не оставляйте комментарии.

— Не стесняйтесь, попробуйте! — мужчина за прилавком протягивает поднос со свежеиспеченной круглой лепешкой и небольшой мисочкой красного соуса. Моцзэ с подозрением косится на еду. Его брови ползут вверх, когда Цзяоцю, сияя счастливой улыбкой, отправляет ломоть хлеба в рот. Боковым зрением можно заметить короткую вспышку брезгливости — уголок губ кривится, отчего напрягаются мышцы правой части лица. Если бы Цзяоцю не знал Моцзэ уже больше месяца и не видел, как тот рьяно вступает в бой с любой грязью, не боясь замарать рук, то наверняка предположил бы у него наличие мизофобии. — Это правда вкусно! — подталкивает своим восторгом Цзяоцю и слизывает потеки соуса с пальцев. Для верности отрывает новый кусок лепешки и протягивает Моцзэ, едва ли не засовывая его против воли в рот. — Доверься мне. — В который раз за сегодня? — мученически вздыхает Моцзэ. Он всем своим видом показывает, насколько ему тяжко принимать участие в дегустации у каждой палатки на рынке, но тем не менее послушно откусывает смоченный в перечном соусе хлеб. — Умница! — довольно восклицает Цзяоцю и расправляется с остатками. Он подбирается и с замиранием следит за реакцией — понравится или нет, — не спрашивает и затаенно ждет сухого вердикта. Если Моцзэ что-то приходится по душе, он скуп на слова — подключает максимальное красноречие только в моменты, когда все не то и все не так. — Лепешка отличная, мягкая и сочная. В ней есть тимьян, да? А соус островат, без него лучше, — заключает Моцзэ. — Нам две штуки, пожалуйста, — говорит продавцу Цзяоцю, выуживая из кошелька купюры. Очередной мученический стон провоцирует тайный смешок — оседающий на корне языка и не срывающийся в воздух. Такой, чтобы не разозлить и без того недовольного Моцзэ, увешанного по самые уши пакетами с покупками. Впрочем, не ему жаловаться — сам предложил понести их. Пожилая женщина из соседней лавки со специями приветливо машет рукой, подзывая к себе. Цзяоцю заходит к ней каждый раз, когда посещает рынок, но сегодня качает головой, мол, ждите в следующий раз — все же есть в нем некая доля милосердия к страдальцам. К одному конкретному, если быть точным. Так что пора закругляться и ехать домой — и не на общественном транспорте, а на такси. Цзяоцю резко останавливается перед выходом с рынка и на пятках разворачивается на сто восемьдесят градусов, чем сбивает Моцзэ с толку. Тот вопросительно поднимает бровь, складки на лбу углубляются, складываясь в особый шифр: «Только не говори, что тебе нужно что-то еще — я, конечно, пойду следом, но буду бухтеть до скончания веков». — Есть идея, — вкрадчиво начинает Цзяоцю, постукивая пальцем по груди Моцзэ. — Кульминация твоего кулинарного обучения. Достаточно веселая, как мне кажется. Давай устроим слепую готовку? — В смысле с завязанными глазами? — не всерьез уточняет Моцзэ. — Почти! Из случайных ингредиентов, которые увидим впервые уже дома. Ты покупаешь набор для меня, а я для тебя. Задача — сделать что-то вкусное, используя все. Без рецептов, чисто на кулинарной интуиции. И! — Цзяоцю подхватывает пару пакетов из чужих рук. — Не спеши отказываться. Я закажу машину, скинем уже купленное в багажник и налегке за полчаса собираем друг другу стартерпаки. Потом — точно домой. Обещаю. — Просишь снова довериться тебе? — Пожалуйста? Заискивающие интонации и чуть согнутые колени вкупе со склоненной головой работают на Моцзэ безотказно — и это еще одна вещь, которую Цзяоцю выучил за недолгое время их знакомства.

