Призванные

Прошлой осенью Меня ведёт след. Он словно тонкая заячья тропа, а я волк. Я мог бы пройти по ней с закрытыми глазами, ведомый терпким ароматом желания девушки. Давлю в себе так не вовремя пробудившуюся ревность. Здесь это чувство вовсе не уместно. Конечно, если не планирую стать изгоем и врагом. Заворачиваю за угол. Она совсем близко. Шагаю по широкому коридору. Редкие факелы на каменных стенах потрескивают, но уюту этому места вовсе не придают. Когда миную их, моя тень то удлиняется, то укорачивается. Помню, мальчишкой крепость меня пугала. Главноапостольные твердили, что теперь она наш единственный дом, но я так и не поверил, хотя всё же привык. Останавливаюсь перед хлипкой деревянной дверцей, ведущей в одну из заброшенных кладовых. Не медля, чтобы ни одна мысль не позволила смутиться или отступить, толкаю дверь. Лицо девушки, внезапно озарённое слабым тёплым светом, застывает с испуганным, как у пойманной мышки, выражением. Картиус издаёт противный смешок. Уж он-то меня давно услышал, ещё когда я поднимался по лестнице, но решил не портить себе последние секунды пиршества. Он с неохотой отступает от добычи, которую усадил на столетнего вида стол и, пока я не прервал, с упоением лакомился её шеей. Душу ласкает удовлетворение. Гад умыкнул девицу, хотя обещал мне дать ей отдохнуть с дороги. Подхожу ближе, и в нос тут же заползают посторонние запахи, что она принесла с собой из леса, но уже порядком потухшие после купания. Снова ловлю себя на беспричинной досаде. Не стоит ей появляться на тракте. По крайней мере, без меня или других причастных. Хотя девушка и её покровитель считают, что она вполне готова к поджидающим в дороге и в городе опасностям, это едва ли так. Тренироваться в крепости совсем не то же самое, что встретиться со злом лицом к лицу. Она складывает руки на груди, но всё же не позволяет себе нарушить устав и здоровается со старшим по сану: — Причастный Бисе. — В голосе нет ни тепла, ни учтивости — лишь слегка прикрытое раздражение. Спорю, она не надеялась меня увидеть и вряд ли желала, чтобы я застал её в столь порочащих обстоятельствах. — Ситес Ольха, не думал, что вы способны пренебречь уставом, к которому, я знаю, вы питаете особую страсть. Она не смущается, дерзко смотрит на меня, что побуждает меня продолжить: — Вам же не нужно напоминать, каково наказание за связь, нарушающую таинство спальни? Провожу пальцем вдоль столешницы, собирая пыль, доходя до её бедра, обтянутого шероховатой кожей штанов, и совсем невесомо его касаясь. Кладовка явно не располагает к приятному времяпрепровождению, хотя присутствие Рионы, кажется, способно скрасить даже ночь в гробу с неупокоенным. — Семь ударов плетью, — цедит Риона. Все в этой комнате понимают, что девчонке ничего не будет. Однако Картиусу может достаться за двоих. — Разве не жестоко? — спрашиваю я. — Выманивать причастного ароматом, чтобы тот рискнул быть наказанным? Я лгу умышленно. Запах возбуждения у неё не от ночного сновидения — здесь постарался Картиус, а значит, никого она не выманивала. С разочарованием подмечаю, что аромат постепенно слабеет, пока я песочу её, точно младших призванных. — Дистом, — лениво вмешивается Картиус, по обыкновению, растягивая первый слог моего имени. Вероятно, ему тоже не нравится, что я обнуляю все его труды. — Как всегда, на страже устава, — поддевает он. — Вы стоите друг друга. Я и Риона одновременно посылаем ему хмурый взгляд. — Если причастный Бисе и причастный Тирте не возражают, я отправлюсь в покои, — произносит Риона, отряхивая ладони от пыли. Глаза Картиуса сверкнули, словно она пригласила его с собой. Но я-то вижу, что с моей помощью шанс его упущен. Риона поднимается и направляется было к двери, но Картиус преграждает путь. В этот момент ни страх, ни возбуждение не тревожат воздух — она устала для таких сильных эмоций. — Ри-и, — тянет Картиус, пока рука его как бы невзначай ползёт по её талии, — после долгой дороги ничто не расслабляет лучше, чем объятья Причастных. Приятно, что он не забыл и про меня. Хотя выбора-то у него нет, раз я уже здесь. Один только разговор о том, что может случится, натягивает штаны в области паха. Картиус без зазрения совести подталкивает пойти на