Голубая кровь

Коридор был слишком длинным, слишком тихим и слишком светлым для того, чтобы сердце Блюблада билось так тяжело. Неровный ритм отдавался в стенах, и каждый шаг скрипел по безукоризненно чистой мраморной плитке, словно мелом по стеклу. Он ходил от стены к стене, короткими, сбивчивыми маршрутами, будто искал в пространстве коридора хоть какую-то опору — теневую линию, по которой можно выстроить собственные мысли. Вторые сутки он практически не спал. Только пил воду из бумажных стаканов и вслушивался в каждый шорох за дверью палаты, словно страх мог быть вытеснен внимательностью. Когда дверь наконец тихо скользнула в сторону, он вздрогнул так резко, что ударил копытом о стену — но даже боли не почувствовал. На пороге стояла Твайлайт. Уставшая, с распущенной гривой, с кругами под глазами, но на удивление спокойная — так спокойная, что его сердце на мгновение остановилось. Он бросился к ней. — Ну же! — почти сорвалось с его языка, но она подняла копыто, мягко, но твёрдо, словно командир, измотанный, но всё ещё держащий строй. — Всё прошло нормально, — сказала она выдохнув. — Мы смогли достать её тело почти без повреждений. Она… сильно ослабла. Слишком долго была в связке с паразитом. Но структура стабильна. Он сглотнул, ощущая, как подгибаются колени. — Она… жива? — Для состояния в котором она была, более чем, — ответила Твайлайт, подбирая слова. — Это сложнее, чем просто «жива» или «нет». Её структура действительно напоминала виндиго, но… сделанного из кристалла. Он попытался вдохнуть — оказалось, что всё время задерживал дыхание. Твайлайт видимо уловила следующий, ещё не произнесённый вопрос и быстро добавила: — Нет. Тебе нельзя к ней сейчас. Она… слишком слаба. И это не обсуждается. Сначала — подруги. Она развернулась к дверям и, слегка повысив голос, позвала: — Девочки, можно. Из-за угла почти сразу выпорхнула Пинки — с прыжком, с тихим радостным всхлипом, словно её сюсюканье могло долететь сквозь стекло до той, кто лежала внутри. Следом медленно прошла Эпплджек, сняв шляпу и едва наклонив голову принцу — с уважением, но без лишних слов. Рейнбоу Дэш, наоборот, прошла мимо, вытянув шею и с показным превосходством высунув язык. Флаттершай тихо проскользнула следом, тихонько извинившись перед ним за то, что проходят раньше. Он только кивнул — даже улыбнуться не смог. Дверь за ними плавно закрылась, и мгновение спустя коридор опустел. Блюблад опустился на лавку и закрыл лицо копытами. — Неужели… — прошептал он в пустоту, — в этом мире и вправду существует справедливость? Ответ прозвучал внезапно. — Будь в мире справедливость… ты бы не разгуливал здесь. Он резко обернулся. Каденс стояла в десяти шагах, но этого расстояния было мало — её взгляд, холодный, сдержанный, пронизывал как игла. Она была как скульптура из розового кварца: прекрасная, и в то же время опасная своим совершенством. — Я… — он попытался собрать слова. — Ты… — Ты удивил меня, Блюблад, — сказала она, подходя ближе. — Очень. Не думала, что когда-нибудь услышу о тебе как о герое. Она выделила слово тонко, почти музыкально. Но никакой музыки в её голосе не было. — Благодаря твоим… скажем так, необычным усилиям, — продолжила она, — чудовища не разбрелись по всей империи, принося беды. Их удалось загнать в одно место и обезвредить. И благодаря тебе — да, тебе, — некоторые остались живы. Он вздохнул, опустив глаза. Он не хотел, чтобы это звучало как признание, но всё вышло само. — То есть… Селестия тоже считает, что я… сыграл роль? Каденс чуть прищурилась. — Она поражена не меньше моего, — холодно сказала принцесса. — В столице вообще только о вас двоих и говорят. Вас даже хотят наградить. Он искоса взглянул на неё. — А ты… — тихо, почти выдохом. — Ты бы, конечно, предпочла, чтобы я сидел в тюрьме. Каденс остановилась прямо перед ним. — Я бы предпочла, чтобы ты никогда не разочаровывал тех, кто верил в тебя, — сказала она. — Но мы живём не в справедливом мире, Блюблад. Иногда хорошие поступки совершают те, от кого их меньше всего ждёшь. Иногда монстры — спасают жизнь. Иногда пони вроде тебя — становятся полезными. Она наклонила голову. — И иногда я вынуждена признать… что была не до конца права. Слова эти прозвучали тихо. И оттого ещё тяжелее. Он поднял взгляд. Её глаза были всё такими же холодными. Но… без ненависти. Просто… ясными. И впервые за долгое время он не нашёл, что ответить.

