BITTER GLORY

Icy Touch

      Холодно. Безмерно холодно, да так, словно каждая клеточка в организме покрылась белоснежным инеем. Он ползет вперед по заснеженному пути, видя сквозь метель бетонное здание, надеясь, что хоть там сможет согреться — единственное, чего сейчас желает раненный солдат. Уши ужасно верещат, словно в них поселили целый улей. Сквозь толстый слой сугробов он добирается, невзирая на распахнутую от рваных ран одежду. Совсем еще молодой парень практически не чувствует боли, лишь зябкий, саднящий до синеватых ожогов мороз.

Первая ступень.

Вторая.

Пятая.

Седьмая.

      Он ползет уже по шершавой, но все еще ледяной поверхности, сквозь последние силы открывая деревянную, чуть примерзшую дверь. И смеется, сплевывая выступившую изнутри от напряжения кровь, видя перед собой скользкую ото льда, покрывшуюся слепящим снегом лестничную клетку, замечая крупную дыру, словно от пушечного удара, в стене. Сил бороться больше нет, когда он переворачивается на заснеженных ступенях на спину, чувствуя все еще мерзкую тяжесть в животе и плюющуюся алой краской рану. Долгожданная тишина.       Вот так все и закончится, верно?       

«…Пусть когда-нибудь имя мое

Прочитают в учебнике дети,

      

И, печальную повесть узнав,

Пусть они улыбнуться лукаво…

Мне любви и покоя не дав,

Одари меня горькою славой.»

      Единственные строчки, что приходят на ум перед смертью, — напрочь зачитанные стихотворения дорогой сердцу Анны Ахматовой. Те, что давали силы бороться за страну, за правое дело, найдя в итоге конечную цель — слава. Горькая, терпкая, но в то же время приятная, ведь о нем будут говорить, не так ли? Имеет ли сейчас все это смысл, когда ты на пороге смерти и единственное, что слышишь, — это чьи-то такие же болезненные кряхтения на лестнице сверху, куда добраться уже не та задача, что в действительности стоит перед ним. Сейчас важнее лечь поудобнее, чтобы умереть спокойно, а не в муках, чувствуя ужаснейший жар в уже практически отказавшем теле и в то же время жутчайший озноб, словно пытающийся его обнять, дабы согреться, но делает абсолютно противоположное.       Было ли все это столь важно? Его никто не ждет, по нему никто не скучает, дома как такового нет, а имя его останется лишь в крайнем подписанном рапорте, который, дай бог, сохранится еще пару лет, после чего вместе с остальными отправится в топку. За чьи цели он сражался все эти месяцы? Кто заплатит ему за его усилия? Кто хотя бы напоследок произнесет слова благодарности?       Никто.       Ветер беспощадный, ловким сквозняком открывает и так распахнутую рубаху, оголяя уже бесчувственный торс, едва сжимающийся от тяжелого дыхания, когда острые горячие — свежие — капли падают с верхнего этажа прямо на него. Он приоткрывает еле живые глаза и сквозь пелену понимает, что кто-то ранен еще серьезнее, чем он. С такой потерей крови не выжить, она идет прямиком из внутренних органов, не успев поддаться окружающей температуре.       Мужчина видит, как капля за каплей превращаются в бордовые лепестки точно крупных китайских роз, и понимает, что всё — вслед за галлюцинациями придет за ним сама смерть, забирая его — надеется — в лучший из миров.       Тихие шаги по скрипучему белоснежному покрывалу заставляют его вновь приоткрыть глаза, последней живой частичкой веря в то, что его спасут, но видит на бледном лице незнакомого человека выпачканный в тех же следах рот, пускающий прямо с губы густую кровяную струйку. Конец.

Его конец.

