звенит необъяснимое напряжение, которое вызвано далеко не обоюдной неприязнью. И совсем уже непозволительные, всплывающие в сознании глубокой ночью под покровом спасительного одеяла — о том, что его длинные, загорелые ноги очень эстетично смотрелись бы на широких плечах. На самом деле, это все — блажь, вызванная томительным бездельем Евродома. Как только этот бесконечный отпуск закончится, закончатся и запретные мысли. Закончатся вместе с волнительным предвкушением того, что может случиться. Закончатся вместе с черным разочарованием по поводу того, что никогда не произойдет. Сапер напоминает себе о том, что все самые нелепые любовные приключения в его жизни начинались именно на почве безделья. Какие только сорняки не прорастают в душе, если вовремя их не прополоть. Так и до зарослей борщевика недалеко. С этими раздумьями он прогуливается по территории коттеджа в сонный полуденный час, когда вся съемочная группа отдыхает в ожидании стрима. Такая тишина бывает на Евродоме только в часы сиесты, когда эхо от звука собственных шагов кажется оглушительно громким, а жужжание пчелы, бьющейся в стекло, слышно из другого конца дома. Сапер бессмысленно шатается по этажам, по заднему двору, заглядывает на футбольное поле и корт, убеждая себя в том, что это — обыкновенная прокрастинация и никого он не ждет. Он даже почти договаривается с самим собой пойти в комнату и взяться за сценарий, когда неожиданно на лестнице сталкивается со Стаховичем. Стах появляется незаметно (и как в этой тишине Сапер пропустил звук подъезжающего автомобиля и скрип калитки). Он замирает в нижней части лестничного пролета. На нем куртка и сумка через плечо, и волосы, как всегда, заправлены за уши. От него пахнет свежестью чистой одежды и улицей — тем особенным запахом, который приносит с собой тот, кто только вошел в дом. Через несколько минут он пропитается запахами коттеджа и будет пахнуть точно так же, как все остальные, но пока… — Здорово. Че, все спят? — спрашивает он, поправив сумку на плече. — Как видишь, — отвечает Сапер. Они оба не двигаются: не спускаются, не поднимаются, словно два зверя, встретившиеся в лесу, настороженно следящие за каждым микродвижением друг друга. — Бля, никак не могу нормально рассчитать время, — опускает голову Стахович, от чего его отросшие волосы выбиваются из прически и нависают над лицом. — В тот раз полдня в пробке проторчал, — продолжает он, — а сегодня решил выехать пораньше и домчал за два часа. — Можно рассматривать это как возможность провести время до стрима с пользой, — медленно говорит Сапер. Стахович кивает и тут же интересуется: — А ты чем занимаешься? — Делаю вид, что настраиваюсь на работу, — отвечает он с кривой усмешкой. Стахович зеркалит его улыбку. — Пойдем хоть в Фифу погоняем. — Ты же знаешь, я в Фифу играть не мастак — не хочется лишний раз позориться. Да и палец… — А что делать? Если я сейчас пойду в комнату, то засну прямо перед стримом — так себе идея. Сапер зависает, не зная, что можно на это ответить, и Стахович, поняв тщетность своих попыток, все-таки поднимается по лестнице и проходит мимо. Они расходятся по комнатам. Сапер заваливается на кровать с ноутбуком, открывает документ, печатает полторы строчки. Вот уже две недели голова напрочь отказывается сочинять что-то путное. Она в целом отказывается думать, иначе как объяснить все те мутные брожения, которые в ней происходят. Он откладывает ноут, мучительно трет глаза и откидывается на подушку. Спать перед стримом — действительно так себе идея, но телу необходимо хотя бы немного расслабиться. Из полудремотного состояния его выдергивает вежливый стук в дверь. В проем просовывается усатая морда Стаховича и довольно, по-кошачьи, улыбается. — Смотри, чего нашел! Вслед за головой в проем просовывается рука с двумя рапирами. И Сапер под собственное протяжное «э-э-э» мучительно вспоминает. Ночь после стрима, он немного перебрал. Все вышли покурить, и на диване остались они со Стаховичем. Алкогольный демон, взгромоздившийся на плечи, нашептывает ему что-то вкрадчивым голосом, и Леша, раскрасневшийся от выпивки, вдруг ляпает неожиданно для самого себя: — А правду говорят, что ты занимался фехтованием? Стахович разворачивается к нему всем корпусом и внимательно смотрит. Его