***

Дверь в палату открывалась слишком медленно — или это нервы Блюблада растягивали мгновения, как холодный воск. Прежде чем он успел вдохнуть, его обдало сухим, чуть металлическим воздухом лечебной камеры. Магические кристаллы под потолком мерцали ровным, почти стерильным светом, который не даёт теням укрыться. Она лежала на койке, будто оплавленная: тонкая, неподвижная, понурившая голову набок, как забытая всеми кукла. Без косметики её черты казались ещё более нежными — и более уязвимыми. А грива… та самая, за которую она могла ругаться час, если один локон встанет не так, теперь висела вялой, спутанной линией, лишённой привычного блеска, будто выгоревшая на солнце. Он лишь шаг сделал — и она вскрикнула. В следующее мгновение одеяло взлетело, словно парашют, и накрыло её с головой. Блюблад машинально остановился, впервые в жизни чувствуя себя чудовищем, просто потому что вошёл в комнату. Твайлайт лишь устало вздохнула. — Рарити, к тебе посетители… — мягко сказала она, но Рарити лишь дрогнула, словно звук был для неё ударом. Твайлайт поставила копыто на плечо Блюбладу. — Только… пожалуйста, никаких резких выводов. И не дави на неё. Она ещё слишком слаба. Слишком. Я пойду… девочки ждут за дверью. Позовите, если что-то понадобится. Она вышла, тихо притворив дверь. Не щёлкнув, не хлопнув — будто боялась вздохом разрушить хрупкую тишину. Он подошёл ближе, медленно, как к дикому лесному зверьку, что может броситься в любую секунду. Но остановился у стола — там, где громоздился настоящий курган подарков: сверкающие коробочки, ленты, тряпичные свёртки, несколько небольших сундуков, два длинных футляра. Он провёл копытом по верхней коробке. — Ты… — тихо начал он, не поворачиваясь к ней. — Даже не раскрывала их? Конечно… я и не ожидал. Я… купил лучшие ткани, лучшие украшения, какие мог достать. Всё, что мог подумать, что тебе понравится. В ответ — лишь приглушённый всхлип из-под одеяла. — Уходи… — её голос сорвался, словно изнутри горла царапал стеклянный песок. — Прошу. Уходи… Он удивился настолько искренне, что это слышно было в каждом слове: — Я не… хотел тебя напугать. Я просто… — он медленно сделал шаг к кровати. — Я не понимаю, в чём провинился. Я хотел увидеть, что с тобой. Просто увидеть. Ты… — Не хочу, — перебила она, едва не сорвавшись на крик. — Не хочу, чтобы ты видел меня такой! Чтобы кто-то видел меня такой! Пожалуйста… уйди… Он остановился в половине шага. — «Такой»? — повторил он тихо, почти шёпотом. — Но… тебя же спасли. — Спасли?! — её голос сорвался на хрип, пропитанный стыдом. — Я уродлива! И… и… ужасна! Омерзительна, нескладная, расплывшаяся, слабая! Посмотри… что со мной стало… и после того, что я тебе рассказала… после того, что ты узнал… — Хватит, — сказал он неожиданно жёстко. Она замолчала. Он подошёл вплотную к кровати. Стянул одеяло в сторону — резко, но не грубо. Она вскрикнула, пытаясь уцепиться за край тканью, но он был быстрее. Рарити замерла, сжавшись, словно ожидая удара. Но вместо этого был — его рывок вперёд. Он обнял её. Запах больничного раствора, косметики, которой не было, и её естественного запаха — хрупкого, знакомого, едва уловимого — смешался в одно. Она оцепенела, почти перестала дышать, будто не веря, что её вообще можно трогать в таком состоянии. Он склонился к её уху и прошептал: — Я считаю тебя… самой лучшей кобылой в мире. Её дыхание сбилось. — Самой щедрой. Самой доброй. Самой благородной. Настолько благородной, что ты могла бы оставить меня там — умирать — но ты спасла меня. Ты отдала мне всё, что могла. И я этого никогда… слышишь? Никогда… не забуду. — Принц… — шепнула