Карниец

Утро было ясным. Со Дня демонов миновало две недели, а казалось — сезоны сменились. Солнце горело на сосульках, плавило снег на карнизах дворца, со стен срывались капли и насквозь пробивали ледяной наст на площади, обнажая брусчатку. Пахло мокрым камнем и весной. Митрей взмахнул головой, сбрасывая волосы со лба, и обернулся навстречу ветру. Он чуть не рассмеялся, когда порыв швырнул в лицо горсть капель с расшумевшихся деревьев. Перекрикивая треск крошащегося на ветвях льда, Шатнер, сидящий на лошади справа, заметил: — Тепло обманчиво. Наденьте капюшон, Ваше Высочество. Митрей фыркнул. Шатнер, быть может, и был старше — впервые увидев его при свете дня, Митрей заметил лучики сухих морщинок в уголках прищуренных от солнца глаз и подумал, что, должно быть, обманулся нежной миловидностью слуги, приняв его за своего сверстника, — но все ж ему не стоило уподобляться няньке. И если бы Митрею и нужен был совет или забота, он сам бы попросил. Слуге следовало знать свое место — и к Шатнеру это относилось в полной мере! С тех пор, как Митрей осознал, что с позволения Никарда тот был осведомлен о случившемся между ними, Шатнер стал его дико раздражать. Опущенный взгляд, движение изогнутой брови, едва заметная усмешка — в каждом движении Шатнера он видел отражение собственного душевного смятения. Митрей не знал, что думать. Никард любил его — не зря ведь брал его в Мераки, будто догадываясь, как он мечтает вырваться из темницы дворцовых стен. И Митрей любил Никарда, восхищался им, каждым движением и взглядом. Был благодарен ему за дружбу, и заступничество, и желание украсить его жизнь. Но от прикосновений Никко мороз бежал по коже и подступала тошнота от вкуса его семени, навеки оставшегося на губах. Митрей сошел с ума бы от сомнений, если бы не спасительная суета сборов в путь, не радостное предвкушение, со свежим ветром ворвавшееся в жизнь. Принц со свитой выехал на площадь последним, остановился посередине и осмотрел отряд. Он улыбался каждому: придворному, стражу, сопровождающей прислуге, — но взглядом задержался лишь на Митрее и направил к нему коня. Тот набрал воздуха в грудь и перестал дышать. — Покрой голову, кузен. До постоялого двора немалый путь, еще успеешь замерзнуть. Ну что, вперед? — Никард улыбнулся так широко, что ямка на мощном подбородке сгладилась, и указал на открытые ворота. Митрей поспешно накинул капюшон подбитого мехом плаща, выдохнул с шумом и устремился за ним, стараясь не глазеть так изумленно по сторонам. Но разве можно было не восторгаться грязными от талого снега улочками Галиарда, и толпами зевак, и открытым горизонтом вдали, за крышами предместья. Поездка радовала не только Митрея. Никард, давно созревший мужчина, должно быть, тяготился ролью ребенка при венценосном отце — его властная, решительная натура требовала применения. Теперь же он наслаждался возложенной на него ответственностью и шансом проявить себя. В кругу сопровождавших советников, что внимали лишь его приказам, Никард расцвел, глаза его горели, а речи стали жаркими и воодушевляющими. Он был намерен навести порядок в Мераках так скоро, как не удавалось наместнику в течение последних пяти лет, — проблемы со сбором дани в этих землях тянулись дольше, чем на Карне. — В таких делах нужна лишь жесткость! — Никард стоял во главе длинного стола в снятой на ночь таверне. Он опирался кулаками и исподлобья осматривал участников поездки. Посольство преследовало дипломатические цели, однако следующая за ним кавалерийская часть в двадцать клинков и рота из двухсот копейщиков были явно избыточны для охраны даже наследного принца и заставляли усомниться в планах Никарда. — К чему привело заигрывание