Призванные

Ступени узкой спиральной лестницы закручиваются, я взбегаю по ним, стараясь выполнить поручение как можно скорее. Второй Истинослов, должно быть, уже заждался меня и труды, что велел отыскать в архивах крепости Фиорисав. Я так спешу, что слишком поздно замечаю мужчину на пути. Ка́ртиус Ти́рте. Я тут же останавливаюсь и пытаюсь отдышаться. Он, по обыкновению, ухмыляется и отталкивается от стены, чтобы подойти ближе. Его форма из серо-коричневой дублёной кожи с вертикальными чёрными тканевыми вставками тут же разглаживается, садясь точно по мускулистой фигуре. Короткие волосы цвета мокрой гальки в Зирюшке, лентой оплетающей крепость, не скрывают глубокого шрама от уха до макушки, а ореховые озорные глаза смотрят на меня с неизменным интересом. Я инстинктивно оглядываюсь. Ширина прохода не достигает и метра. Через редкие бойницы в башню проникает не только свет, но и зимний морозный ветер. Может, Картиус и слабо ощущает холод, но лично я стараюсь здесь не задерживаться. — Позвольте пройти, причастный Тирте, — учтиво прошу я, избегая поднимать на него глаза. Вместо того, чтобы посторониться, он делает шаг ко мне. Его нижняя часть тела оказывается в поле моего зрения. Он дотрагивается до древнего писания на вершине стопки книг в моих руках, поворачивает его к себе и читает: — “Чудеса, творимые Всематери дланью, или зафиксированные случаи проявления силы жизни”. Попахивает… еретичеством. — Это не для меня, — отрезаю я, поворачивая книгу обратно. — Он совсем загнал тебя, Риона, — вздыхает Картиус. — Пред его мудростью, причастный Тирте. Второй Истонослов лишь желает показать мне дорогу к очищению духа. Дурак Картиус старше меня по сану на звено, и поэтому, скрипя зубами, я вынуждена соблюдать все формальности. — Он просто хочет трахнуть тебя, — фыркает Картиус. Я пронзаю его осуждающим взглядом. — Причастный Тирте! — произношу я с угрожающим нажимом. Только он достаточно глуп, безрассуден и невежественен, чтобы говорить подобное об Истинослове. — Но ему нельзя, — продолжает Картиус, пожимая плечами. — И он старый. Вряд ли он вообще сможет на тебя залезть, не окочурившись. — Позвольте пройти. Мне до дрожи в голосе неприятно слышать несправедливые гадости о человеке, что растил меня с младенчества и всю жизнь оберегал и воспитывал как родную дочь. Но тут вдруг чувствую загривком, будто за мной наблюдают, и осторожно перевожу взгляд за плечо. Причастные и все призванные обучены двигаться бесшумно. Их рефлексы, усиленные эффектами многочисленных ядов, что вливают в них с самого детства, аналогичны оным у диких хищников. Соседствовать с такими людьми не самое большое удовольствие. Суть человеческая грешна и склонна к пороку. Дух закаляется плетью, а стыдом ограняется. Всё это — цитаты Учения и уроки Родотца, что я не вправе оспаривать, но, бывает, на утреннюю порку выстраивается очередь, и наблюдать за слезающей со спин плотью, не выблевав полжелудка, просто невозможно (наверное, потому всё и проходит до завтрака, а не после). Оказаться на месте провинившегося можно почти за всё: от капли грязи на обуви до короткого опоздания на тренировку. Не удивительно, что все призванные являют собой сгусток злобы и ненависти. Я стараюсь обходить их стороной, но всё же многие любят поиздеваться над моими волосами, которые мне как женщине разрешено не стричь. Или над тем, что два дня в луну я не появляюсь на тренировках, потом отрабатывая всё с лихвой. Они много над чем смеются, что касается меня, ведь все вокруг них — мужчины, кроме меня. Вздрагиваю, когда спины касается посторонняя рука, и, отпрянув, врезаюсь в грудь Картиусу. — Гнев его праведный, — слетает с языка ругательство, и Картиус в насмешливом осуждении качает головой, помогая мне восстановить равновесие. — Ди́стом, аккуратнее, — огрызается Картиус на мужчину позади меня. За стенами взвывает метель, и я съёживаюсь от очередного порыва ветра. Зимой в крепости остаётся мало людей: главноапостольные муштруют новых мальчишек, многие старшие призванные и большинство причастных покидают Фиорисав, чтобы охранять покой людей на землях королевства. Крепость и северная граница защищают себя сами — толстым слоем снега и обледенелыми скалистыми подступами. И