***

      Он распахивает глаза, ощущая, как на слезной прослойке глаза начинает затвердевать тоненький слой льда. Зрачки еле двигаются, пытаясь разглядеть место, где он находится прямо сейчас. Лишь слыша шаги от тяжелых ботинок, мужчина понимает, что не один здесь, и пытается заговорить, но губы совсем замерзли, не имея возможности даже сомкнуться, выдыхая еле заметный пар.       — Очнулся? Походу, вколол больше, чем нужно, — веселая усмешка и молодой голос дают понять, что все не так радужно, как он думал, но мужчина совсем не помнит, чем закончился вчерашний вечер. — Впервые пользуюсь этим раствором, но, по всей видимости, его действие уже сходит на нет. Щеки теплеют, — чувствует, как его лица касается такая горячая сейчас рука, неосознанно подаваясь вперед, желая согреться, ищет морозной кожей того, кто сейчас может помочь, совершенно не осознавая, в какой ситуации находится. — Эй, какого черта творишь? — его за волосы на затылке отшвыривают от себя, и он думает встать, когда понимает, что цепи, которыми сковано его туловище, точно так же примерзли к открытым участкам тела.       — Ч-чт-то с… со м-мной? — дрожит от холода мужчина, когда слышит едкий злорадный смех уже позади себя.       — Я помогу тебе, только ответь на вопрос, — пленник согласно кивает, лишь бы больше не купаться в травмирующих воспоминаниях и наконец почувствовать долгожданное тепло. — Где моя сестра?       — К-какая ещ-ще с-сестра? — понимает, что пропал, особенно не в силах адекватно соображать, фразы-то с трудом формулирует, а тут еще понять, о чем говорит незнакомец, — выше его способностей.       — Шайка тварей похитила ее вчера, — теплый воздух прямо у уха лишь на пару процентов помогает оттаять, но этого достаточно, чтобы потеплели и веки, давая еще лучше разглядеть старое помещение вроде подвала, хотя больше напоминает старинные темницы — вокруг все серое, потертое, цепи и различные инструменты, по всей видимости, для пыток.       — А-а я-то т-тут п-при чем? — во рту с каждой минутой все теплее, но он все еще не видит того, кто его сюда упек, так как тот отходит все дальше и лязгает какой-то железякой позади, через мгновение прикасаясь ею к его руке. — А-а-й! — кричит от жгучей боли мужчина, наконец встречаясь с чужими обозленными глазами.       — Стало теплее? — как бы да, но это не совсем то, чего он хотел.       — Выблядок, — шипит, когда тот отходит.       — Я-то? Это я похищаю людей? Это я их убиваю?       — Ну, в данный момент именно так и получается, — смотрит, как медленно стягивается кожа на предплечье, чувствуя, как кровь так или иначе начинает согреваться по всему организму.       — Моя сестра…       — Я знать не знаю ни тебя, ни твою сестру, и даже тех, кто ее похитил, — глядит на него мужчина, сжимая яростно челюсть, обещая себе, что, когда выберется, разорвет эту милую мордашку на куски.       — Не ври. Вы, мерзкие кровососы, всегда держитесь вместе. Не могут несколько кланов находиться на одной земле!       — А ты у нас типа охотник? Так много знаешь, но, увы, не все. Я живу один уже лет так пятьдесят и приехал в Северную Дакоту лишь пару недель назад. Поэтому, парнишка, ты немного ошибся с целью. Да и вампиры давненько уживаются, соседствуя друг с другом.       — Вранье, — он злится на него, вновь хватаясь за железную кочергу.       — Стой-стой! — испуганно лепечет он, надеясь на чужое благоразумие. — Давай спокойно поговорим, может, что-то я и знаю. Для начала хоть представься, чтобы мы могли вести нормальный диалог.       — Для чего тебе знать мое имя?       — Да я могу к тебе обращаться как к шавке… «Арчи» устроит? — тот вновь злится, уже почти прислоняя вымоченный в специальной жидкости кончик, как тот отодвигается в сторону, насколько это возможно, и просит прощения. — Все-все. Так сложно имя сказать? Мое Минхо, — делает что-то наподобие улыбки, заставляя парня напротив скривиться.       — Джисон, — бросает тихо, хотя понимает, что от сверхъестественного слуха вряд ли что-то можно скрыть.       — Хорошо, Джисон, сколько лет было твоей сестре? — тот, не выдерживая, все же прислоняет железку к цепям, чтобы, убирая ее обратно, тот продолжал чувствовать саднящую боль. — С-сука. Прости-прости. Имел в виду, с-с, — втягивает через зубы воздух, стараясь казаться безобидным, но уже придумал столько изощренных планов по убийству Джисона, что живот от голода скрутило. — Сколько ей лет?       — Четырнадцать. Она гуляла с подругами, когда на нее напал один из ваших и утащил с собой. Когда я пришел на то место, увидел, как идешь ты.       — Точно иду? — усмехается Ли.       — Да, скорее, выглядело, что ты ползешь, поэтому похитить тебя не составило труда.       — Это и так было всем понятно. Ты бы со мной не справился на трезвую, — вздирает подбородок, думая над чужими словами. — А как ты понял, что я вампир?       — У охотников на вас чуйка, плюс глаза по-особенному светятся в ночи, чтобы мы могли отличить вас от обычных людей, — пожимает плечами, слыша, как за железной дверью скулит собака, которая уже пару минут заставляет кипеть мозг Минхо от злости. — Иди сюда, моя девочка. Хочешь откусить ему что-нибудь? — смеется он, когда, обернувшись, видит глаза-убийцы пленника. — Но такое дрянное мясо лучше не есть, несварение заработаешь.       — Ты, если хочешь, чтобы я помог тебе, обращайся со мной нормально, как с человеком, в конце концов, — все еще держит себя в руках Ли, но понимает, что собака полетит вслед за охотником, хотя, смотря на их привязанность, возможно, будет лучше разделаться с ней в первую очередь.       — С тобой? Ты тварь, коих свет не видывал, с чего я должен относиться к тебе, как к человеку? И да, ты в любом случае мне все расскажешь, если хочешь выйти отсюда живым, — он садится на корточки, разглаживая чуть спутанную рыже-серую шерсть на спине Юкки — собаки, которой в апреле этого года исполнилось шестнадцать. Она всеобщая любимица в доме и сделала для семьи Хан немало, поэтому Ли и чувствует в ней угрозу, страшась того, что она может сделать и с ним.       Охотничьи собаки опаснее спецназовских, ведь у них совершенно нет тормозов — об этом наслышан каждый вампир, но Минхо по своей невероятной удачливости сталкивается с охотниками впервые, лишь по слухам предполагая, чего можно ожидать. Инструменты, раскиданные по всему периметру сырой комнаты, лишь сгущают краски, заставляя сердце, что упрямо качает кровь, согревая последние части конечностей, сжиматься от подкатывающей тревоги.       — Почему нельзя нормально договориться? Лично я тебе ни черта не сделал, тогда какого я должен страдать из-за каких-то упырей, а? — недоумевает Ли, смотря, как заиграли желваки на чужой сжатой челюсти, готовясь к худшему, но тот продолжает молчать, прикрываясь тем, что увлечен собакой.       Через несколько мгновений Джисон встает с места и выходит за дверь, заставляя Минхо просто озадаченно пялить в темноту чуть приоткрытой двери. Он возвращается, оставляя стакан со свежей кровью напротив него, и смотрит выжидающе на ничего не понимающее лицо.       — Чувак, если ты думаешь, что я буду, как умалишенный, срываться с цепи, лишь бы попробовать глоточек, ты ошибаешься. Если я сейчас поставлю перед тобой свежеиспеченную индейку, ты будешь вести себя, как безумец, и обгладывать ее до последней косточки? Вряд ли.       — Ты не человек и не смей равнять себя с нами, — Минхо лишь устало закатывает глаза. — Ты не ел всего ночь, может, чуть больше, потому я понимаю, что сейчас этого недостаточно, чтобы свести тебя с ума. Но я оставлю тебя с этим наедине на столько, сколько тебе понадобится, чтобы для начала почувствовать голод, а после — рассказать мне все, о чем ты знаешь.       — Ты разговаривать вообще не обучен? — смотрит на него, как на идиота, чем еще больше выводит сейчас.       — С такими, как ты, у меня разговор короткий. Выкладываешь, что знаешь, а после…       — А после ты меня убиваешь, так? Надо же выслугой перед собратьями похвалиться, да? — соображает с мерзкой улыбкой Ли. — Мне вот интересно, ты за жизнь хоть одного такого, как я, успел прикончить? Тебе повезло, что я был в стельку пьяный, иначе давно висел где-нибудь на дереве, дай бог, живым, а то знаешь… запутанные кишки… и все такое, — ухмыляется, а Хан еще больше кипит от отвращения к нему.       — Вы все одинаковые. Все монстры, — что есть силы ударяет его по лицу, оставляя небольшим кольцом крупную ссадину на скуле, мгновенно затягивающуюся на его глазах. Тот сплевывает кровь от разбитой щеки, смеясь ему в лицо.       — Да ты ведь сам боишься. Имеешь сейчас небольшое превосходство, да? Но на деле, сможешь ли сделать хоть что-то, чему противится твоя совесть? — он открыто глумится над ним, чувствуя, как проверяет его на все, что тот может. И тот ухмыляется, задумывая новую пытку. Идет вновь за его спину, хватая кожаный ремень и куда-то макает. — Ну что ты опять собрался делать? Хочешь доказать, что у тебя есть яйца? Лучше покаж-и-а-а-м-х! — незамолкающий рот перекрывают широким поясом, от чего вся шея, щеки и язык начинают шипеть, словно от кислоты.       — Сиди так и дыши через носик, — Джисон, закончив с пряжкой, опирается на его бедро ладонью и всматривается в полные ненависти, слезящиеся от боли глаза мужчины. — Я буду тебя пытать, ты постепенно потеряешь силы, нужные для регенерации, а после это, — кивает на стакан с кровью, — станет единственным, что хоть как-то сможет привести тебя в чувства. Поэтому думай лучше, что может помочь тебе умереть быстро.       Минхо молчит, не издает и звука, хотя губы, отчаянно кровоточащие, так и просят быть сомкнутыми на чужой шее, не оставить и капли в живом организме Хана. Ли осознает, что он единственный, кто может ему сейчас помочь, и это его козырь, чтобы все же выбраться отсюда живым.       Джисон смотрит на него еще с полминуты, довольствуясь вымазанным в жидкости подбородком, пачкающим и одежду под собой, и наконец заткнувшимся мужчиной, что, даже чувствуя глубокую неприязнь к нему, глазами умоляет отпустить.       — Так будет с каждым, — бросает напоследок, уходя за дверь и оставляя того в гнетущей тишине, изредка прерывающейся хлюпаньем и кашлем.       Ли сидит и смотрит на то, как свет потихоньку пропадает со стены напротив, прикидывая, что прошли уже целые сутки. В подвале, где он находится, у потолка малюсенькое решетчатое окно, впускающее лучи солнца и запах свежескошенной травы. Но на улице совсем тихо — ни резвящихся детей, ни соседей, спешащих за покупками или в центр на ярмарку, — он понимает, что местность удаленная и их вряд ли услышат, что с какой-то стороны ему даже на руку.       К боли привыкаешь, и не такое пережил, но последние годы прошли настолько спокойно, что совсем забыл о такой части жизни. Охотник не выглядит устрашающим или вроде того, тоже имеет свои грешки, но уже успел взрастить в нем воинственное чувство, подпитывающее желание проломить ему череп за то, что тот в принципе решил, что может делать выводы о нем, судя по другим вампирам, которых Минхо и сам старался обходить стороной. До вчерашнего дня.       Он приехал в Северную Дакоту только лишь для того, чтобы отдать то, над чем работал, не вылезая из дома полтора года. Собрание маленьких рассказов о войне, о доблести и чести, о себе и своих друзьях, павших в бою, хотя и не называя имен. О муках совести, о разрушенных мечтах и всем, чем было полно его сердце. Даже о странной нездоровой любви, что пришлось пережить однажды, той, что была вызвана скорее желанием покровительства, нежели настоящими чувствами. Минхо мечтал о славе и спустя лишь сотню лет принял то, что она может быть немой и горькой. Те, кому удалось прочитать его сборник, говорят о главном герое лишь с гордостью, ставя его в пример своим детям, и Ли этого более чем достаточно. Теперь же он стремится распространить свой сборник по стране и, может, даже перейдя на Канаду и Аргентину, кто знает, чем закончится его, казалось бы, небольшое увлечение?       Вчерашним вечером он по глупости захотел расслабиться и отметить заключенный контракт и не нашел лучшего места, как пристанище вампиров, где собираются все подряд, знакомясь и спокойно проводя время без конфликтов и тому подобного. Питаясь атмосферой, он не заметил, как принялся уже за третью бутылку и, отказав очередной вампирше, забрал ее с собой, решив допить на съемной квартире, дабы не натворить дел, которые после будет слишком тяжко расхлебывать.       Идя по неосвещенной дороге и допивая прихваченный бурбон, совершенно не глядит по сторонам, не замечает, как сзади подкрадывается со стремительно потеющими ладонями кто-то, кто абсолютно не знаком его разуму. Кто-то, кто безжалостно ударяет его тяжелым прихватом по голове, после быстро вкалывая тяжелое снотворное и прячет в темно-серый пикап, забирая с собой. Минхо вспоминает об этом лишь сейчас, удрученно закатывая глаза и сглатывая новую порцию выделившейся слюны, что уже достаточно успела смешаться с кровью.       Раствор также смачивался его жидкостью и попадал в организм, расщепляя внутренние органы, но в то же время с каждым часом становился все слабее, стекая под футболку и высыхая на ремне.       Он старался наладить дыхание и размышлять трезво, чтобы придумать план побега. Ли уже был однажды в плену, но тогда было не так страшно, как сейчас, ведь регенерация и возможность долгого нахождения в сознании буквально развязывает Джисону руки. Что он придумает еще? Повсюду множество ампул, тюбиков, банок и склянок, на стене висят щипцы, оружие и капканы. Хан, что, действительно притащил его в оружейную? Смешно.       — Ы-ы, — пытается докричаться хотя бы до кого-то, но в доме пусто, Хан уехал почти сразу же, как запер его здесь одного.       Что за?       Замечает, как дверь медленно открывается, лишь сейчас понимая, что тот даже не удосужился закрыть его на ключ. Настолько в себе самоуверен или просто правда такой идиот?       Да боже ж ты мой.       Опять эта псина.       — Ыгх, — пытается отогнать ее от себя, боясь, что та и правда может оставить его без конечностей, но она все равно продолжает свой путь, словно дружелюбно виляя хвостом, которым случайно задевает стакан с кровью, стоящий на полу, разливая все содержимое. — Шуха, — ругается на нее, что есть мочи, ведь жидкость доходит теперь прямо до его ботинок, провоцируя желание. Слюна выделяется сильнее прежнего, заставляя его захлебываться и кашлять еще ожесточеннее. Собака, видя, как тот мучится, носом потирается о его икру, стараясь утешить, но Ли воспринимает это иначе.       Сожрать решила, да?       А ну пошла отсюда!       Она запрыгивает ему на колени, вцепляясь мягкими коготками в его плечи, и смотрит прямо в мокрые глаза мужчины. Тот напуган, и она это отчетливо чувствует, начиная успокаивать его, облизывая влажный подбородок и слизывая безопасный для нее раствор с лица.       Ай, какая мерзость.       Выплюнь. Не лижи!       Минхо хмурится, но страх отходит на второй план, давая ей помочь себе — другого варианта не находится. Но в момент, когда та ожесточенно начинает рычать и острыми зубами проходится по щеке, сердце уходит в пятки, но та всего-навсего пытается прогрызть ремень, замечая, что тот не дышит, не понимая, что он просто задержал дыхание.       