с местной знатью, мы видели на Карне. Верно, Митрей? Митрей, сидящий от Никарда по левую руку, вздрогнул от неожиданности и закивал, не сводя взгляда с его горящих глаз. — Остров спасла бы жесткость. Ты согласен? — Никард жестом подал знак Митрею приподняться и ответить. — Согласен! — выпалил Митрей дрожащим от волнения голосом. Император никогда не давал ему слова, на собраниях он если и замечал племянника, то чтобы усмехнуться и обронить колкость о несостоятельности его отца. Но не Никард. Он искренне прислушивался к мнению Митрея, подкрепленному горьким опытом и политической наукой, которую тот по велению императора начал изучать. Митрей поначалу смущался высказываться, но Никард умел воодушевить и поддержать. За все дни поездки, которая продлилась больше недели в один конец, Никко ни разу не притронулся к Митрею так. Не напомнил о «шалостях», как он называл руку в штанах и семя на губах. Слишком увлеченный предстоящей задачей, Никард говорил лишь о ней, иногда отвлекаясь на рассказ о землях, лежащих на пути, а на привалах обучал Митрея нехитрым премудростям лагерной жизни: вместе они собирали хворост, стараясь не обращать внимания на следующих по пятам стражников и слуг, выбивали искру из огнива и гуляли по галечным берегам быстрой Даммы, питавшей водой все юго-восточные провинции. Митрей узнавал прежнего Никко — единственного друга, что стал для него в Галиарде всем. Кузена и принца, при мысли о котором не бросало в дрожь — напротив, в душе становилось тепло. — Из такой крупной реки нельзя пить сырую воду, — наставлял Никард, на коленях зачерпывая воду в котелок. — Нам неизвестно, сколько прачек устроили стирку выше по течению, сколько мужиков помочились в нее и не лежит ли где-то утопленник или мертвое животное, отравляя воду трупным ядом. — А в Эмирии ручьи кристально чистые, — шепнул стоящий рядом с Митреем Шатнер. Он кивнул в сторону виднеющихся далеко за рекой рыжих гор в дымке облаков, Эмирии — родовых земель барона Эмирица, чьим четвертым сыном являлся. С тех пор, как их пологие вершины показались на горизонте, Шатнер не сводил с них глаз и старался рассказать Митрею о своей родине, пользуясь любой возможностью в отсутствие поблизости Никарда. Принц услышал и обернулся с усмешкой. — О чем ты шепчешься со слугой, Митто? Сплетни, слухи? Надеюсь, не обо мне. Никард улыбался, но что-то в синей глубине его веселых глаз заставило Митрея залепетать: — Нет, нет! — и бросить на Шатнера гневный взгляд. Тот опустил лицо и сгорбился, когда Никард положил руку на его плечо и сказал Митрею: — Пришли слугу ко мне вечером — я передам кое-что для тебя. — Хорошо! — тот расцвел в предвкушении подарка. И только побледневший Шатнер портил момент. Зависть? Эмирицы владели тесной долиной между гор, Галиариды — половиной мира, где Эмирия была лишь крохотным клочком на карте. Митрей посмотрел поверх его склоненной головы на Никарда, как никогда ощущая гордость за родство, и поймал в ответ наполненную теплом улыбку. Вечером Шатнер вернулся от принца с бутылкой вина. — Что ты так долго? — раздраженно проворчал Митрей. Он смотрел, приоткрыв полог, как к палатке Никарда стекаются вельможи на последний перед въездом в Мераки то ли совет, то ли пир, куда его не позвали. И чувствовал себя уязвленным. Он не глядя принял из рук слуги наполненный походный кубок и спросил: — Разделишь вино со мной? — одиночество под шум пирушки по соседству мучило Митрея. — Нет, благодарю, Ваше Высочество. Шатнер бросил настороженный взгляд из-под бровей и тотчас вновь опустил глаза. После замечания принца у реки он стал тихим, как мышь. — Тогда свободен, — Митрей отмахнулся и плюхнулся на наполненный соломой