очередное нарушение устава, а именно соитие троих. Однако мне плевать. Я жажду Риону до сводящих зубы судорог. Если придётся терпеть рядом Картиуса — это небольшая плата за возможность ощутить её тело изнутри и снаружи. Каждый раз я собираюсь наконец найти в себе гордость и отказаться. Вдруг лучше никак, чем делить её с половиной крепости? В последний раз я продержался четыре месяца, но всё же сорвался. Тем обиднее, что наедине с ней я оставался всего раз. Ситес Ольху без одежд удаётся увидеть, лишь поступившись местом с таким же причастным, или, и того хуже, с кем-то саном пониже и даже из моих учеников. Последнее особенно унизительно — то, что она согласна спать с мальчишками, только-только наловчившимися не кончать за три секунды, но от меня воротит нос. Всполох воспоминаний отдаётся жгучей ревностью и горечью, колет остриём в зад, заставляя быстро приблизится к виновнице страданий. Я люблю поговорить с ней, но сейчас чертовски хочу наказать её за то, что она неосознанно со мной вытворяет. Я подхожу вплотную, наконец замечая в её аромате слабый испуг. Она не решается обернуться — и правильно. Я беру её под подбородок, запрокидывая её голову, и впиваюсь в рот. Задыхаюсь от нахлынувших чувств, остервенело втягивая её обветренные губы. К моему удивлению, она не пытается выпутаться, хотя я бы точно отпустил, пожелай она уйти. Необыкновенный запах её возбуждения, смешанный с едва заметным ароматом вязкой смазки, просачивается в сознание, и я чуть не кусаю её за язык — так хочется завладеть ей всей, до кончиков пальцев на ногах. И её взаимность хуже клинка между рёбер, потому что знаю, что с рассветом всё рассеется. Жадно веду ладонью от её шеи и до обтянутого тугой курткой живота. Она так соблазнительно пахнет, что охота исследовать каждый уголок её тела. Я спускаюсь рукой ниже, нащупывая шнуровку штанов, но с моими дрожащими от нетерпения пальцами я едва ли смогу с ней совладать, поэтому следую ещё дальше и останавливаюсь между её ног. Я начинаю массировать её через плотную ткань, не разрывая поцелуя, и через пару минут с наслаждением понимаю, что аромат усилился. От позы, в которой я застыл, ломит спину, но я бы провёл в ней часы, только бы Риона не прекращала тихонько поскуливать от желания, как сейчас. Однако есть занятие и более интересное. Быстро разворачиваю её к себе и встаю перед ней на колени, обхватив её бёдра. В её взгляде промелькивает нечто, что всегда сбивает меня с толку в момент близости. Некое глубинное чувство, настолько мимолётное, что я не успеваю его почуять и распознать. Больше всего оно напоминает тревогу, но ведь ей абсолютно не о чем беспокоиться, разве что о том, чтобы нас не застукали главноапостольные, а я сомневаюсь, что ей есть дело до того, как накажут меня или Картиуса. Мне всё же приходится побороться с ленточками на её штанах. Я спускаю их до колен и как только взору предстаёт её беззащитная кожа, прикрытая лишь волосками, я порывисто накрываю её ртом. В первые секунды, когда на языке расцветает любимый кисловатый вкус, веду себя как изголодавшее животное, нежели человек, даром что мутант. Однако быстро беру себя в руки. Её сильное возбуждение позволяет мне быть менее аккуратным в движениях, и я чуть ли не зубами вожу по её скользким губам. Слышу первый искренний стон, что отдаётся в теле ответной волной вожделения, я тянусь к Рионе душой, а член пульсирует в нетерпении её заполнить. Я хочу прильнуть к ней ещё ближе, насколько это только возможно, поэтому, торопясь, спускаю её штаны до щиколоток, выпутываю из них одну её ногу и закидываю себе на плечо. Картиус помогает Рионе устоять, поддерживая за локти. — За пару недель разлуки, я и забыл, каково это, — с жаром шепчет Картиус Рионе на ухо. Она откидывает на Картиуса голову, а он приникает к её шее, также как я минуту назад, ловя любую крупицу её пьянящего запаха. Слежу, как ладонь его ползёт по животу Рионы, снимает петли на её куртке и пробирается под рубашку. Он ласкает ей грудь, которую я до одури хочу увидеть воочию. — Чувствуешь, Ри? Без тебя так трудно, — сетует Картиус, качнув бёдрами. — Больше не сбегай от нас. — Мне не ясно, говорит он о сегодняшней ночи или о походе Рионы в город. Пока мерзкая ревность вновь