***

— Да ты издеваешься! Бумажный пакет падает на пол, и из него выкатывается пара красных яблок. Моцзэ наклоняется, чтобы все поднять, чудом увиливая от несущейся на него затрещины. Не то чтобы Цзяоцю был сторонником физического — да и какого-либо еще — насилия, но в случае с этим ходячим недоразумением без него никуда. Исключительно слабые шлепки ради профилактики — не такое уж серьезное преступление, верно? Тем более, они не всегда настигают свою цель — как сейчас, например. — Значит, техническое поражение? — Моцзэ потрясывает пучком кинзы в воздухе, ловко не давая выбить его из рук.   — Убери это сейчас же, — шипит Цзяоцю и пятится назад, словно перед ним не безобидная зелень, а остро заточенный нож, направленный в область с жизненно важными органами. Впрочем, степень поражения, что от того, что от другого, примерно равна. — По-хорошему прошу. — Попробуй попросить по-плохому, — пожимает плечами Моцзэ. Тонкие листики щекочут щеку и кончик носа. Тошнотворный запах забивается в ноздри и словно вплавляется в слизистую — сколько ни задерживай дыхание, все равно чувствуешь этот ни с чем не сравнимый душок. Цзяоцю силится уклониться, но его зажимают в углу кухонного гарнитура, а разница в росте не позволяет «возвыситься» над проблемой, привстав на мысочки и запрокинув назад голову. — В следующий раз, когда приедешь на ужин, получишь тарелку с килограммом молотого перца Каролина Рипер. И он будет смешан с корицей. Всухомятку есть заставлю. Даже воды не налью, — грозит Цзяоцю. — Уже боюсь, — притворно испуганно произносит Моцзэ, прижав руку с кинзой к груди. — Так и быть, перестану тебя мучить. Но есть условие. Если я убираю зелень, то ты тоже должен убрать что-то из моего набора продуктов. — Может, обмен? — Вряд ли получится равноценный. — Ладно. Хорошо. Договорились. Можешь выложить любое, что тебе не по вкусу. Так будет справедливее, чем если бы выбор остался за мной. — Иногда ты такой честный и справедливый, — фыркает Моцзэ, отходя к обеденному столу, который закрепился за ним как главное рабочее место на кухне. Он задумчиво водит пальцем по овощам, словно гадая, избавление от какого принесет ему победу, хотя ни о какой победе не идет речи. Это не соревнование, а своеобразная проверка, научился ли тот чему-то. Цзяоцю участвует в ней только для фона — и совсем немного для того, чтобы выйти из зоны комфорта и приготовить что-то нетипичное. Но без кинзы — такое за гранью его возможностей во всех существующих и несуществующих вселенных, в отличие от отказа от специй в блюдах. — Минус кабачок, — наконец определяется Моцзэ. — Принято, — кивает Цзяоцю. — Закинь его в зону свежести холодильника, и начинаем. Они не обмениваются и словом в процессе, каждый сосредоточен на деле — по доске часто стучит нож, шинкующий пахучие свежие огурцы, ритмично щелкает поджиг конфорки газовой плиты, шелестят о дно металлической миски венчики миксера. Цзяоцю полностью растворяется в звуках и ароматах. Тело двигается будто само по себе — то ли механическая память, то ли рецепторы, то ли не поддающиеся описанию ощущения ведут его за собой, пока в голове абсолютная тишина. В этом, пожалуй, главная прелесть готовки — отсутствие мыслей, приглушение тревоги. Когда-то, еще в детстве, у него была мечта открыть небольшой ресторанчик — составлять меню, проводить на кухне сутки напролет, видеть довольные лица. От нее пришлось отказаться — капитализм перемалывает в труху мелкие предприятия, необходимое для поддержания жизни заведения расширение неизбежно приведет к увеличению штата, а делить с кем-то рабочее пространство не очень-то и комфортно. Сторонний фоновый шум — разговоры, крики, гам — сбивает концентрацию. Цзяоцю-то и для дружеских посиделок на выходных старается готовить заранее, чтобы не толкаться с кем-то на кухне. Удивительно, что с Моцзэ не возникает проблем — с ним противоестественно комфортно. Его присутствие не раздражает и не мешает, наоборот, вселяет непонятное чувство… Правильности? Цзяоцю незаметно оглядывается на сидящего за столом Моцзэ, и губы невольно растягиваются в мягкой улыбке. Да, совершенно точно — есть что-то неописуемо правильное в том, что происходит. Даже в идеально тонких слайсах баклажана на доске, перемазанной в сливочном сыре ложке, россыпи деревянных шпажек — и увлеченном, как у ребенка, занятого новым