Когда к Ли приходит осознание, что та в действительности сейчас на его стороне, двигается в обратную ее движениям сторону, помогая стянуть ремень на шею. Вдыхает спокойно, чувствуя, как медленно-медленно стягивается на его щеках кожа и понемногу даже получается сомкнуть губы.       — Ты же в курсе, что он тебя отругает? — говорит с Юкки, которая продолжает зализывать его раны, но чем больше организм борется, тем сильнее появляется жажда. Жажда крови. — Я могу сейчас тебя укусить и прийти в порядок, дашь мне сделать это? — ехидно улыбается, что по-настоящему сейчас напоминает Джокера, пугая еще сильнее. — Ты ведь хочешь мне помочь, — клыки обнажаются, когда голова начинает стучать все сильнее от голода, и он не выдерживает. — Беги отсюда и не подходи, пока я не поем! — прогоняет ее, слыша тихий скулеж, а сам старается то отдышаться, то, напротив, перестать, ведь запах разлитой на полу крови все сильнее въедается в легкие. Слышит, как глушится двигатель автомобиля, и разочарованно стонет в пустоту. — Ты можешь дать мне отдохнуть хоть немного, сукин сын?       Джисон не спешит спускаться к нему, и Ли сходит с ума, готовый упасть вместе со стулом, слизав уже застывающую кровь с пола, но гордости в нем достаточно, чтобы утереть нос Хану, который этого только и добивается. Шея все еще немного жжется, но терпимо, особенно в сравнении с тем, что было в начале.       — Хэй, слышишь! Давай поговорим? — кричит ему, надеясь на то, что тот услышит, и парень действительно спускается, медленно заряжая ружье, и пугливо приоткрывает носком дверцу, готовясь стрелять. — Да здесь я, все еще связанный. Нападать — твоя прерогатива.       — Какого хера ты без ремня?! — Джисон подходит ближе, осторожно осматривая цепи, но все кроме пояса, вынутого изо рта, в порядке. — Ты погрыз его что ли? Срань господня, мазохист, а?       — Ну, смотря где, — подмигивает, чуть ведя плечом. — Хотя там я тоже предпочитаю быть скорее садистом.       — Какая бесстыдная мерзость. Говорю же, хуже гиен…       — Да я же пошутил, — продолжает сканировать его взглядом. — Я вообще на самом деле романтик, очень нежный и чуткий человек.       — Ты не человек.       — Да что ты заладил со своим «не человек»?! Думаешь, я выбирал таким становиться, а? Думаешь, мне по кайфу искать постоянно себе тепленькую третью отрицательную, ну или хотя бы первую положительную… Что ты вообще знаешь?! — заводится сильнее пущего, уже чувствуя, как железные тиски впиваются в кожу, а лицо извращается в лунном свечении, желая найти, чем бы себя подпитать.       — Я же говорю, монстр, — он подходит ближе, поднося к его губам пробирку с парой капель свежей крови. — Твое существование уже против природы, знаешь же. И ты в курсе, что ты в конечном-то итоге смертен, если вытащить твое сердце. Если ты этого не выбирал, то мог бы давно покончить с этим, но тебе не противен твой облик, не противно твое существо. Ты знаешь, что ты монстр, и все равно ничего с этим не делаешь, потому что тебе нравится, — он улыбается, видя ненависть в чужих глазах, и дает ему вкусить запретный плод, чтобы показать ему, что он прав. Глаза краснеют, лишь чувствуя первые нотки привычного, но все еще нелюбимого вкуса, когда он буквально кусает стекло и выплевывает осколок тому в лицо, обязательно оставляя на носу и щеке пару царапин, что позже проявят и шрам — напоминание о том, что тот всего-навсего глупец, возомнивший себя тем, кто знает об этом мире лучше кого бы то ни было. — Ублюдок, ты что творишь?       — То же, что и ты, — улыбается он, слизывая с губ кровь. — Я тебе ни черта не сделал, а вот ты мне — да, и как только я отсюда выберусь, раздавлю тебя, как букашку.       — Мразь, — он снова бьет его по лицу. — С чего ты взял, что ты выберешься? Пока я не найду Е-ри, ты отсюда не то что не встанешь, я тебе вздохнуть нормально не дам.       — Давай, начинай. Я весь в твоем распоряжении, ну. Только, знаешь, мне ведь нет никакого резона тебе помогать. Если бы ты нормально со мной поговорил, а не мучил, я бы давно уже сделал хоть что-то, а пока жизнь твоей сестры висит на волоске, ты только и делаешь, что пытаешься доказать самому себе или кому еще, что чего-то стоишь! — Минхо видит, как на его лице пробежала тень стыда, видимо, задев за живое. — Ведь так, да? В чем настоящая цель моего похищения? Найти сестру или…       — Да, найти ее. Она… — голос дрожит, а скулы снова сводит. — Черт, да ты ведь действительно бесполезен. Если опираться на твои слова, ничего же не знаешь. Как ты мне поможешь? Тебя заклюет клан, который ее похитил, и дальше что? Мне что делать?       Ли молчит, чувствуя то, что не должен, ведь тот все это время измывался над ним, но почему-то сейчас вызывает сочувствие. Ему хочется помочь, но, с другой стороны, Джисон пообещал избавиться от него, закончив со всем, а потому, по правде, это не имеет смысла.       — Ах, к черту тебя, я сам справлюсь, — он с поясной ленты на бедре достает один из шприцов с бирюзовым раствором и, невзирая на попытки Минхо его остановить, вкалывает его ему в шею. — Спокойной ночи, — Ли вновь рубит, но он продолжает заглядывать к нему в глаза, надеясь увидеть хоть что-то, за что можно зацепиться, но тщетно.       Холод вновь овладевает им, заставляя теряться в сознании, тонуть в потоке мертвых, таких же застывших воспоминаний. Когда губы сотрясаются то ли от обиды, то ли от боли внутри, он не хочет больше туда, давно забыл об этом, начав новую жизнь, но тот продолжает его возвращать к этому. Ледяная слеза стекает по его уже синеватой щеке, заставляя сегодня и Джисона задуматься о том, что он творит. Но ведь так правильно — он уверен. По-другому с такими, как он, нельзя.       Минхо вновь там же, вновь лежит на той же заснеженной лестнице, захлебываясь в собственной крови, ища умиротворения, когда слышит тихие шаги спускающегося со второго этажа человека. А после чуть теплые руки, измазанные в крови — запах железа заставляет поморщиться, провоцируя чуть приоткрыть глаза, — обнимают его суховатую, покрывшуюся инеем щеку.       — Какой милый мальчик, — голос женский, такой добрый, словно фея пришла забрать его с собой на небеса. — Тяжело? — Минхо лишь сжато кряхтит ей в ответ, давая ей самой понять ответ на вопрос. — Хочешь, я тебе помогу? Хочешь жить, котенок? — ласково обращается, медом лаская его уши.       — Хо… хочу, — кивает, все же чуть лучше рассматривая ее затуманенным взглядом. Повсюду лепестки роз, выделяющиеся на фоне белоснежного пространства, и она — рыжеволосая кудрявая красавица, на чьем лице все еще красуется яркий бордовый беспорядок, капая с подбородка прямо на лицо Ли. Глаза красноватые, переливаются вместе с изумрудным оттенком, что в действительности чарует с первого взгляда.       — Поцелуешь меня? Тебе станет легче, обещаю, — брови Минхо хмурятся в непонимании, когда та берет все в свои руки, забирая его первый в жизни поцелуй. Прикусывает болезненно губу, вызывая тихое мычание и стон от саднящей боли в животе, когда он напрягается. Яд в тот же миг проникает в организм, смешиваясь с чужой кровью — человеческой. С каждой секундой становится легче, и Ли, словно умалишённый, зависимый, не может от нее отстать, собирая остатки красной жидкости с ее лица, переходя на шею. Боли больше нет, как и ранений, а холод, такой обжигающий, теперь не страшен. — Голодный новообращенный, принюхайся, сверху еще теплая осталась, — улыбается она, лежа прямо под ним, и проводит по его щеке островатым перстнем. Минхо делает то, что сказали, чувствуя, как все внутри так и требует большего, и срывается с места, заставая раскинувшегося уже мертвого мужчину. — Пей скорее, пока вкусная.       