пуф, заменявший стул, у низкого походного стола. Он не одолел и половины бутылки и уснул. И даже там, во сне, он обижался на Никарда, преследовал его и прятался, стоило тому обратить взгляд, — как в жизни, Митрей не мог понять, чего он хочет от кузена. Наполовину сон исполнился в Мераках — Митрей был брошен. Лишь дважды он побывал в зале приемов и послушал лепет старого наместника, ползающего ниц перед занявшим его кресло принцем, а после сидел в комнате один, измерял пол шагами, дергал тяжелые портьеры, то открывая, то закрывая окна, выходящие на городскую площадь. Досадно, что вместо прогулок по шумным южным рынкам и порту Митрея заключили в четырех стенах, — командир стражи сообщил, что в городе опасно, и до тех пор, пока прибывшая из Галиарда рота не наведет порядок, выход из дома наместника запрещен приказом Его Высочества. — Как долго мы здесь пробудем? — спросил Митрей, подтягивая ноги на кровать, чтобы Шатнер мог подмести дощатый пол. Он обхватил колени и осмотрел давно заученный в деталях неброский интерьер покоев: серые стены из отесанного камня, картина с изображением пастухов на фоне гор, столик с пустой вазой — мелкие желтые хризантемы, поставленные к приезду посольства, завяли, а новых никто не принес. Отправить бы Шатнера на рынок, ведь интересно же, какие еще цветы радовали глаз в этих краях бесснежной южной зимой. Тот поднял голову, выныривая из-под высокой кровати. — В Мераки прибыли землевладельцы. Они и главы гильдий, недовольные размером дани, соберутся для переговоров. — Могу я присутствовать? — отрешенно спросил Митрей. — Его Высочество не присылал приглашения, — Шатнер пожал плечами. — Что ж, я сам его спрошу. Митрей вскочил, едва не поскользнувшись на мокром полу, и рывком открыл дверь. Ему надоело сидеть в комнате — не для того Никард позвал его в поездку. Митрей долго бродил по дому наместника, прислушиваясь к голосам, шуму быстрых шагов, бряцанию лат, — дворец, что был предназначен для жизни и приемов, теперь, будто казарму, наполняли имперские солдаты. — Где Его Высочество? — спросил Митрей, наткнувшись в холле на командира роты. — Вернитесь в свои покои, — бросил тот приказным тоном вместо ответа и, отвернувшись, крикнул в сторону распахнутых настежь дверей: — В переговорный зал его! Он разомкнул сложенные на груди руки и, лязгнув доспехами, указал стальной перчаткой на лестницу. Митрей невольно отшатнулся, когда несколько солдат втащили волоком человека. Под грязью едва виднелся бархат его одежд, под кровью — избитое лицо и седые волосы. — Землевладелец Устья Талой реки барон Кизель, — отчеканил солдат, представляя не себя, а пленника. — Еще один… — проговорил командир, постукивая по локтю закованным в сталь пальцем, и внезапно гаркнул в лицо Митрею: — Вернитесь в покои, Ваше Высочество. Тот предпочел подчиниться и до конца дня сидел в комнате, листая книгу. От скуки и тревоги Митрей решил позвать Шатнера — единственного знакомого в Мераках, если не считать Никарда, что пропал и со дня приезда не появлялся на глаза. «Он слишком занят усмирением», — пояснил Шатнер, вернувшись с «разведки» на первом этаже. — Что там происходит? — спросил Митрей, указывая на окно. За тяжелой темной портьерой мелькали отблески огня, тянуло факельным дымом. — На площади суд, — нехотя ответил Шатнер и продолжил накрывать на прикроватный столик ужин. — На площади? Митрей поднялся, воодушевленный возможностью увидеть хоть что-то интересное. Вдруг Шатнер схватил его локоть и проговорил в лицо: — Не надо вам туда смотреть. Садитесь есть, Ваше Высочество. Митрей с силой отдернул руку и округлил глаза, сопя от возмущения. — Кто ты такой, чтоб мне указывать?! — раздражение от