она, и голос её сорвался так, как никогда прежде: без пафоса, без манерности, без придыханий. — Я… не достойна… — Достаточна, — твёрдо перебил он. — Более чем. Его объятия стали чуть крепче. — Ты… — она выдохнула слабее, чем свеча, что гаснет на сквозняке. — Ты ведь не считаешь, что я… что я была такой… — она не закончила фразу. Слово висело в воздухе как грязный, невидимый крюк. Кобылой, что продаёт себя. Кобылой, что идёт на уступки ради возможностей, ради шансов. Она не смогла произнести. Горло просто не пропустило его. Блюблад даже не дал ей закончить. — Я — последний пони, который может судить кого-либо за подобные вещи, — сказал он тихо, но уверенно. — И клянусь, Рарити… никогда, никогда никому не расскажу. Я горжусь тем, что ты доверила мне самое сокровенное. Он отпустил её аккуратно, словно боялся сломать. Подошёл к столу, взял большую плоскую коробку и вернулся к ней. Его копыта дрожали — едва заметно, но достаточно, чтобы она уловила. — Всё это… — он кивнул на гору подарков — …лишь ничтожная часть того, чем я могу выразить свою благодарность за спасение. Он открыл коробку. Сияние голубого кристалла разлилось по палате мягким, как вечерний свет. Тот самый камень. Тот, что они нашли. Тот, что стал началом кошмара. Но теперь он был оправлен в изящное серебро, окружён тонкими нитями плетёной филиграни. — Я… — он сглотнул. — Смогу убедить тётю, что старой короне ничто не помешает служить ещё сотню лет. Этот камень подходит тебе куда больше. Он — твой. Всегда был твоим. Она смотрела на ожерелье долго, как будто внутри камня отражалась её собственная история — переломленная, искажённая, но всё ещё сияющая. Но вместо благодарности на её лице появилась странная, неуверенная тоска. А он, чувствуя, что слова вот-вот закончатся, отступил на шаг, опустил взгляд. — Отныне… и навсегда… — тихо сказал он, делая шаг к выходу, — я твой должник. И буду помогать тебе во всём, что пожелаешь. Он повернулся. Сделал первый шаг — и услышал: — Блюблад… Он обернулся. Она уже сидела, спустив копыта с кровати. — Я… — она сглотнула, и голос дрогнул. — Я помню, как ты поцеловал меня. — Я… это… — он замялся, мышцы лица дрожали. — Я… прости. Это был… импульс. Я… поддался эмоциям. Я не… не хотел воспользоваться моментом. Я… Хлопок. Пощёчина прозвучала звонко, почти музыкально, и на секунду показалось, что кристальная палата отозвалась эхом. Он замер, моргнув — не столько от боли, сколько от потрясения. Она стояла прямо перед ним — пошатываясь, в больничной накидке — и смотрела на него снизу вверх, с видом, который ни с чем не спутать: смесь ярости, унижения и… требования. — Мне не нужны твои подарки! — выкрикнула она, не скрывая дрожи. — Ни ткани, ни бусы, ни камни! Кем ты меня вообще считаешь?! Он растерянно открыл рот: — Я… ну… я… что же тебе нужно? Она улыбнулась. Не мягко. Не тепло. К его удивлению, достаточно хищно. Она потянула его к себе телекинезом — не грубо, но безапелляционно — ухватив за галстук. Он потерял равновесие и шагнул вперёд, чтобы не упасть. — Мне нужно, чтобы ты наконец начал принимать ответственность за свою жизнь, — прошептала она, так близко, что его дыхание отразилось в её ресницах. — За свои поступки. За то, что ты сделал. Он сглотнул. Понять, что она имела в виду, он не успел. Её глаза блеснули. — И я знаю способ, как ты можешь отплатить мне. Как доказать, что я тебе не противна. Она потянула его ещё ближе, так что их носы почти соприкоснулись, и шёпотом, от которого у него перехватило дыхание, добавила: — Очень конкретный способ. — Н-неужели ты… — он сглотнул. Я... я даже не думал... Вот так просто? Здесь? Она