Что происходит?       Что я вообще сейчас делаю?       Пью кровь, но зачем?       Вопросы один за другим сменяются в его голове, когда он, словно ловя последний вздох, опустошает мужчину, подпитывая свои силы. Обнаженный торс запятнан, как и лицо. Но это его совсем не беспокоит, он выжил и сможет продолжить свое дело, все-таки имея возможность оставить свою лепту в истории — это главное. Хотя в какой-то момент понимает, что все происходящее совершенно не смахивает на реальность, скорее предсмертный сон, очередная галлюцинация, основанная на детских рассказах о вымышленных существах.       — Эй, котенок, пойдем, с него достаточно, — она знает, что следов оставлять нельзя, но крайне большой недостаток крови в организме, несмотря на кровь повсюду, объяснить будет довольно трудно, а следы от клыков на всем теле — тем более. — Идем, я покажу тебе твой новый дом.       Он следует за ней сквозь метель, не замечая то, как быстро они передвигаются, ведь очертания деревьев рассмотреть так же сложно, как и вытоптанную тропинку под ногами.       — Ревекка, — вновь стреляет в него глазами, решив представиться, и ждет, пока тот тоже поделится своим именем.       — Ли Минхо. Уорент-офицер армии США, — представляется, вызывая ухмылку на лице женщины.       — Хороший, и тело у тебя, как у настоящего солдата, — снова останавливается, проводя раскрытой ладонью по его торсу, вызывая смущение и легкий румянец.       — Стараюсь не опорочить честь страны, — с гордостью произносит он, видя, как та смотрит на него, как на несмышленого, с легкой улыбкой и приподнятыми бровями.       — А свою честь дашь мне опорочить? — прикусывает губу, поглядывая на его приоткрытые в прерванном вдохе губы. — У тебя ведь и девушки наверняка не было, да? Сразу на фронт пошел, котенок?       — Простите? — делает вид, что не понимает, к чему вопросы, не желая приставать к едва знакомой женщине.       — Прощаю, — она притягивает его к себе за шею, вновь приникая поцелуем, заставляя того встать в ступор, не зная, как правильно реагировать, будучи уже точно в сознании.       Они находят небольшое здание, проходя внутрь одной из квартир, и Ли понимает, что безнадежно влюбляется в девушку, что стала его спасительницей, подарив самый прекрасный сон. Ревекка продолжает проводить с ним все больше времени, рассказывая о том, кто он теперь, показывая все прелести вампиризма, обучая тому, что знает и умеет сама.       В доме всегда достаточно много людей, каждая из спален занята вампирами, с которыми та точно так же проводит время, но Минхо продолжает убеждать себя, что он особенный, что он важен ее сердцу сильнее, чем кто-либо другой. Он новенький, с ним сейчас интереснее, но спустя пару лет Ревекка приводит еще одного новообращенного, найденного где-то в поселении на юге США — тоже пострадавший, тоже азиат, как и большинство проживающих в этом месте, но единственное, что его отличает — активная заинтересованность в женщине, не скрываемая перед другими людьми.       — Реве, мы можем поговорить? — перехватывает вампиршу Минхо, когда она в очередной раз спешит в спальню, поправляя на себе пояс от шелкового халата.       — Конечно, мой дорогой. В чем дело? — она улыбается ему, вновь растапливая сердце, и проходится ладонью по его предплечью.       — Я хотел сказать… — она заглядывает в его глаза, будто смущенно прикусывая губу. — Мои чувства к тебе серьезны, как и намерения… Можем ли мы быть, как бы это сказать… вместе?       — Мы и так вместе, котенок, — она вздергивает его подбородок пальцами, заставляя посмотреть на себя. — Мы все — вместе.       — Но… — он недоумевает, даже не зная, стоит ли вообще продолжать говорить. — Я бы хотел быть только вдвоем. Только ты и я, Ревекка.       — Милый, тебя одного мне никогда не будет достаточно. А меня для тебя будет слишком много, поэтому я распределяю свои чувства и энергию на всех вас, — внутри что-то неприятно колет, хотя, если так подумать, чего он вообще ожидал? Она ведь никогда не скрывала своей полигамной натуры, но он почему-то отчаянно хотел верить лишь в их совместное счастливое будущее. — Хочешь… присоединиться к нам с Хиро? — ухмыляется, переплетая их пальцы, и Минхо, словно ничего более не остается, как согласиться.       — Да, пойдем…       И в эту долгую ночь, полную неизведанной страсти, Ли понимает, что привлекают его, как оказалось, не только женщины. Однако более интересным открытием стало то, что и Ревекка его больше не интересует. Увидев истинное лицо некогда обожаемой женщины, он более не может воспринимать ее как раньше, обжегшись однажды, иной раз не подпустит ее к своему сердцу и на пушечный выстрел. Достаточно.       Он уходит из общего дома, желая найти свое пристанище, лишенное похабства и в принципе всяких чувств, надеясь наконец заняться собой. На войну он так и не вернулся, послушавшись Ревекку, которая крайне доходчиво объяснила ему, что данное мероприятие всегда сопровождается двумя вещами — кровью и голодом, чего вампиру, тем более только обращенному, очень важно избегать. А теперь уже поздно. Все закончилось. Но угрызения совести вернулись и настигли его с еще большей силой.       Он приезжает в старый городок, где когда-то проживал с друзьями. Находит закрытый полуразрушенный детский дом, где висит объявление о солдатах, что несколько лет назад пошли на войну, и читает имена:       Джон Смит — умер ХХ.ХХ.19ХХ г.       Эдмунд Уилсон — пропал без вести.       Минхо Ли — пропал без вести.       Джек Браун — умер ХХ.ХХ.19ХХ г.       В голове пустота, видя имена тех, с кем раньше были близки, с кем резвились на местной площадке и готовили пирог на благотворительную ярмарку, с кем без вопросов решились защищать честь и интересы страны, не побоявшись последствий, но вот они, болезненные, неприятные, заставляющие впервые натолкнуться на мысль, говорящую, что он не заслужил бессмертия. Его заслужили другие ребята, более стойкие, более важные для мироустройства земли. Но не он.       Почему?       Никто не знает, как он оказался там, никто не знает и как дальше сложится его судьба, но выживанию он научился. Теперь просто нужно свыкнуться с мыслью, что по-другому никак. Ему дали шанс, так почему бы им не воспользоваться? Однако, именно это он и делает первые годы, находясь в одиночестве и заливая горе, тоску спиртным, туша горящую совесть.       Почему я не умер?       Продолжает топить себя в этом состоянии, не позволяя даже на миг испытать счастье, когда однажды приходит на небольшое собрание книголюбов, едва проснувшимся мозгом стараясь прийти в себя. Слушает, внимает тому, что рассказывают другие, вдруг устраивая сцену на ровном месте, испортив всем такое тихое, казалось бы, трепетное мероприятие. Оскорбляет и начинающих писателей, но глубоко внутри говорит лишь о себе. О никчемном выжившем, оставшемся совсем одиноким, пьяницей-кровопийцей. Больно.       Но проходит все больше времени, когда он вновь попадает в новый клан, где его также радушно принимают, показывая совсем иную сторону вампирской семьи — именно семьи, ведь внутри клана процветает настоящее братство, где мужчины и женщины по вечерам, собираясь, играют на гитаре различные песни молодых лет, сидя у камина. Обнимаются, чуть покачиваясь из стороны в сторону, и радуются такой чудесной сплоченности, что у них есть. Однако даже такой, как кажется, идеальный мир, продолжает давить на внутренности Минхо, желая опорожнить желудок. Его тошнит от того, что все хорошо — он не позволяет себе быть счастливым.