Шатнера, который за две недели заточения в доме наместника оставался единственным собеседником и надоел до крайности, достигло пика. — Ты мне не нянька и не учитель! Ты чертов слуга, — Митрей едва не сплюнул и с жаром ткнул себя пальцем в грудь. — Мой слуга! Так вот не смей же мне указывать и раздавать советы, когда не просят! Или забыл, кто здесь принц Галиарид, а кто — четвертый сын мелкого барона? — Простите, Ваше Высочество, я был неправ, — голос Шатнера сел, взгляд устремился сквозь щели половых досок. — Я буду делать что хочу! — последний вопль относился уже не к Шатнеру — ко всем, кто ограничивал Митрея, не давая носа высунуть, и портил ему долгожданное путешествие. — Раздвинь же шторы! — Конечно, Ваше Высочество, смотрите, пожалуйста, не смею вам мешать, — Шатнер отрицательно покачал головой, противореча собственным смиренным словам, и отдернул портьеру. Митрей прижался щекой к стеклу, но ничего толком не увидел — площадь внизу застилал дым, неподвижно висящий в безветренном воздухе. Слышались отрывистые приказы, чей-то плач, гомон толпы. — Открой окно, — приказал он. Дождавшись, пока Шатнер справится с тяжелой рамой, он перегнулся через карниз. Запах масляных факелов ударил в нос. — Поджигай! — раздался снизу голос командира роты. От резкого выкрика Митрей вздрогнул и невольно ухватился за карниз. В воздухе запахло костром, а после — горелым мясом. Истошный крик разорвал слух. И мир утонул в стонах, и воплях, и в треске пламени. Митрей окоченел, не в силах оторвать пальцев от карниза, и перестал дышать. Вся площадь под вуалью дыма была заставлена столбами, где одновременно корчились пара десятков сжигаемых заживо людей. Он упал на пол и зажал уши. От запаха горящей плоти замутило. — Закрой, закрой окно… — Митрей не договорил, скрутившись в судороге рвоты. Его выворачивало полночи. Крики давно стихли, погасли костры, но запах — этот запах, казалось, пропитал навсегда каждую пору его кожи. И даже утром, стоя рядом с восседающим в кресле наместника Никардом, Митрей все еще чувствовал запах сожженных тел от его волос. — Ты нездоров? — обеспокоенно спросил Никард, подняв взгляд. — Очень бледен. — Меня тошнило ночью. — О, это все местная вода! — воскликнул он. — Прикажи Шатнеру кипятить дважды. Вот, посмотри! Никард обвел рукой приемный зал, куда солдаты заносили сундуки, опуская прямо на поспешно замытые пятна крови на полу, а дрожащий как осиновый лист наместник пересчитывал лежащие в них самоцветы, золото и гравированные меракские клинки. Никард подвел Митрея к высокому окну. На площади, где о вчерашней казни напоминали лишь черные круги от костров на мостовой, стояли десятки запряженных телег с мешками зерна, капустой, репой. — Дань собирается в установленном законом объеме, — Никард удовлетворенно скрестил руки на груди. — Те, кто чтит императорские указы, согласились заплатить и за изменников, чтобы не последовать за ними. И в ответ получили право порыться в их сокровищницах и амбарах. Подождем еще пару недель, пока подтянутся обозы из отдаленных земель. А пока можем прогуляться по городу — в Мераках вновь установилось спокойствие и порядок. Никард гордился собой — то было видно по его улыбке и блеску глаз. Что ж, было чем — за две недели он справился с тем, с чем наместник не мог совладать несколько лет, постоянно недоплачивая в имперскую казну. Митрей окинул взглядом открытые сундуки с сокровищами и последовал за Никардом. Мераки был красивый город. Состоящий из нескольких отдельных территорий между спускающимися в море отрогами гор, каждая со своей гаванью и портом, в центральной части он был выстроен из светлого, почти белого песчаника, что придавало улицам