как так вышло, что в этой полупустой обители сынов Родотца мне встретилась данная парочка? Поворачиваю голову, намереваясь поприветствовать причастного Дистома Бисе́. Не то чтобы мне так этого хотелось, но того требует устав. — Да одарит он храбростью. — Не убоявшемуся смерти да истина откроется, — равнодушно отвечает Дистом. Его каштановые волосы слегка отросли за время, пока он отсутствовал на южном рубеже. Ходят слухи, там дисциплина менее строга. Видимо, главноапостольные ещё не успели сделать Дистому выговор. Он небрежно проводит по прядям рукой, убирая от глаз. “Длинный волос поражению подобен,” — проносится в голове нравоучение главноапостольного Си́мере. Глаза Дистома — цвета майской сочной травы и хорошее, но печальное, напоминание о тёплых деньках среди простирающейся во все концы белой пустыни. — Рада, что вы вернулись, причастный Бисе. Надеюсь, жара и удобства южной столицы не слишком размягчили ваши мышцы, — произношу я, заворачивая колкость в заботу. — Я буду счастлив доказать вам обратное, — он делает паузу, чтобы выделить последнее: — си́тес Ольха́. И я тут же жалею, что решила с ним препираться. Он не упустил возможности в очередной раз указать на моё безродное происхождение. Вместо отеческого имени я ношу название деревца, коих много там, где меня нашли. Таков обычай. — Мы проводим тебя, Риона, — говорит Картиус. — В этих коридорах зимой может быть опасно. Мало ли какая дрянь заползёт с улицы погреться. — Благодарю вас, причастный Тирте, но я вынуждена отказаться. Думаю, любую “дрянь” я способна побороть сама. Я обхожу его, намереваясь продолжить свой путь, но он вдруг ловит меня за руку. Я рефлекторно поворачиваюсь, хватая чужое запястье и уводя его в сторону, повторяя отработанную на тренировках связку, но, опомнившись, тут же отпускаю Картиуса. Он смеётся, но снова поднимается на ступеньку выше, наперерез мне. — Риона, — низко произносит он, невесомо дотрагиваясь до моей кожаной куртки. Я медлю и стараюсь сохранять голову чистой, гадая, что собирается предпринять Картиус. Он ведёт пальцами до петель в застёжке и подцепляет край куртки. — Причастный Тирте, — выдыхаю я, — вам запрещено прикасаться ко мне вне спаррингов. И вне спален. Я не решаюсь убрать его руку. — Кто это придумал? — Он снимает петлю с крючка. — Но если я хочу сейчас… — Вы прекрасно знаете устав и его приложения, — отвечаю я твёрдо и всё же сбрасываю его руку, с трудом удерживая стопку книг. Нет сомнений, он позволил мне это сделать лишь потому, что так ему интереснее. Спиной чувствую, как Дистом тоже приблизился. Его дыхание, кажется, шевелит волоски на затылке. — Как и делать это количеством более одного мужчины единовременно, где бы то ни было, — продолжаю я храбриться. — Это греховно и недостойно причастного. — Эти правила писали те, у кого даже встать не может, — хмыкает Картиус. Он приподнимает мой подбородок, заглядывая в глаза, а я лишь надеюсь, что он не разберёт в них страха. — Твой Истинослов обложил тебя периной со всех сторон. Ты ведь достойна большего, чем бегать по мелким поручениям и отпаривать его сухие пятки по вечерам. Впиваюсь ногтями в ладони, чтобы не выплюнуть в лицо Картиуса, что на самом деле думаю о нём и его дружке. Но весь запал моментально улетучивается, как только талии касается Дистом. Он склоняется к моему уху. Ощущаю аромат морозной свежести — знак того, что Дистом вернулся из патрулирования и голоден. — Вы знаете страницы устава лучше всех, ситес Ольха. — Его голос мелодичен и негромок. — Это меня всегда восхищало. Но что там сказано о том случае, когда вы сами стали зачинщицей сего “греховного” акта? Он с лёгкостью протискивается под мою куртку и рубашку, дотрагиваясь обжигающе ледяными пальцами до поясницы. Я недовольно шиплю и дёргаюсь. Картиус сова прислоняется к стене, скрещивая на груди руки, и с кривой ухмылкой наблюдает за сценой. — В таком случае, причастный Бисе, — цежу я сквозь зубы, — от вас не могло укрыться, что я не рассчитываю на близость с вами. Словесные баталии для них тоже одно из немногих доступных удовольствий длинными зимними сумерками. Дистом усмехается мне в макушку и проводит по ней носом, вдыхая запах. — Готов поспорить, ситес Ольха, — хрипло