Ему все еще холодно.

Он не разрешает себе согреться.

      Ли продолжает возвращаться в тот день — день, когда он должен был погибнуть, но, к сожалению, у судьбы на него были иные планы. А теперь ему пожинать плоды такой горькой, неприятной на вкус жизни.       Лучше бы я умер.       Он не может прекратить приходить к детскому дому, желая увидеть иную информацию, но в один момент даже бумажки не находит, как в принципе и самого здания. Штат начинает заниматься послевоенным благоустройством пострадавших городов, поэтому сносит здания, не пригодные к восстановлению, устраивая на этом месте жилые дома, школы, заводы и другие важные для жизни людей постройки. Смерть сменяется жизнью. И Минхо осознает, что ему пора бы тоже немного стереть это понятие из своей, дабы не пропустить все самое интересное.       Устраивается на работу, сменяя штат за штатом, ища пристанище, более подходящее его нутру, и в один момент приходит вновь в библиотеку, слушая рассказы для детей. Усаживается вместе с ними в круг и с таким же по-детски воодушевленным лицом слушает милую девушку, рассказывающую о военных подвигах храбрых солдат. Иногда поглядывает за реакцией, ведь ребенок — это шебутное, неусидчивое существо, которое так сложно заинтересовать, но каждый из них сидит сейчас с приоткрытым ртом, чуть ли не роняя слюни, запоминая каждое слово «волшебницы». И улыбается.       — Хотите я вам тоже расскажу парочку историй с войны? — предлагает он, когда девушка захлопывает очередную книгу. — Я служил, знаю все, что там было! — гордо говорит он.       — Служили? Я, конечно, понимаю, что это дети и люди привыкли, что они очень доверчивые, но вам на вид лет двадцать максимум. Последняя война была шестьдесят лет назад.       Шестьдесят?       — Или, может, вы из секретной службы? — она открыто смеется, подначивая чужую глупость, пока у Ли звенит в ушах от осознания, что прошло уже столько времени.       — Какой сейчас год, простите? — он не слышит ничего вокруг, ни возгласов детей, вновь оставшихся без присмотра, ни сигналов машин за витриной, лишь ответ блондинки, странно косящейся на него.       — Девяносто седьмой. Вы в порядке, может, помощь нужна? — она подходит ближе, но Минхо отодвигается, пугаясь ее, и ошеломленный выбегает из здания, впервые рассматривая крупный город заинтересованным взглядом.       Сиэтл встречает его огромными экранами, на которых можно увидеть рекламные видео, люди набирают на кнопочных кирпичиках номера и, прислоняя их к уху, говорят сами с собой, на дорогах такие непривычные, самые разные машины, что, по правде, сводит с ума.       Он отбегает в подворотню, пытаясь выровнять сбитое от тревоги дыхание, хватаясь за футболку в районе груди, буквально сжимая в кулаке ткань. Ему тяжело, непривычно и так странно.       — Эй, ты чего здесь? — вдруг окликает его какой-то взбудораженный подросток, но Ли машет ему рукой, чтобы тот не приближался, не волновался за него. — Ты ведь из наших, да? — все же подходит и заглядывает ему в глаза. — Вампиреныш, — довольно улыбается парень, и Минхо бросает на него быстрый взгляд: черные взъерошенные волосы с зелеными и фиолетовыми прядками, пирсинг под бровью, на носу и губе и подведенные черным карандашом глаза.       — Ха, ты на маскарад собрался? — выдает устало он, пытаясь показать, что он в порядке.       — Пока не планировал вечер, приглашаешь? — усмехается тот, доставая из кармана фляжку с кровью и давая тому необходимое «лекарство».       — Мимо, приятель, ты очень мимо, — забирает из его рук вещицу и самостоятельно делает пару глотков, возвращая ему.       — В чем дело?       — Да так… Только понял, сколько времени на самом деле прошло. Я не менялся все эти годы и считал, что они в принципе стоят на месте, а тут вон оно как, — шмыгает носом, продолжая криво улыбаться.       — Кто тебя обратил? Они разве не должны были забрать тебя в свой клан? — усаживается на асфальт рядом с ним, продолжая расспрашивать.       — Ой, там стремная история, я сам ушел, — хмурит на долю секунды брови, отворачивая взгляд, и снова попивает алую жидкость, смачивая горло.       — Не вкусно?       — Не любитель этой дряни. Она, конечно, помогает, в какой-то степени даже дарит ощущение эйфории, но на вкус все еще никакущая.       — Ясненько. Так ты прожил все это время один? Так и не нашел новое пристанище?       — Нет, почему же, некоторое время я был с другими вампирами, но и там мне было нехорошо, — задумывается. — Не в них, безусловно, дело. Из-за всего, что произошло, я сам не позволял себе остановиться, обзавестись новыми друзьями и прочим… Я чувствую, что не заслуживаю хорошего, — он не понимает, почему изливает сейчас душу первому встречному, но это было словно внутренней необходимостью — поделиться, очиститься.       — Да ну, — мотает головой парень. — Жизнь сама распоряжается так, как ей нужно, и, если она выбрала тебя для этой миссии, так, может, примешь? Примешь ее дары? — смеется. — Просто расслабься, займись тем, о чем когда-то мечтал, или, если не мечтал, то найди это. Я вот занимаюсь рисунками: граффити, тату и гаражные постеры. Мне втыкает, поищи себе тоже что-то, что…       — Втыкает? — усмехается он. — А какая от этого польза?       — Собственный покой — не счастье?       И Ли услышал его, определенно услышал, но не начал искать это сразу, как попрощались. Он еще несколько лет только думал, чуть пробовал, но не поддавался. Вновь вступил в какой-то местный клан, решив попробовать себя в социальном обществе, но не выдержал и пары лет, как снова сбежал.       Наконец сел за чтение, дабы понять, какие истории о войне предпочитают люди, и решил написать сначала о своих друзьях, приятелях, что сражались бок о бок с ним, плечом к плечу, стискивая зубы и поддерживая на всем тяжелом пути.       Принеся первые работы в издательство, его послали куда подальше за ужаснейшую откровенность и нереалистичность событий, что было довольно ощутимым ударом по его самооценке, да и по желанию продолжать это дело в целом. Но, к собственному удивлению, он не опустил руки и продолжил работать на аудиторию, учтя все замечания.       Спустя годы его работы начали печатать, в малом количестве, безусловно, но стали. Минхо загорался все больше и больше, видя в большинстве приятный отклик от читателей, и продолжал писать уже немного выдуманные истории, добавляя в детские книжки побольше фантастики и мифических — а может, и нет — существ.       Когда его работы стали продаваться в нескольких небольших городах Южной Америки, он решил идти дальше, потихоньку приближаясь к столице. И вот Северная Дакота, звонок из которой ему пришел на пике его озабоченности писательством. Он сидел в собственной квартире почти два года, прежде чем выдать лучшие свои творения, доступные только для покупки онлайн. Ему предложили заключить важнейший в его жизни контракт, дающий возможность продажи сотен тысяч его сборников, как по штатам США, так и при положительном отклике переходе на ближайшие страны. Он сорвался почти сразу же, дойдя до того, о чем так боялся мечтать.

Он счастлив.

Он готов к счастью.

Готов утонуть в нем с головой.

Он разрешает это себе.

      Но у Джисона на это совсем иной взгляд. И он не собирается отпускать его живым.