нарядный, солнечный вид — дома будто сами сияли, отражая свет ясного дня. Митрей едва поспевал за энергичным шагом Никко, заглядывал ему через плечо в истертую в местах сложений карту города и глазел по сторонам. В Мераках и правда царил порядок. Он не знал, что было тут раньше, но теперь улицы были пусты, на них не встречалось озлобленных толп людей, воришек и бродяг, а только редкие горожане, спешащие по делам, да имперские копейщики. Никард чувствовал себя в такой безопасности, что, если бы не поблескивающая под синим плащом кираса, выглядел бы совершенно расслабленным. И даже два стражника, следовавшие за ним, были здесь скорее для вида — они так же праздно осматривали город и с улыбками переговаривались между собой, ни разу даже не взявшись за рукояти мечей. — Ты тоже не взял слугу? — заметил Никко, оглядываясь. — Нет, — Митрей поморщил нос, вкладывая в это все недовольство от двухнедельного заточения в компании Шатнера. — Понимаю, — Никко усмехнулся. — Эмириц тебе противен? Могу сменить его, хотя он, кажется, хорош. — О нет, — Митрей запротестовал. И правда — Шатнер был хорош, он выполнял свои обязанности четко: следил за одеждой, накрывал на стол, чистил горшок… И не дерзил — после того, как Митрей поставил его на место, Шатнер рта не открывал, да и то было всего лишь пару раз. — Меня он тоже раздражал, — сказал Никард, доверительно склонившись, и пояснил: — Он раньше был моим слугой. Не так давно. Но после я избавился от него. — А что случилось? — Просто надоел, — Никко пожал плечами, усмехнувшись. — Потом он, кажется, служил на белье, руководил прачками. Но Шатнер слишком знатен и, — он приподнял брови, — привлекателен, чтобы сидеть в дворцовом подвале среди старух и простыней. Я счел, что он тебе понравится, и вот… — Да, он мне нравится! — Митрей смилостивился, решив не портить жизнь слуге, ведь упрекнуть его было не в чем. К тому же обстоятельство, что тот был некогда слугой самого старшего принца, придавало веса и Шатнеру, и самому Митрею в глазах придворных. В первый день им удалось осмотреть лишь часть центральной территории, а остальное было решено отложить на завтра. Отобедав с принцем в хорошей таверне, Митрей вернулся в покои в прекрасном расположении духа. Так же чудесно он провел все оставшиеся дни в Мераках — гуляя в портах и на необычно тихих, пустынных рынках, наслаждаясь солнцем и обществом кузена: образованного, интересного, веселого и надежного. Казалось, восхищаться Никардом сильнее было невозможно, но Митрей каждый день открывал в нем новые черты, достойные любви и поклонения. Последние телеги прибыли в город в начале февраля, когда погода резко испортилась, с моря нагнало тяжелых влажных туч и первый слабый дождь бесшумно смочил брусчатку. — Начавшись, дождь не закончится до Равноденствия, — сетовал наместник. — Поторопитесь, пока тракты не размыло. Митрей покидал Мераки с сожалением о весенних днях среди зимы, с печальной грустью направляя коня в серую хмарь дороги. Но затаив в душе надежду, что тепло их дружбы с Никардом согреет в снежном Галиарде.

***

Радостная суета по возвращении любимого принца с богатой данью наполнила дворец. Пока Митрей, еще смакуя послевкусие поездки, разбирал багаж и вновь привыкал к размеренному распорядку в своих покоях, он несколько дней не встречал Никко. Зато Арнард не оставлял его — стоило появиться во дворе или пройти вблизи его покоев, младший кузен выпрыгивал из ниоткуда и донимал вопросами. Его интересовало все: изменники и подлые купцы, пираты и охотники за ними. Но более всего русалки и морские чудища — хоть Галиард стоял на том же море, молва людская населяла нечистью только южные воды, как раз между Даммией