шепчет он. — Спорьте между собой, — отрезаю я. Выпутываюсь из его объятий и начинаю было подниматься, как вдруг спотыкаюсь. Лечу грудью на ступени, книги падают с грохотом, но Картиус успевает меня поймать и притягивает к себе, обвивая руками. Вопреки убеждениям многих в крепости, у меня хватает координации, чтобы пользоваться лестницей, а значит, то была подлая подножка. — Риона. — Картиус заправляет за ухо мою прядку волос, что я не успела с утра по обыкновению заплести в косу, потому что проспала из-за… Впрочем, неважно, оправдание всё равно ужасно никчёмное. — Разве мы принуждаем тебя? Его властные объятия намекают именно на это. — Ты тут же решила, что мы склоняем тебя к неугодному Родотцу соитию? — усмехается Дистом, вставая на мою ступеньку. — Хотя ты единственная женщина на десятки миль, это не значит, что все ищут с тобой близости. Я бы даже поверила ему — не так высока моя самооценка, чтобы думать, что причастные теряют разум в моём присутствии. Дистом касается моих позвонков на шее, вызывая волну приятных мурашек, и я понимаю, что он безбожно врёт. Не вижу его, но отчётливо чувствую его близость. Тень от его фигуры заслоняет нахальное лицо Картиуса. Когда Дистом стоит на одной ступеньке со мной, моя макушка не достаёт ему и до плеч, что шириной дважды превосходят мои. При взгляде на него отпадает любое сомнение, что он по праву носит сан причастного, а ведь большей властью обладают лишь главноапостольные, четверо Истинословов, оберегающих рубежи королевства, и сам король Диводар — воплощение Родотца. Поэтому даже я, хотя и недолюбливаю Дистома, иной раз невольно засматриваюсь на его стройную, могучую фигуру и плавные, точные движения. — Но не буду скрывать, я думал о тебе. — Дистом снова обхватывает мою талию, да так крепко, что я зажмуриваюсь от резкой боли. — Пещеры восточной гряды не самое дружелюбное место, поэтому так приятно занять чем-то мысли. Знаешь, о чём они были? Ощущаю лёгкое трепетание ниже живота, пока ещё слабое, но грозящее обернуться против меня. Усиленное обоняние причастных улавливает мельчайшие изменения в человеческих телах. Одному Родотцу известно, что именно они чуют. — Не знает, — отвечает за меня Картиус, вновь заводя мою прядку за ухо. — Ты никогда не бывала там, а, Ри? Эхо в мокрых сводах, капли вековой влаги падают на матрац. Тебе так холодно от сквозняков и страшно от далёких завываний неупокоенных, что вгрызаешься зубами в свою же плоть. — Бу! — Дистом резко хватает меня за бока. Я вздрагиваю и снова чуть не падаю, запутавшись в ногах Картиуса. Причастные хохочут, а мне становится обидно. — Жаль вы отказали себе в удовольствии прижаться к тёплым телам призванных, что были с вами в патруле, — язвлю я. — Уверена, они приняли бы за честь согреть вас и подставить свою юную плоть под ваши зубы. Улыбка на лице Картиуса вянет. — Твой язык не доведёт тебя до добра, Ри, — говорит Картиус. — С нами можешь хоть как шутить, мы всё-таки друзья. — На дне Зирюшки таких друзей я видала. — Но если кто не такой доброжелательный попадётся? Он притягивает меня к себе, прикусывая краешек уха. Вцепляюсь в его одежду, пытаясь управлять всем, что чувствую. Одна капля моего возбуждения в воздухе — и они набросятся на меня, как неупокоенные на свежее мясо. Картиус, может, и ниже Дистома ростом, но не менее красив, и ему почти всегда удаётся задеть именно те струны в моём теле, которые делают меня податливой и немного глупой. — В последнюю ночь мне снился сон, — начинает рассказывать Дистом. — Ты была в платье по южной моде, из такой невесомой ткани. Я никогда не видел тебя в платье. Я сразу вспомнил северную лилию с её хрупкими полупрозрачными лепестками. Дистом умеет убаюкивать своим голосом, даря ощущение ложной безопасности. И в этот раз я слишком поздно спохватываюсь — лишь когда лицо Картиуса искажается в хищном оскале. Тут же выпрямляюсь и со всей силы толкаю того в грудь. Он не был к этому готов, поэтому рефлекторно меня выпускает. Жду, что угожу в капкан Дистома, но он не пробует меня остановить. Я взлетаю по лестнице, забыв и о трудах, рассыпанных по ступеням башни, и о поручении Истинослова, и бегу в свою комнату, чтобы запереться на засовы от таких, как Дистом и Картиус.