***

      Он открывает глаза, когда скрипит входная дверь, и видит затуманенным взглядом Джисона, идущего прямо к нему с пластиковым стаканчиком — смешно. Хан осторожно хватает его за волосы на затылке, чуть запрокидывая голову, и краем стаканчика царапает губу, чтобы тот приоткрыл рот.       — Ну, не брыкайся, будь послушным, — Минхо туманно усмехается, пытаясь заглянуть ему в глаза, но видит все еще плохо.       — Мы не в тех обстоятельствах, чтобы я был послушным, — Джисон сдерживает улыбку, выпуская лишь отрешенный вздох, и, отпустив волосы, открывает его рот, пальцами нажимая прямо на нижние зубы, и вливает внутрь свежую кровь. — Гха, — чуть закашливается, но принимает все, что тот ему дает, мгновенно смыкая передние зубы на второй фаланге. Замечает на носу парня свеженаклеенный бежевый пластырь, умиляясь.       — Отпусти, — грозно требует Хан, но на Ли это не действует, ему нравится с ним играться, особенно видя, что тот продолжает заботиться о нем, даже если в личных целях. — Отпусти, я сказал! — он нажимает на его челюсть сильнее, вызывая совсем неожиданную для себя реакцию — суховатый, опасный язык проходится прямо по его кончику пальца, губами проталкивая его еще глубже. Щеки Джисона теперь совсем пунцовые, а увеличившийся сердечный ритм отдается приятным гулом в ушах Минхо, желая зайти немного дальше. Хан нажимает подушечкой на середину его языка, другими пальцами сжимая острую челюсть. — Укусишь? — шепчет. — Обратишь меня, да? — Минхо кусает сильнее, но лишь оставляя розоватые следы — не больше. Видит, как волосы на чужой руке поднимаются подобно дуновению ветра, замечая легкие, стыдливые мурашки, и решает все же отпустить, то, чего он хотел добиться, уже получил.       — Что вдруг на тебя нашло? Сначала вкалываешь эту бурду, а после кровушкой поишь, да еще и свою почти не побоялся отдать, — он располагается на стуле словно на троне, чувствуя вновь свое превосходство, и облизывает губы. — Решил все-таки мирным путем все решить? Учти, я уже обижен, так просто не реабилитируешься.       — Чего ты хочешь? — он оглядывается по сторонам в поисках хоть какого-то стула, чтобы усесться и просто с ним все обсудить. Прошлая ночь была не из легких, когда он в одиночку объезжал каждое вампирское логово в округе в поисках сестры — убедился, что Ли был прав, сказав, что те могут уживаться совсем рядом. Он в тупике и готов сейчас играть по чужим правилам — другого не остается.       — Ищешь, куда бы присесть? — ухмыляется он и насколько это возможно разводит колени, глазами указывая на бедра. — Усаживайся поудобнее, охотник, — последнее слово произносит с пренебрежением, но сама просьба — отнюдь не издевка, он ему отчего-то определенно интересен.       — Не переходи черту.       — Ты ее перешел, когда похитил меня, — закатывает глаза Ли. — Садись и рассказывай все, что знаешь, — тяжело вздыхает, когда тот подходит ближе. — Ты чего?       — А, ты не всерьез… — подумал было, что тот про бедра, и от волнения решил исполнить просьбу, а сейчас вновь избегает пытливого взгляда, что с усмешкой замечает каждое изменение в его лице. — Прекрати так на меня смотреть.       — Нет, ну почему же, можешь присесть, правда. Ногам все еще холодно, согреешь, — в лицо прилетает тот же стаканчик, из которого он пил парой минут ранее. — Опять?!       — Хватит нести всю эту смущающую ересь. Веди себя нормально, мне правда нужна твоя помощь!       — Смущающую… — бормочет себе довольно под нос Ли. — Давно уже можно было все решить, если бы ты не практиковал на мне все свои посредственные навыки юного садиста.       — Я осознал это и действительно сожалею, поэтому помоги мне!       — Наглый придурок, иди к черту, — продолжает играться с ним, ведь в действительности имеет право. — Отпусти меня.       — Скажешь мне нужную информацию — выпущу. Нет — сделаю то, что обещал.       — Не в твоих интересах ставить мне условия.       — Не в твоих на них не соглашаться.       — Иди к черту, — повторяется, вызывая усмешку на чужом лице. — Ты вообще в курсе, что сделал с моим организмом?! Я еще раз пережил всю свою жизнь!       — Надеюсь, ты видел трупы всех тех людей, которых убил, — цокает Джисон.       — Не без этого, но…       — Монстр, — перебивает, ворча вслух. Опирается на железную столешницу, не находя, куда бы усесться.       — Да опять заладил… К твоему сведению, когда я убивал, я был человеком, и это была необходимость, продиктованная не мной.       — Типа военный, что ли? — смеется прямо ему в лицо, вдруг переставая, когда замечает, насколько Минхо серьезный.       — Типа да, — язвит, вновь закатывая глаза и отворачиваясь.       — Тебе ведь лет, ну… триста? Четыреста? До сих пор не смирился, чего тебя это беспокоит? — хмурится в непонимании Хан.       — Я так старо выгляжу? — удивленно глядит на него Ли, склоняясь к тому, что, скорее всего, это его пытки состарили столь безупречное лицо.       — По вам, вампирам, вообще сложно что-либо сказать. Ну а сколько… сколько тебе лет? — Минхо усмехается.       — Семнадцать…       — Чего? Какие семнадцать?! — рука чуть не соскальзывает со столешницы от негодования.       — Ты должен был спросить немного другое…       — Чего? Что ты несешь? — Хан правда пытается его понять, но тот каждый раз выкидывает то, что так или иначе ломает его мозг.       — Ну, это… «И давно тебе семнадцать?», — он приподнимает брови, проницательно смотря на глупое выражение лица парня.       — Что за бред? Мы правда будем тратить время на эту ерунду?!       — Спроси, — злобно поджимает губы Ли, настаивая на своем, знает же, что читатели ждут.       — И давно тебе семнадцать? — закатывает глаза, угрюмо выдыхая.       — Уже да… — включает все свое актерское мастерство мужчина, щуря глаза и прикусывая губу, что вызывает у Джисона лишь отвращение. — Господи, какой же ты скучный. Я родился в тысяча девятьсот тринадцатом, чуть больше ста.       — Гражданская?       — Она самая. В конце двадцатых годов, — он хотел было остановиться, но Хан словно желал услышать его историю, да и сам Минхо не прочь был доказать ему, что он все это время ошибался на его счет. — Мы с друзьями пошли добровольцами одними из первых, хороший план по обеспечению комфортабельной дальнейшей жизни. У нас не было богатых родственников или что-то вроде, а военных, особенно тех, кто принес большую пользу на службе, обещали обеспечивать до конца жизни специальными выплатами. Я воевал чуть больше восемнадцати месяцев, когда меня, продержав в плену, — усмехается, вдруг глядя на Джисона, — выгнали, как ненужную дворняжку, перед этим знатно потрепав. Тогда была зима, да еще какая суровая, сейчас такой уже и не бывает, разве что где-то в Канаде, России, может, Гренландии… Я почти замерз, потеряв много крови, когда добрался до единственного в округе здания, но и оно было подбито, снег был повсюду, там я и умер… Точнее, мог умереть. Меня спасла вампирша, которая собирает k-pop-коллекцию.       — Что собирает? — сводит брови на переносице Джисон.       — Она обращает только азиатов, видите ли, вкусовые предпочтения, — пожимает плечами Ли. — Обратила, влюбила и бросила. Точнее, я, хотя… она все же была первой, найдя этого Хиро.       — Мы серьезно будем обсуждать твои любовные похождения? — вздыхает парень. — Хочешь сказать, ты этого не хотел?       — Стать вампиром? Я до того момента думал, что это все детские страшилки, о чем ты? Но я хотел жить, да… Хотел довоевать и отметить победу с друзьями, но… — в горле снова саднит, говорить об этом не хочется, но единственное, что приятно в данной ситуации — замедленное, взволнованное сердцебиение Джисона, словно бы тот переживал, почувствовал его боль.       — Они все умерли, верно?       — Верно. Хорошо бы от старости, но я не нашел их и после войны.       — Сожалеешь?       — А ты как думаешь? Я долгое время, ха, «долгое», — он качает головой от комичности слова, понимая, насколько время в его случае — понятие эфемерное. — Не мог прийти в себя, дать себе расслабиться. И вот, когда наконец понял, чего хочу, меня схватили в плен!       — Вот не надо, — суетливо подрывается с места Джисон. — О-откуда я вообще могу знать, что ты говоришь правду, а? — нервничает, что совершенно не скрывается от Минхо, продолжающего нагло улыбаться, следя за тем, как тот пытается сохранить остатки своей уверенности.       — Ты уже это знаешь, просто боишься признать. А еще больше ты боишься признать то, что я тебе понра…       — Заткнись! И не смей пороть подобную чушь в этом доме! Как охотник может влюбиться в вампира, сам-то себя слышишь?!       — А я о влюбленности и не говорил… — поджимает в улыбке губы Ли. — Понравиться можно по-человечески, по-дружески, не обязательно в романтичном плане, это уже ты сам признался.       — Ничего я не признавался!       — Не-ет? — ехидно спрашивает Минхо, кажется, еще чуть-чуть, и издевательствам с его стороны не будет конца и края. — А когда признаешься? Или я должен сделать это первым, как истинный джентльмен?       — Я сейчас засуну тебе в рот кляп!       — Только если к нему прилагается твоя… — поворачивает голову вбок, осматривая, — …упругая задница, — у Джисона по-настоящему сдают нервы, он готов собственноручно прямо здесь его и прибить, но неразрешенная цель все еще мельтешит красным флагом перед его носом, заставляя идти на уступки.       — Я отпущу тебя и выполню одно желание — в пределах разумного, конечно! — предупреждает, чтобы тот не раскатывал губу. — Только помоги мне, пожалуйста, — смиренный молящий голос заставляет Ли поежиться от столь быстрой смены настроения диалога.       — Что тебе известно? — ведет носом, чуть шумно выдыхая.       — Ох, — Джисон быстро перебирает в голове все возможные мысли. — В то место, куда ее уволокли… На северо-западе Уэст-Фарго живут три клана, я не смог пробраться к ним в одиночку. Перед тем, как ее схватили, она говорила с какой-то женщиной у заправки, надеялся забрать хоть видео с камер, но там были одни муляжи. Ее подруги ничего путного не сказали…       — То есть у тебя нет ни единой зацепки, но ты сразу же подумал, что ее забрали вампиры? Ты слишком предвзят, не кажется? Так еще и я попал под горячую руку!       — В десяти метрах от заправки нашли два обескровленных трупа.       — Ну… так бы сразу, — кусает в размышлениях губу. — Еще что-то?       — Записка, — он достает из кармана розовую маленькую бумажку, разворачивая ее перед Ли.