и Карном — Митрей должен был рассказать кузену обо всех чудесах. Каким же было разочарование Арнарда от новости, что самым удивительным чудом, встреченным в Мераках, были свежие хризантемы в разгар зимы. — Так, значит, ты не видел русалку? — он сжал губы обиженно. — И не привез мне меракский ножичек с резной ручкой? — голубые глаза Арно округлились вопросительно. Митрей покачал головой. Он не подумал о подарке для кузена. А впрочем, и не смог бы его купить. В Галиарде Митрея содержали: кормили, одевали, давали кров и развлечения — но золота, собственных денег он не имел. Впервые с той поры, как он осиротел, Митрей задумался о наследстве, что должен был оставить ему погибший отец. И был потрясен, осознав, что, передав по закону о престолонаследии Империю старшему сыну, младшему сыну покойный император отдал во владение лишь непокорный остров Карн, который тот не удержал… Что, потеряв во время бунта семью, Митрей лишился также и своего единственного имущества и находился в положении таком же, как безземельный четвертый сын барона Эмирица. Он мог надеяться лишь на милость и щедрость великих родственников. Или вернуть себе Атраку. Митрей нехотя обернулся, когда в дверь постучали. Шатнер, при дворе вновь облачившийся в черный дублет слуги вместо походного наряда, склонился и сообщил: — Его Высочество принц Никард просит вас разделить радость от усмирения Даммии и приглашает в свои покои отпраздновать. Сердце застучало чаще. Митрей вскочил слишком поспешно, но тотчас взял себя в руки и чинно отправился этажом выше, где жил наследный принц. Удивительно, но за все время пребывания в Галиарде и несмотря на близость с Никко, Митрей ни разу не был в его покоях и видел лишь его единственную на этаже дверь, что днем и ночью охраняли четыре гвардейца. Смущаясь, он подошел к ней, и те тотчас убрали скрещенные алебарды, разрешая пройти. Один из гвардейцев толкнул дверь, и Митрей несмело вошел. Покои принца поражали с первого мгновения. Огромная зала, назвать которую комнатой не повернулся бы язык, отделанная полированным мрамором и сверкающими золотой нитью гобеленами, она вся блистала от пола до расписного потолка. У дальней стены стояла кровать с темно-красным балдахином, густой цвет которого оттенял белизну простыней и золото отделки. По правую руку вдоль стен располагались столики, кресла и табуретки на витых ножках — несмотря на их количество, пестроту обивки и богатство покрывающих столы ваз и безделушек, мебель терялась в пустоте обширного помещения. Свет из высоких, остекленных витражами дверей, что выходили на галерею, цветными бликами выхватывал лишь левую часть комнаты, а остальное освещали зажженные средь дня сотни свечей в хрустальной люстре и витых подсвечниках, расставленных прямо на полу вдоль правой стены. Никард, одетый в распахнутый халат и белоснежное белье, вышел из-за портьеры, укрепленной на карнизе под потолком, — в задернутом виде она отделяла дальнюю часть комнаты, где располагалась кровать, сейчас же была сдвинута к стене между парными дверями на балкон. — Проходи, Митто, — он улыбнулся и указал на кресла у столика. В руках Никко был бокал с красным вином, едва початая бутыль стояла на столе вместе с другим бокалом. — Спасибо, что пришел, — он наливал вино Митрею и мельком поглядывал на него из-под волос. — Ты первый, с кем я хотел поделиться новостью и отпраздновать мой триумф. Никко поднял лицо и церемонным жестом выставил бокал, призывая чокнуться. Митрей подхватил свое вино и звякнул хрусталем, замерев в ожидании новости. — Отец сказал, что он…. хм… доволен тем, как я справился в Мераках, — Никко широко растянул губы. — А я сказал бы: он ошеломлен! — он перешел