не пустила корни в разуме, я спешу вцепиться в ягодицы Рионы крепче и прижаться к ней лицом. Здесь так тепло и влажно, что сердце заходится в буйном восторге. Риона вздыхает от удовольствия. Обожаю такие моменты — когда уверен, что она хочет меня не меньше, чем я её. Следующий её стон выходит приглушённым — Картиус спохватился и зажал ей рот ладонью. Меня это злит — хочу ловить каждый её звук, но признаю, что это необходимо. Патрулирующие коридоры главноапостольные, в отличие от причастных и всех, кто ниже саном, лишены людских слабостей и давно позабыли, как сильно искушение перед женским телом. То моё будущее, и от мыслей о нём неприятно сосёт под ложечкой. Первейшая цель любого причастного — показать себя самоотверженным борцом с нечистью и еретичеством, чтобы после долгих лет преданного служения облачиться в одежды главноапостольного и нести Учение другим. Даже умысла допускать, что этот путь неверный, и тем более страшиться своей участи, греховно. Риона запускает пальцы мне в волосы, и я тут же возвращаюсь в реальность. Чувствую, что она подобралась к грани, и не отпускаю. Провожу языком настойчивее, не давай ей улизнуть, и тут она содрогается, притягивая мою голову к себе и чуть ли не вырывая пряди. Мне не до боли, пока по подбородку и шее стекают её соки. Картиус вновь недовольно шипит и припадает к губам Рионы, чтобы заглушить её громкий мычащий стон. Стараюсь не замечать друга и усердно топчу в себе даже крошечные ростки гнева, напоминая себе в сотый раз, что такова цена за Риону. Теперь, когда я уверен, что она достаточно раскрылась и намокла, я поднимаюсь. Она дышит глубоко и шумно. У меня есть время расстегнуть и снять свою куртку. Расшнуровываю собственные штаны и стягиваю льняную рубашку, бросая вынужденные взгляды на Картиуса, что помогает утомлённой ласками Рионе раздеться. Вид её обнажённого тела с новой силой пробуждает клокочущее желание. Я пячусь к столу, увлекая её за собой, опираюсь на него задницей сам, чтобы не валять её в грязи, помогаю взобраться ко мне на бёдра. Члена, зажатого между нашими животами, приятно касаются её смазанные собственным секретом и моей слюной складки кожи. Секунду я изучаю выражение её лица, в котором вновь чудится та странная псевдотревога, но я не даю ей развиться, приподнимаю девушку и насаживаю на ствол. От внезапного прилива удовольствия в глазах темнеет, я хватаю ртом воздух и так хочу разделить этот восторг с ней, что тянусь за поцелуем. Она ловко уворачивается и вместо этого припадает к моей шее. Её пальцы осторожно бегут вдоль моего шрама, оставленного зазубренными трупными ногтями неупокоенного и длинными полосами пересекающего грудную мышцу. Я держу Риону за бёдра, раз за разом поднимая и тут же опуская на член. Он легко скользит в ней, порождая приятный жар во всём теле, а её ставшие твёрдыми соски то и дело дотрагиваются до моей груди. Она покусывает мне шею, впиваясь ногтями в мои плечи. Её прикосновения так приятны, что я готов урчать от удовольствия. Я вхожу в неё размеренно и на всю глубину, желая растянуть момент нашей близости — не только плотской, но и душевной. Риона медленно проводит языком по моей шее, оставляя на ней мокрые холодные следы. На их месте по разогретому трением и работой телу гуляют мурашки. Знаю, что, в отличие от меня и других призванных, что претерпели мутации в раннем детстве, она, прильнув к моей шее, не услышит и не учует ничего особенного — ни пульсации крови в жилах, ни запаха возбуждённого мужчины. Она обычный человек, слабый и хрупкий. Меня вдруг пронзает неприятная мысль, такая простая, что я поражён, как не подумал об этом раньше. Раз Риона — человек, то способности и чаяния у неё вполне человеческие. Риона — наша с Картиусом ровесница, идёт её двадцать шестая осень. У многих женщин в её возрасте уже есть муж и не по одному чаду, а она заперта здесь, в Фиорисаве, с грубыми мужиками, которые умеют лишь убивать и шептать молитвы. Для них Риона всего лишь одна из очень малого числа возможностей отвлечься на ночь от своей бесцветной, как стена Фиорисава, жизни, полной смерти, вони, стыда и издевательств. Я так рьяно жаждал расположения Рионы, что совсем позабыл спросить, чего хочет она сама. И если там, среди