«Милый, когда ты улыбаешься, солнце прячется, чтобы не мешать освещать тебе мир»

      Минхо морщится от того, как же слащаво это написано, и лишь с третьего прочтения понимает, что это было адресовано Джисону.       — Фу, боже. Кто-то думал, что это будет романтично? — он присматривается к красному поцелую внизу, на запах отличая кровь. Поворачивает все еще в отвращении лицо к младшему, сталкиваясь с точно таким же.       — Согласен, — кивает Хан, когда Ли резко распахивает глаза.       — Черт! Че-ерт, — стонет от безысходности мужчина, вдруг понимая, кому может принадлежать эта записка. — Я тебе тут не помощник.       — В смысле?! В чем дело? — пугается, недоумевая, Джисон.       — Я ничего не знаю и знать не хочу. Отпусти меня, и я пойду домой.       — Нет, я отпущу тебя только если ты мне поможешь.       — Значит, убей меня, но с этой сукой я больше не хочу иметь никакого дела, — ведет себя точно как ребенок, не хватает только скрестить руки на груди и ножкой топнуть, но из-за сковывающей движения цепи не может себе этого позволить.       — Минхо, ну, пожалуйста, — он, кажется, лишь сейчас начинает осознавать, что Ли — его последний, единственный выход из ситуации. — Скоро… скоро вернется отец, — поджимает губы, дабы не расчувствоваться, но мужчина всем нутром ощущает страх, исходящий от него. — Если я не найду Е-ри до его возвращения, он истребит их всех до последнего… Начав с меня, — ком в горле вынуждает избавиться от слез, и Джисон наскоро смахивает первые капли, поворачиваясь вновь к Минхо. — Помоги мне, прошу. Я сделаю что угодно, — он боится потерять любимую сестру, боится скорого возвращения главы дома, а потому не подумает ни секунды, если потребуется унизиться. Он накосячил достаточно, лишь сейчас понимая, что мог помочь сестре раньше, а сейчас буквально часы на исходе, особенно видя, как засуетился Ли — знает, с кем имеет дело.       — Я… — что-то странное происходит сейчас у него внутри, видя такого Джисона — нуждающегося и более совсем не думающего о своей гордости. — Хорошо, — кивает, но смотреть в его стеклянные глаза больше не может.       — Ты честно сделаешь это для меня? — зрачки полные мольбы, он, как бы ни стискивало его достоинство и самоуважение, не стесняется показать, что он страшится быть преданным, особенно сейчас, особенно в такой ситуации. — Обещаешь?       — О… — он вздыхает, чувствуя, как зубы царапают нежные щеки, и вновь видит ищущие его ответа глаза, и все же решается сказать заветное слово. — Обещаю.       И Джисон благодарно улыбается ему, когда Минхо действительно понимает правдивость записки, но вряд ли его владелица смотрела на парня хоть раз так же, как сейчас смотрит на Хана Ли. Младший вмиг достает ключи из-под ткани футболки — оказывается, они все это время покоились мирно на тоненьком шнурке на его шее — присаживается, опираясь на одно колено, и расстегивает замки на толстых тяжелых цепях, что все еще немного обжигают руки старшего. Кожа вмиг регенерирует, пуская кровь по жилам, что выглядит поистине завораживающе.

И вот Ли Минхо вновь на свободе.

      Он не спешит, подсаживается прямо на половицы к Джисону и рассматривает его удивленное и чуть смущенное лицо. Заправляет за его ухо упавшую прядку, замечая неосознанный младшим румянец, перехватывая его на себя.       Хан встает первым, неловко моргая, и протягивает ладонь Минхо, помогая встать на ноги. Ли стоит плоховато, чуть шатаясь, и ладонью, дабы опереться, касается чужой груди, приближаясь неосознанно к его лицу, и вдыхает свежий запах древесины и машинного масла, ухмыляясь. Джисон первый делает ошибку, посмотрев на эту наглую ухмылку, а после еще больше втоптав себя и свою гордость в землю, когда необдуманно прикрывает глаза. И старшему это только на руку, когда он двигается вперед первым, лишь теплым дыханием — после кончиком носа — касается его, чувствуя, как просыпается жажда — к собственному интересу, не крови. Рука, еще не до конца оклемавшаяся, двигается по талии ниже к бедру, и он приникает губами к чужим. Хан, лишь приоткрыв в порыве губы, вдруг распахивает глаза и всхлипывает, когда ощущает иглу и поступающее из нее снотворное прямо в оголенное предплечье. И Минхо в последний раз улыбается, прежде чем увидеть, как из чужих слепо доверившихся глаз катится разбитая слеза, прочувствовав уже сонным мозгом и таким глупым сердцем предательство от того, на кого надеялся, на кого положился в спасении самого дорогого, что у него есть. Он ведь пообещал, — последняя гадкая, до боли тошная мысль в его голове перед тем, как закрыть свои глаза, упав в такие чужие руки — руки монстра.