на торжественный шепот. — Поздравляю! — выпалил Митрей и отпил вина. — И теперь, — Никард вновь чокнулся полупустым бокалом, — он хочет доверить мне усмирить Карн! — Вот как! — выдохнул Митрей потрясенно, ведь именно об этом он думал утром и мечтал, как с помощью отваги и опыта Никарда вернет свой дом. — Это чудесно! Я счастлив, что Его Величество доверил это дело тебе! Оно тебе лишь только по силам! — опьяненный то ли сладким карнийским, то ли искренним восторгом, перехватившим дыхание, Митрей заговорил едва ли не стихами и подался вперед. — Да, — Никард положил руку Митрею на плечо, чуть отодвигая, и прошел к двери галереи. — Сложное дело предстоит. Карн никогда не был простой задачей, — он обернулся, оторвав взгляд от моря за окном. — Остров огромен, а люди, населяющие его, свирепы и непокорны. Тебя я не зову, Митто, — это уже не развлекательное путешествие, а война. Слишком опасно. Митрей кивнул послушно, хотя душа его противилась. Никард вернулся, опустил бокал на столик и, положив руку Митрею на затылок, заглянул в глаза. — Но ты ведь будешь ждать меня? — не то спросил, не то потребовал он. Лицо его было слишком близко, и Митрей неуютно повел шеей, стараясь отодвинуться, чтобы видеть хоть что-то кроме устремленных на него синих глаз, сверкающих бликами от десятков свечей, как море в лунную ночь. — Да, конечно, Никко, — не понимая, к чему тот клонит, заверил он. — Будешь скучать? — прошептал Никард, выдыхая в лицо вином. Пальцы его скользнули под волосы и сжались крепче, не выпуская. — Ласкать себя в тоске? Другая рука его внезапно легла на пах Митрея, заставляя невольно втянуть живот. Он дернул плечами и вырвался из-под руки на шее. — Не надо, — пробормотал Митрей и отвел взгляд. — Что не надо? — спросил Никко, простодушно расширяя глаза, и, слизнув с губы каплю вина, придвинулся так близко, что Митрей оказался зажат между его пышущим жаром лицом и гобеленом за спиной. — Прошу, не надо, Никко… — он не договорил, когда горячие губы обхватили его рот. Выдернув с силой запястья из распявших на стене рук, Митрей воскликнул, уворачиваясь в сторону от поцелуя: — Я не хочу! — Не хочешь? — голос отступившего на шаг Никарда зазвучал расплавленным металлом, искры заплескались в потемневших глазах. — А для чего же ты сюда пришел? О, я знаю тебя, Митто, будь уверен! — он засмеялся и налил вина. Митрей замер поодаль и посмотрел на принца исподлобья. О чем он говорит? — А известно ли тебе, — Никард облокотился на спинку кресла и подпер подбородок пальцем, — почему твоего отца выслали на ваш зловонный остров? Карн можно было описать по-разному, но только не зловонным. В памяти разлился аромат согретых августовским солнцем дубовых рощ… Но спорить об этом было в тот миг неуместно. — И почему? — выдохнул Митрей. — Он вел себя дурно при дворе… — Да, верно! — Никард усмехнулся и ткнул пальцем в его сторону, выпрямившись. — Принц Хартур вел себя при дворе очень дурно — он спал с придворными. С мужчинами, — голос зазвенел льдом. — Пятно на всей династии, урод в семье, испорченный мужеложец. Император не мог стерпеть позора и отослал подальше, чтобы тот службой на проклятом острове и женитьбой смог хоть как-то обелить себя. Но, насколько мне известно, Хартур не образумился и там. Никко поморщился, разглядывая ногти. Он вскинул голову и выплюнул в лицо ошеломленному Митрею: — И ты такой же, Митто, весь в отца! Я это сразу понял, — Никард приблизился и взял за подбородок, заглядывая в глаза. — Представь, что будет, если император узнает о твоих наклонностях, о том, какую мерзость спас и приютил, приняв, как сына. Но я не расскажу ему, ты можешь мне поверить, брат, — он зашептал в ухо, прижимаясь