делом, лице, которое обычно выглядит до дрожи сурово. — Горит, — подает голос Моцзэ. Цзяоцю злобно цыкает, скорее, не на передержанные на огне овощи, а на самого себя — засмотрелся. Щеки, нагретые включенной плитой и стыдом, отдают жаром. Хочется верить, что Моцзэ не заметил, как его разглядывали — по меньшей мере минут пять, если судить по плачевному состоянию лука в воке. Вот угораздило же испортить пассеровку! А он еще думал о том, как правильно ощущается момент. Да черта с два — глупости это все, сожженный лук не даст соврать. — Могу занять одну из конфорок? — спрашивает Моцзэ, становясь рядом. — Конечно! — преувеличенно дружелюбно восклицает Цзяоцю, теснясь в сторону, чтобы им обоим хватило места. Что, впрочем, совсем не помогает — их локти то и дело соприкасаются друг с другом, и пару раз они одновременно тянутся за солью. В довесок Моцзэ проявляет подозрительный тактильный интерес — поправляет волосы, устраивается подбородком на плече, промакивает полотенцем влажные ладони. Цзяоцю приподнимает крышку сотейника и понимает — закипает не соус, а он сам. И это кипение не похоже ни на что, с чем приходилось сталкиваться в жизни. Хочется поскорее расквитаться с едой и отойти на почтительную дистанцию — и в то же время подставиться под прикосновения и выпросить больше. — Можно? — Цзяоцю указывает на вилку с надкусанным рулетиком из баклажана. Вместо ответа Моцзэ подносит еду к его рту и после утирает одноразовой салфеткой капли расплавленного сыра в уголке губ. Если бы не бумага, подушечка большого пальца мазнула по коже. Если бы они были ближе, он бы наверняка подхватил подбородок в намерении поцеловаться. Если бы…  Цзяоцю резко сжимает челюсти и морщится от боли — закусил щеку. Металлический привкус намекает на появление небольшого рубца уже через пару часов. Что удивительно, кровь ничуть не портит рулетик. Вроде простецкое блюдо — сложи несколько слоев ингредиентов, заверни и запеки, — а получилось интересно. Причем Цзяоцю не может определить, из-за чего ему так вкусно, хотя сам покупал продукты. — Нормально? — Моцзэ смотрит пристально, глаза в глаза, не моргая. — Более чем, — закусывает губу Цзяоцю, не зная, точно ли имел в виду оценку вкуса.

***

— Сейчас бы развалиться на диване и ничего не делать, — мечтает вслух Цзяоцю, растекаясь по столу. Предплечье под щекой костлявое и неудобное, явно не такое привлекательное, как декоративная подушка с бархатистой наволочкой в гостиной. Моцзэ понимает реплику по-своему — собирает грязную посуду, сгружает ее в раковину и закатывает рукава толстовки до локтей.  — Тогда я все помою и поеду домой. — Я думал, ты останешься, — тоскливо тянет Цзяоцю, наблюдая одну из лучших картин в своей жизни — как красивый мужчина натирает до скрипа и блеска стеклянные тарелки. Это уже так привычно, но по-прежнему вызывает странный восторг. Впрочем, кто не будет радоваться, когда за него выполняют грязную работу? Да, определенно, главная причина — в избавлении от неприятных дел. И в переутомлении — рыскать по рынку в поисках любопытных кулинарных приблуд и готовить, конечно, приятно, но требует сил, а они у Цзяоцю после запарной недели в лаборатории на исходе. — Не помешаю твоему отдыху? — бросает через плечо Моцзэ, переходя к босс-файту с пригоревшим оливковым маслом на сковороде. — Наоборот, поможешь, — Цзяоцю чокается бокалом с бутылкой вина, которую они открыли к ужину. — Я выкинул пробку. Нужно допить, чтобы не выветрилось. И пора бы уже проредить содержимое бара. Все равно завтра выходной, можно позволить себе лишнего. Красное вино, кстати, полезно для пищеварения. Итальянцы в шутку даже называют его причиной, почему они не толстеют. А еще апероль и лимончелло. — Попытка оправдать свой алкоголизм провалена, — усмехается Моцзэ. — Она была бы провалена, — замечает Цзяоцю, — если бы у меня был алкоголизм. — Говорит человек с баром. — Там бутылок пять от силы. Некоторым уже несколько лет. И вообще? С чего бы мне оправдываться перед тобой? — Обожаю, как ты постоянно ведешься, — с улыбкой в голосе произносит Моцзэ. — Тяжело тебе, наверное, по жизни. Заводишься с полоборота. — Это только с тобой, — понижая громкость, бурчит Цзяоцю. Несвойственное поведение — беда, которую, как оказывается, они делят на двоих. Цзяоцю вытягивается вдоль дивана, несмотря на устроившегося посередине Моцзэ. Тот смеряет