взгляд соскальзывает с глаз на губы, и в этом нет абсолютно ничего сексуального — просто попытка понять. — Да, занимался одно время. — Слушай, я понимаю, как это звучит, — еще медленнее произносит Сапрыкин, окончательно теряя голос, — но есть ли возможность показать такому дилетанту, как я, пару простых приемов? У меня созрела одна идея для фильма… Сапер понимает, что его с бешенной скоростью несет прямо на айсберг, и надежда только на то, что айсбергу хватит благоразумия отплыть куда подальше. — Бля, ебать ты придумал, конечно, — качает головой Стахович. — Чисто теоретически такая возможность есть, но за пару часов я смогу научить тебя только правильно держать в руке рапиру и делать поклон сопернику. При условии, что мы сумеем отыскать где-то здесь рапиру. — Думаю, меня устроит такой вариант. Тот разговор, разумеется, так ничем и не закончился. Но кто бы мог подумать, что Стахович вспомнит о нем да еще и найдет в доме эти злосчастные рапиры?! — Идешь, нет? Острие рапиры протыкает воздух прямо напротив его глаз, и Сапер неловко перекидывает ноги на пол. У него внутри разгорается настоящая война. — На корт? — уточняет он, совсем охрипнув. Но вместо ответа получает в руки оружие. Крытый корт пахнет прогретым деревом. Внутри непривычно пусто — ни камер, ни софитов, ни толпы ассистентов. Стах скидывает куртку и становится напротив Сапрыкина. Первое, с чего стоит начать — это постановка стойки. Отложи пока рапиру и повторяй за мной. Леха забирает у него оружие и складывает на стол для пинг понга. — Короче, смотри, какая хуйня: ставишь ноги на ширине плеч, разворачиваешь правую ногу на девяносто градусов. Ты же правша? — Правша. — Я тоже. Разворачиваешь ногу и слегка приседаешь. Вот так. Правую руку выставляешь вперед, левую поднимаешь вверх и в таком положении начинаешь двигаться: вперед — назад, вперед — назад. Как дед, понял? — Понял, понял, — усмехается Сапер, неуклюже делая полуприсед. До ловкого, изящного Стаховичу ему, медведю, далеко. — Теперь бери в руку рапиру. Смотри: эта ручка называется «пистолет». Берись за нее пальцами, как за настоящий пистолет. Не всей кистью, а именно пальцами. Сапер пробует взять в руки легкую рапиру и тут же понимает, как проебался — рука-то у него все еще сломана. И, кажется, до Стаховича тоже наконец-то это доходит: — Бля, у тебя же рука, я забыл… — Ничего, я же не инвалид, — отмахивается Сапер, внутренне корчась от боли. — Давай теперь попробуем сделать выпады с оружием. Становись в стойку и вытяни руку с рапирой вперед. Гарда должна быть чуть выше наконечника. И делаешь шаг вперед. Сапер снова пытается повторить за Стаховичем и снова чувствует себя медведем. Он просто поражается тому, как Леха легко и непринужденно двигается. С таким изящным телом не по плацу маршировать, да и шутки шутить в стендапе тоже как-то не пристало. И если бы он не знал Стаха, то подумал бы, что Леха со своими тонкими чертами лица, пухлыми губами и ногами как у модели стопроцентный педик. Но проблема в том, что Стахович по характеру — куда больший мужик, чем многие из его бывших армейских приятелей. — Следи за дистанцией. Она должна быть такой, чтобы твоя рука при ударе всегда оставалась вытянутой. Это Саперу непонятно. Он наклоняется вперед, назад, пытается повторить то, что ему только что показали, но получается все равно что-то не то. — Не, Сапер, не так. Смотри. Стахович подходит со спины, выпрямляет его корпус за плечи и обхватывает кисть. Бережно, но твердо ведет ее вперед. Ногой слегка бьет ногу под коленом, заставляя еще глубже присесть. Во всем этом нет и намека на нежность, но Леху продирает с головы до пят, особенно когда Стах невольно скользит по его запястью, убирая собственную руку. Кисть внезапно прошивает болью, и рапира с грохотом падает на пол. — Я наверно все-таки поторопился, — выдавливает из себя Сапер. — Рука пока не слушается. Он отскакивает от Лехи, как ошпаренный, и виновато смотрит в пол: — Спасибо, было очень информативно. Пойду к себе. — Окей, бро, если что, обращайся, — кивает Стахович и протягивает ему руку, но Сапрыкин делает вид, что не заметил ее, неуклюже разворачивается и идет к себе. Выдергивать из сердца опасные ростки в надежде, что они еще не успели пустить свои корни слишком глубоко.