её надежд на будущее, есть желание стать матерью и обрести семью, то я вовсе не тот, кто может ей это дать. Грудь колет от обиды на судьбу, нити злости сплетаются в плотный клубок. Я не выбирал такой жизни, не выбирал и любить ту, с которой могу рассчитывать разве что на соитие в поросшей паутиной кладовой под взглядом постороннего и нависающей угрозой быть обнаруженным. Невольно мои движения ожесточаются, темп ускоряется. Я хочу вобрать в себя столько Рионы, чтобы хватило на дни вперёд, чтобы заглушить терзающую душу боль. Если хорошо постараться, под её стонами липкие мысли ненадолго оставят голову. Обычно мне нравится дарить Рионе ласку, но, как правило, она не выдерживает и минуты, притягивает мой таз к себе или подаётся к нему сама, недвусмысленно намекая, чтобы нежности я оставил при себе. Однако сегодня я с ней полностью солидарен и еле управляю собой, чтобы не причинить ей боли, яростно вгоняя член до упора. Через несколько минут я выхожу из неё и поднимаюсь, помогая девушке встать на ноги. Она, хотя и понимает, что раунд ещё не окончен, не знает, что я собираюсь делать дальше. Зато знает Картиус и кидает на пол собственную куртку, оставаясь в рубашке. Я наступаю на Риону, заставляя её шагнуть назад, а затем давлю на её плечо, чтобы она опустилась на куртку. Она выжидающе глядит на меня, и мне приходит идея вложить ей в рот член — так удобно и красиво она сидит, но я себя пересиливаю — слишком уж это интимно, а в такой обстановке она, сочтя мой поступок оскорблением, разве что надкусит мою плоть, как яблоко. Пусть бы когда-нибудь она предложила сама. Улыбаюсь собственной наивности. Нет, я хочу попасть внутрь с другой стороны. Встаю на колени перед ней и, взяв её за руку, разворачиваю к себе спиной. Толкаю в спину, чтобы она опустилась ниже, и она опирается на локти. Взору предстаёт её чудесная округлая задница, и мне всё трудней сохранять видимую невозмутимость. Сердце опять заходится бешеным стуком, когда склоняюсь к её влажным от смазки губам и ради собственного удовлетворения провожу осторожно по ним языком, а затем выпрямляюсь и резко, без предупреждения, проникаю внутрь на всю длину. Головка члена достигает предела, и я втягиваю воздух сквозь зубы. Только в этом положении, когда она на коленях, а я сзади, может быть настолько хорошо. Ей тоже нравится, она сминает ткань куртки в кулаках, тихонько поскуливая и ожидая продолжения. Я начинаю двигаться. Сперва неспешно, чтобы она привыкла к новой позе и расслабилась, но быстро набираю темп. Наши тела соприкасаются, издавая громкие хлопки, и я боюсь, что от нас исходит слишком уж много шума, но урезонить себя сил уже не хватает. Зрелище погружающегося в Риону члена сносит крышу лучше любой спиртовой настойки. Размашистые толчки вырывают из её горла глубокие стоны. Это именно то, ради чего всё и затевалось. Её стенки невыносимо приятно смыкаются на головке, и я призываю всю волю, чтобы не кончить раньше времени. Риона опускается ниже, распластываясь грудью на куртке, оставляя мне лишь задницу, в которую я усердно вдалбливаю член. Картиус опускается на корточки, и нежно поглаживает Риону по спине и волосам, внимательно наблюдая за тем, как она пытается скрыть, что ей ужасно хорошо просто оттого, что она может молчать и ничего не делать, пока её как следует трахнут. Я знаю, что ей это нужно, даже когда она превращается в испепеляющую взглядом драконицу. Особенно когда она в неё превращается. Я привстаю, теперь проникая сверху и каждым толчком словно выбивая из её головы остатки дурных мыслей. — Зачем ты споришь? — вторя моим размышлениям, мягко произносит Картиус. Он дотрагивается большим пальцем до её губ. Рот её приоткрыт, и из него плавным ручейком льётся ласкающий слух звук. Она скоро. — Разве мы не знаем, как тебе лучше, козочка? Или ты упрямая овечка? — Картиус щипает её за лопатку — Риона мило несогласно урчит. Хотя я ненавижу его присутствие, он прав. Запрет покидать владения Фиорисава пошёл бы ей только на пользу — как и занятие любовью без пропусков. “Умная, но такая глупая,” — укоряю я её про себя. Когда мои прикосновения не приносили ей удовольствия? Но она всё продолжает упрямиться. Ещё раз и ещё насаживаю её на себя, крепко держа