уложенные на его колени ноги выразительным взглядом, стреляет им в виновника неудобств и, не увидев никакой реакции, откидывается затылком на подголовник. Что-то подсказывает, что ему в общем-то нормально. Наверное, это пальцы, скользящие по обнаженным лодыжкам между кромкой коротких носков и штанинами пижамных мягких брюк. Цзяоцю потирает ступнями об обивку дивана — щекотно. — Понял вдруг, что ты стал слишком тихим, — делится Цзяоцю, ерзая лопатками по подлокотнику и удобнее устраиваясь. — С каждой встречей, как минимум, все меньше говоришь. И не возмущаешься по любому поводу. Моцзэ поворачивает к нему голову. Челка цепляется за переносицу прядкой, которую чешутся руки поправить. Соблазн исчезает, когда та все-таки соскальзывает по скуле к виску. — Откровенно говоря, у меня не такой характер, каким ты его видишь, — признается он. — Какой «не такой»? — Цзяоцю заинтригованно склоняет голову, прижимаясь щекой к спинке дивана. — Вздорный, — поясняет Моцзэ. — Предпочитаю молча осуждать. Причем не так чтобы часто. Редкая вещь может вызвать во мне сильные эмоции. — И-и-и… — Цзяоцю отставляет бокал на пол и подбирает под себя ноги, усаживаясь на пятки. — Что, например? — Ты, — бесхитростно отвечает Моцзэ, щелкая его по кончику носа, безболезненно, но неприятно. — Но не так, как можно подумать. — Ничего непонятно, но очень интересно. — Вот и мне ты интересен. Настолько, что пришлось прибегнуть к крайним мерам и разыграть придурка с отставанием в развитии, лишь бы ты обратил на меня внимание. Другие способы не работали, хотя перебрал я немало. Шестеренки скрежещут в голове. Моцзэ несет какую-то пространную околесицу с нулевой смысловой нагрузкой — поведение студента на экзамене, даже название которого ему неизвестно. Вроде слушаешь, погружаешься, вникаешь — но только поддаешься запудриванию мозгов. А если смахнуть с них пыль и включить, то понимаешь, что ничего не сходится. Моцзэ ведь появился в поле зрения совсем недавно — как безликий злобный комментатор. На том недосвидании они видели друг друга впервые. И точек пересечения у них быть не могло — пусть чужая работа остается загадкой, как минимум, Цзяоцю с уверенностью может заявить, что не встречал его раньше в офисе фармкомпании, на которую работал. Что значит «перебрал много способов привлечения внимания»? Очевидно, последний вопрос он произносит вслух, а не в мыслях. — Например, ты никак не реагировал на огонечки в «Инстаграме», — говорит Моцзэ. — У меня нет там аккаунта… — пучит глаза Цзяоцю. Врет, разумеется: он не создавал отдельный под видео со своими кулинарными экзерсисами, но был личный закрытый профиль, который нигде не светился и предназначался для относительно близких знакомых. Кого-то вроде бывших однокашников или коллег, чтобы самоутверждаться за счет первых и держать перед вторыми фасад нормальности — человек без соцсетей вызывает подозрения. И среди сотни подписчиков этого аккаунта точно нет Моцзэ, ему неоткуда было там взяться. — Неужели? — хмыкает Моцзэ. — А FoxForest? Кажется, еще чуть-чуть — и глаза выпадут из орбит. Моцзэ не мог этого знать — нет ни единого объяснения, откуда в его распоряжении взялось имя личного аккаунта. И снова Цзяоцю неосознанно озвучивает своего недоумение.   — Мы учились вместе. Ты об этом, конечно, не помнишь. Более того, даже можешь об этом не знать, потому что мы были в разных классах и не знакомились лично. Хотя поверхностно пересекались. Для Цзяоцю сказанное дико сомнительно. Он подрывается с места и несется в прихожую за телефоном, оставленным в кармане пальто. По возвращении тычет открытым списком подписчиков Моцзэ в лицо: — Кто? — не праздный интерес, а жесткий наказ, чтобы развеять недобрые мысли в духе «Вдруг чутье не подвело, и я нарвался на отбитого сталкера?». Из-за них отдавать телефон в чужие руки самую малость боязно — меньше шансов успеть набрать 112 и запросить помощь. Градус паники сбивает уверенность, с которой Моцзэ пролистывает список и нажимает на одну из строчек. В добавок он показывает свой экран, где открыт тот же самый профиль. Безликий и серый, с фотографиями из разряда «кот на балконе» и «пустое ночное шоссе» — без малейшего указания на то, как выглядит владелец. И Цзяоцю на него подписан, а в диалоге есть те самые оповещения об огонечках на сторис — и даже несколько пустых диалогов на пару