Тридцать три

— Вы помните, что было год назад? Вопрос Нёвиллета застаёт Фурину врасплох — как и сам Нёвиллет, внезапно объявившийся на пороге её дома. Взгляд невольно скользит по его лицу, по двум коробкам в руках — одна будто бы нарядная, а вторая видавшая лучшие времена. И что это такое там у неё сбоку, дырки?.. Фурина вздёргивает нос и ухмыляется. Во всём Фонтейне никто лучше неё не умеет держать себя в любой непонятной ситуации. Никто. — О, конечно же, помню. Не до мельчайших деталей, но!.. — она прикрывает глаза, вспоминая. — Погода прошлой весной была дивная. Петунии у книжной лавки Хюбеля расцвели так буйно, что я расчихалась от пыльцы. Кондитерские одна за другой подхватывали друг у друга рецепт новых модных пирожных с золотой поталью, а в Дебор Отеле… Никто и никогда не смел перебивать Фурину. Ею было дозволено любоваться, восхищаться, ловить каждое слово и взгляд, но Нёвиллет ведёт ладонью — аккуратный, плавный жест — и Фурина умолкает на середине своей тирады, окончательно сбитая с толку. — Вы совершенно правы, — в голосе, к облегчению Фурины, не сквозят нотки раздражения, — но я спрашивал не о том. Ровно год назад произошло освобождение Фонтейна, леди Фурина. Фонтейна — и вас. — Ох. Фурина сжимает руки в замок. Такой судьбоносный день, и светлый, и тяжёлый — после него пришлось сбросить божественную ипостась, словно шелуху, и учиться жить заново. День, который принёс ей и новые радости, и новые печали. Принёс право быть собой. Жить человеком среди людей, которых ей — им — удалось спасти. — Я и не заметила, как прошёл год, — улыбка и разведённые ладони. — Всё же, месье Нёвиллет… Я бы хотела быть прямолинейной и спросить о цели вашего визита. Нёвиллет кивает, словно только и ждал такого вопроса. — Видите ли, леди Фурина, этот день можно считать днём вашего рождения как человека. — А, — соглашается Фурина и тут же снова непонятливо поджимает губы, склонив голову вбок. — И? Нёвиллет — средоточие спокойствия и терпения, не холодно-строгого, как в суде, а какого-то непривычного, мягкого и понимающего. — У людей принято праздновать день своего рождения каждый год. Это важный социальный ритуал. Брови Фурины поднимаются от удивления. — Вы хотите сказать, что у меня сегодня день рождения? И вы… — И я пришёл вас поздравить, — подтверждает Нёвиллет. — О! Осознавать себя смертной — занятие всё ещё новое и непривычное: что такое год в сравнении с пятьюстами? — И сколько же мне лет? — Столько, сколько вы захотите, леди Фурина, — Нёвиллет чуть склоняет голову в уважительном жесте, а у Фурины внутри отчего-то нарастает волнение. Первый человеческий день рождения! День, который принадлежит ей одной ещё больше, чем любой другой день её новой жизни. Такой важный и значимый — и если бы не Нёвиллет, она совсем бы о нём не вспомнила. — Тридцать три! — решительно шепчет Фурина, пальцами впиваясь в подлокотники кресла. — Мне тридцать три года! — Как пожелаете, — Нёвиллет устраивает одну из своих коробок на столе. — Могу ли я узнать о причине такого выбора? Фурина умолкает ненадолго, а потом признаётся: — Потому, что три — это счастливое число. А я очень хочу быть счастливой. — Будете, — обещает Нёвиллет тоном, не приемлющим никаких сомнений. Его спина почти полностью загораживает Фурине происходящее на столе, но она выхватывает взглядом шоколадную глазурь с декором из мастики и кремовые завитки, пока Нёвиллет производит с угощением какие-то загадочные манипуляции. Наконец, она слышит чирканье спички. Перед Фуриной оказывается великолепно выполненный шоколадный торт — и тридцать три воткнутые в него свечи. Маленькие язычки пламени пляшут на фитилях, озаряя стол, Нёвиллета и Фурину и тёплым ореолом света. — Я не знал, сколько свечей понадобится, и взял с запасом. Сейчас вы должны загадать желание и задуть их. — Вот как. Фурина откидывается