фыркнула коротко и раздражённо, будто от его сомнений у неё буквально заболела голова. — Заткнись и иди сюда. Её магия вспыхнула слабым, но цепким светом, снова схватив его за галстук. Он едва успел выдохнуть, когда лёгким рывком был притянут вплотную — настолько близко, что почувствовал сбившееся дыхание у её губ. — Мисс Рарити… — начал он, но не успел продолжить. Она толкнула его на койку, сама падая навстречу, почти теряя равновесие из-за слабости — и именно в этот момент он поймал её, резко, инстинктивно, словно она была хрупкой драгоценностью. Он шумно выдохнул, явно не готовый к происходящему, но взяв себя в копыта пригладил сбившиеся пряди, после чего его губы коснулись её рога у основания — медленно, осторожно, словно спрашивая разрешения. Она вздрогнула так, будто к ней прикоснулись чистым пламенем. — Н-не... дразни, — прошептала она, но её копыта уже цеплялись за его плечи, прижимая его ближе. Койка едва выдерживала их, жалобно поскрипывая под каждым движением. Им было тесно, смешно тесно — они постоянно задевали стену, локоть цеплялся за одеяло, колени то и дело упирались в край матраса. Он целовал её шею, там, где кожа была особенно чувствительной, вдыхал её запах — слабый, несвойственно простой, без дорогих духов. Она выдохнула, запрокинув голову, и дрожь прошла по всему телу. Он переместился ниже, позволяя себе на мгновение задержаться, скользнув губами вдоль линии её груди — и она ответила резким судорожным вдохом, словно от него зависело, сможет ли она вообще вдохнуть воздух. Она прижимала его к себе так, будто боялась, что он исчезнет, растворится, как мираж. Её магия дрожала, то усиливая хватку на его галстуке, то ослабевая, как пульс. Между поцелуями она выдыхала его имя так, будто сама не понимала, как оно звучит в такие моменты. Он же вёл себя неожиданно — нет, не мягко, но… бережно. Его движения были резкими, но точными, выверенными; когда он касался её губами там, где у неё чуть дрожала кожа от напряжения, она тихо простонала, сама направляя его, требуя большего, глубже, смелее. — Блюблад… — прошептала она, запутавшись в собственном дыхании. — Дай мне… почувствовать… Он ответил без слов, всем телом — и теснота койки перестала иметь значение. Там были только они, двое, запутавшиеся в одеялах, в собственных чувствах, в отчаянии, в облегчении. Их движения стали быстрыми, требовательными, почти грубыми, словно они оба пытались стереть остатки страха, стыда, сомнений, выжечь всё это жаром, который не давал им ни думать, ни останавливаться. Когда напряжение наконец прорвалось — он рухнул рядом, не чувствуя ног, едва дыша. — Это… — он закашлялся от пересохшего горла. — Это было… что-то. Рарити хрипло засмеялась, проводя дрожащей копытной по его щеке. — Я просто исполнила одно своё давнее желание. Он повернул голову, смотря на неё из-под полуопущенных век. — То есть… — он сморщился, пытаясь изобразить обиду. — Я что, просто галочка в списке? — Может быть. — Она улыбнулась на удивление загадочно. — Очень, очень жирная галочка. Они оба рассмеялись, настолько вымотанные, что в какой-то момент смех стал больше похож на судорожное дыхание. Она вытерла пот со лба — её грива свалялась, пряди липли к шее, на морде выступили пятна усталости. Она выглядела… ну ужасно. По её собственным меркам — абсолютно кошмарно. — Вот, — сказала она, тронув себя за мокрую от пота прядь. — Первый и, наверное, последний раз, когда ты видишь меня настолько… неприглядной. Он задержал на ней взгляд дольше, чем следовало. И наконец произнёс тихо, осмысленно, без игры: — А я, кажется… впервые со времён своей молодости… влюбился.