фраз. — Ха! — давится нервным смешком Цзяоцю. — О’кей, ладно. Допустим, мы правда учились в одной школе. Но как ты тогда узнал о моем блоге? Я не шерил ссылку в «Инсте». Да и где-либо еще тоже. Как можно связать меня и блог?.. — Сила алгоритмов социальных сетей, — Моцзэ возвращает телефон Цзяоцю и расслабленно закидывает руку на спинку дивана, очевидно, не видя в происходящем ничего странного и напрягающего, в отличие от. — Как-то в ленте рекомендаций попался твой рецепт курицы «Тандури». Голос показался знакомым. Посмотрел еще несколько видео и понял, что это точно ты. Плюс как-то в сторис ты засветил свою кухню — не сложить два и два было невозможно. Цзяоцю плюхается обратно на диван и, упершись локтями о колени, хватается за голову. Невероятно. В целом к истории не подкопаться, все складывается в стройную и логичную цепочку. Однако два момента не поддаются пониманию. Первый: — То есть ты минимум семь лет интересовался мной? — Около десяти, если быть точным, — поправляет Моцзэ. И второй: — При этом ты не додумался просто написать мне, а страдал непонятной фигней вроде реакций на сторис? И написанием идиотских комментариев? — Почему же. Еще в школе я однажды отправил тебе подарок на день Святого Валентина, в открытке к которому вполне четко было указано, от кого он и зачем. Моцзэ явно начинает веселить ситуация, а вот Цзяоцю не до смеха, ему бы от шока отойти. Вот только он множится в геометрической прогрессии — части головоломки стыкуются друг с другом со скрипом, а некоторые детали и вовсе ненадолго теряются из виду. К одной из них Цзяоцю возвращается в этот момент — он поворачивается к Моцзэ, вновь с ногами забираясь на диван, и спрашивает: — А твой интерес… Он, ну, это то, о чем я думаю? Или все не так, как я думаю? Моцзэ наконец тоже убирает свой бокал, освобождая руки. Он несмело накрывает ладонь Цзяоцю, будто не уверен в истинном посыле вопроса. — Я же остался сегодня, а не ушел. Кажется, все очевидно. Цзяоцю прячет лицо, утыкаясь носом в свое плечо. Наверное, это бессмысленно — краем глаза замечается, что у него даже пальцы покраснели, настолько жарко вдруг стало. Спустя время, лежа в кровати перед сном и прогоняя в уме события вечера, он точно пропишет себе несколько смачных оплеух за такое наивное поведение. Но сейчас по-другому не получается — внутри все затапливает гремучей смесью смущения, стыда, тревоги и страха, чья мощь хлеще, чем у взорвавшегося коктейля Молотова. Конечно, он догадывался, что Моцзэ подбивает к нему клинья — тот буквально первым делом сказал о своей симпатии и пригласил его на свидание. Хотя потом первичный напор одномоментно угас, превратившись в фоновый шум. Они проводили время вместе как друзья — без держаний за ручку, объятий и поцелуев. На эту территорию даже не было поползновений, все ограничивалось в общем-то редким тактильным контактом, который можно было трактовать двояко. И да, видят все существующие и несуществующие боги, Цзяоцю выбирал то самое значение. Сначала с опаской, а после — с желанием, которое было сложно честно признать. Он до сих пор не признает, несмотря на крайность ситуации. — Теперь ты предложишь мне встречаться? — глупо уточняет Цзяоцю у плеча. Смотреть на Моцзэ сейчас — все равно что добровольно сигать с крыши небоскреба, хотя умирать не хочется. — А разве мы уже не встречаемся? В его словах есть внушительная доля правды. Каждые выходные они вместе, а по будням — бесконтрольно чатятся, делясь каждым чихом и забавным мемом. Вместе завтракают, обедают и ужинают. Знают о некоторых привычках друг друга, как о своих собственных. Ласково издеваются и зубоскалят, что не приводит к конфликтам — разве что шуточно раздутым. Возможно, даже думают друг о друге постоянно — Цзяоцю точно так делает, когда заполняет тележку в супермаркете, планируя домашний вечер. Это все — буквально платонические отношения. И они состоят в них, ну, что-то около пары-тройки недель, если не с того момента, как Моцзэ впервые переступил порог квартиры и не помыл гребаную духовку. — Что-то я не припомню, чтобы люди в отношениях ни разу не целовались, — неожиданно дерзко — и откуда только берется запал? — бубнит Цзяоцю. Моцзэ все так же несмело тянет его на себя и заставляет посмотреть в глаза. — Исправим это? Цзяоцю лишь кивает и слишком запоздало понимает, на что подписывается. Во всех смыслах.