на спинку кресла. Чего ей желать? Год назад она загадала бы, чтобы всё поскорее закончилось — и закончилось хорошо. Сейчас?.. Сейчас Фурина делает, что хочет, и её будни в целом устроены славно. — Не хочу торопить вас, леди Фурина, — подаёт голос Нёвиллет, — но свечи оплывают. Задуть свечи первого человеческого дня рождения без желания кажется абсолютно кощунственной идеей — и перед тем, как сделать вдох, Фурина думает о спонтанно-глупом, непонятно как пришедшем в голову: «Я хочу, чтобы через год вы провели этот день со мной снова». Свечи задуваются не сразу — у Фурины не хватает дыхания, чтобы задуть их все вместе, но Нёвиллет, словно чувствуя её смятение, замечает: — Ничего страшного. Желание сбудется всё равно. И Фурина верит, потому что юдекс Фонтейна никогда не лжёт. — Чаю, месье? — она подхватывается на ноги, но Нёвиллет снова останавливает её жестом. — Пожалуйста, воды. И перед этим… кое-что ещё. На стол рядом с тортом опускается вторая коробка — та самая, дырявая, потрёпанная. — На день рождения принято дарить подарки. Не успел повязать красивый бант. — Что вы, не стоило, — бормочет окончательно растерявшаяся Фурина и поднимает крышку. Содержимое встречает её тихим мявком. На выстланном ветошью дне — пушистый, как снежинка, клубок: два острых треугольника ушек, поджатые лапки. Огромные синие глаза. Фурина осторожно касается между ушей, и ей в ладонь робко тыкается мягкая макушка. — Памятуя о вашем пристрастии к животному миру, я решил подарить вам её. Проводить время с медузами и пухленями бывает порой утомительно. Уголки губ Нёвиллета тронуты улыбкой. — С днём рождения, леди Фурина. Она никогда не видела Нёвиллета улыбающимся. Что там! Хотя бы безмятежным или расслабленным — но вот он перед ней, непривычно домашний, с белоснежным меховым комочком в коробке, и у Фурины невольно наворачиваются слёзы. Не как когда ей случалось плакать от усталости, отчаяния, чувства собственного бессилия — а от чего-то светлого и хорошего, заставляющего сердце сжиматься. — Как думаете назвать? Фурина торопливо трёт глаза рукавом. — Лори. Я назову её Лори. Сокращённое от Фокалорс. Это ведь не запрещено законом. — В самом деле, — подтверждает Нёвиллет. Торт оказывается выше всяческих похвал — свежий и щедро пропитанный кремом, с кусочками пузырина, замешанными в бисквит. Нёвиллет запивает свою порцию водой из чайной чашечки; котёнок мирно дремлет, уложив сонную мордочку Фурине на колено. — Скажите, месье, — решается наконец на вопрос Фурина, — почему всё-таки вы решили зайти сегодня? Нёвиллет прячет взгляд в чашке, делая глоток. Немного молчит перед тем, как заговорить. — У меня много ответов на этот вопрос. Потому, что мы не чужие друг другу. Потому, что больше некому: никто, кроме меня, не знает, как события годовалой давности отразились лично на вас и что было до. Потому, что мне хорошо известно, каково это — быть одному среди людей. В конце концов, — добавляет он негромко, — потому, что вы заслуживаете этого как никто другой. — Вот как, — тонкие пальцы мягко чешут за бархатным ухом. Нёвиллет кашляет в кулак. — Через год устроите себе такой праздник, какой захотите. Позовёте друзей. — Может быть, — Фурина подпирает голову кулаком и улыбается. Может быть, в следующем году она в самом деле позовёт друзей, актёров из театральной труппы и всех, кто захочет прийти. Может быть, они даже не поместятся в её доме, и придётся забронировать несколько столиков в кафе. Может быть, получится шумный и громкий праздник, о котором будет говорить весь Кур-де-Фонтейн. В этом году Фурину всё устраивает более чем, и любые другие люди кажутся лишними. Вот так, с Нёвиллетом и её новой маленькой знакомой, по-домашнему уютно — хорошо и правильно. У неё есть всё, что нужно. Один большой гидро дракон. Одна маленькая океанида. Торт и тридцать три свечки.