всем телом. — Не выдам твою тайну. Митрей всхлипнул, когда рука Никарда скользнула под штаны. Тот ловко сдернул с него верхнюю одежду и распустил шнурок портков. Горячее дыхание Никарда участилось, когда он сжал мошонку Митрея и провел пальцем вниз до зада. Тот дернулся, сжал ягодицы, на что Никард приказал тихо: — Разденься! И, отстранившись, вмиг скинул на пол халат и расстегнул кружевной воротник сорочки. Когда Митрей поднял глаза, дрожащими руками управившись с портками, Никард стоял перед ним совершенно голый и разноцветный отсвет витражей играл на его налитых мускулах. Он взял за руку и повел Митрея к кровати. Тот плелся, не чувствуя ног, и только влажный поцелуй в шею привел в чувство и заставил осознать, что происходит. Митрей лежал на спине, пока Никард осыпал его грудь поцелуями, покусывая и играя сосками. Не добившись страстного ответа, он грубо перевернул Митрея на живот и приказал подняться на четвереньки. Тот скрипел зубами, топя стон в подушке, когда Никард раздвигал сжимающиеся судорожно ягодицы, тер до жара анус, теребил мошонку. Митрей вскрикнул, не в силах сдерживаться, когда в него втиснулся палец, оцарапав кольцом нежную кожу вокруг, тогда еще не зная, какая боль и ужас ожидают его позже. Член разорвал его, казалось, в лоскуты, и выбил из груди крик. В глазах застыли слезы. Рык Никарда, вцепившегося в волосы, сводил с ума. Он всем весом бил в Митрея, и ноги подгибались, но приходилось держаться, чтобы не стало еще больнее. Митрей задыхался, утыкаясь носом в постель, и оттого, наверное, провалился в забытье на миг. А может, это разум сам спасался, прячась в темноту беспамятства. Он опомнился, судорожно глотнул воздух, уставился в белую ткань перед лицом — подушку. Между ног невыносимо горело, будто кто-то засунул внутрь свечу, и по бедрам теплым воском потекло. Митрей рухнул на бок и подтянул колени к груди, чтобы унять мучительный спазм, скрутивший живот. Еще мгновение, и он обгадился бы, не удержав, если б не Никард, часто дышащий ему в спину, кусающий за уши, дергающий за член. Митрей застонал сквозь зубы и засучил ногами, молясь, чтобы тот не заметил бьющую его дрожь. Никард уже успокоился, протянул руку под голову Митрея и заговорил в потолок: — Я покорю Карн, Митто. Сожгу твоего деда, как он — твоих родителей. Убью изменников, — он повернул голову Митрея к себе и заглянул в глаза. — Верну Атраку для тебя! — Благодарю, — выдавил Митрей, едва справляясь со стискивающим челюсти ознобом. Вздрагивая, как припадочный, он натянул на мокрый зад портки, с трудом совладал с одеждой и, не сдвигая ног, пошатываясь, побрел к себе. Штаны испачкались в розовой от крови сперме и следах вчерашней трапезы — Митрей хотел бы постирать, но без сил бросил комом на пол и упал в кровать в одной рубашке, толком не накрывшись. Лишь ночью, проснувшись от холода, он натянул одеяло с головой и в удушающей темноте проспал до позднего утра. Митрей проснулся с криком, словно от кошмара, хотя не помнил сна. От его голоса Шатнер, стоящий у окна, отпрыгнул, прижав к груди вазу с цветами. — Его Высочество принц Никард приходил, пока вы спали. Он приказал вас не будить, оставил это, — он протянул Митрею букет хризантем. — Велел передать, что отправляется в порт наблюдать погрузку армии и больше во дворец уж не вернется — лишь по весне с победой. Прощался. Митрей поднялся, не обращая внимания на свою наготу, и взял цветы. Он посмотрел в окно, силясь в хмуром тумане разглядеть портовые мачты. Ноги вдруг подогнулись, и он осел на пол, неловко опрокинув столик с вазой. Шатнер подхватил под руки, и словно издали послышался его обеспокоенный голос: — У вас жар, господин! Я позову лекаря.