за талию. Её нежные уязвимые стоны отдаются в моём теле чудовищно приятными импульсами. Вот так, теперь я вижу, что она исправляется. Я не единственный, кто в ней сегодня побывает, и не хочу, чтобы на утро у неё саднило между ног, — даже если это было бы полезным уроком её непокорству, — поэтому я должен довести её, но не переутомить. А это чертовски тяжело, когда она так закусывает губу и бросает на меня через плечо короткие взгляды, думая, что я не замечаю. Как пару минут назад мне могло казаться, что ей нужно найти обычного мужа? Эти задохлые пьянчуги не представляют даже, по каким местам водить языком, чтобы заставить её извиваться, не говоря уже о том, чтобы нормально трахнуть. Давлю Рионе на поясницу, чтобы она сильнее прогнулась и почувствовала меня ярче. Я хочу вложить ей прямо в голову, что я всегда рядом и всё, что я делаю, — ради неё. Вдруг она вскрикивает, всё тело её каменеет на несколько секунд, и Риона протяжно сладко гудит, а я с радостью понимаю, что работа моя выполнена с отличием. Она так неистово сжимается вокруг меня, что я успеваю сделать всего несколько движений, прежде чем меня накрывает волной непередаваемого наслаждения. Живот сводит судорогой, я падаю на руки, возвышаясь над Рионой, плавно толкаюсь в неё, пока не выйдет всё до последней капли. Мышцы Рионы постепенно расслабляются, она обессиленно постанывает, прижимаясь щекой к ткани. Я выхожу, только когда член совсем обмяк, а скачущее дыхание выровнялось. Жаль, нельзя провести в ней ещё пару часов. Поднимаюсь на ноги, а Риона садится, подтягивая к себе лодыжки и прикрывая грудь рукой. На неё вновь нападает смущение, и она прячется за маской праведной ситес. Я натягиваю штаны, одежда липнет к разгорячённому, вспотевшему телу. Потому что всё это неправильно. Не должен я одеваться, уступая место для случки очередному кобелю. После того, как она кончает, а я изливаюсь в неё пустым семенем, на меня привычно наваливается приятная тяжёлая усталость, хочется прижать Риону к себе и шептать ерунду на ухо до тех пор, пока не уснём. В горле застревает ком, я спешу отвернуться, чтобы скрыть смятение и гнев, когда Картиус берёт в ладони лицо Рионы. К моему невезению, Картиус тоже не из тех, кто полезет на женщину только ради пятиминутного соития. Этот бес любит почесать языком. Если я сбегу, ему станет очевидно, что в такой момент меня тяготит его компания. Может, он и не разболтает, но сам в отношении ко мне изменится бесповоротно. Завидую способности Картиуса находить нужные слова — я же забываю даже, как произносить имя Рионы, когда она в моих руках. Оно и к лучшему — иначе точно сказал бы то, чего ей знать не стоит. — Ты была плохой девочкой, — с игривой укоризной произносит Картиус. — Отправляться на тракт за десятки вёрст с охраной из трёх мальчишек… — Они мне не охрана, — с вызовом прерывает она. Я фыркаю. Она посылает мне сердитый взгляд, и я стискиваю зубы, чтобы не ввязаться в спор, — только из опасения, что в следующий раз она предложит мне переспать с неупокоенным вместо себя. Картиус тоже нисколько не рад её самонадеянной и бестолковой храбрости. — Выход за пределы Фиорисава — важный этап в становлении каждого призванного, а я выхожу только сейчас, — с заметной обидой в голосе говорит Риона. — Только так можно доказать своё право стать причастным. К тому же один из нас уже показал себя достойным претендентом на сан. — Что случилось? — тут же вмешиваюсь я, и она осекается, осознав, что проговорилась. Саном причастного не одаривают кого попало, для этого нужен особый поступок. Для большинства в этой крепости “ситес” — высшая степень священства, до которой они когда-либо дослужатся. — Ничего серьёзного, — пытается она увильнуть. Картиус тоже обращается во внимание. — Что случилась, Риона? — повторяю я твёрже. От её неуместного упрямства вновь ощущаю шевеление в штанах. Нагнуть бы её повторно, чтобы впредь она не упиралась рогом, когда стараются о ней позаботиться. — Парочка деревенских дураков, — неохотно отвечает Риона. Я прищуриваюсь, пытаясь различить ложь. Но тут скорее недоговорка. — Надрались и решили повеселиться, но силы не рассчитали. — Парочка? — уточняет Картиус, также видя обман. — Ну, может, и не парочка! Может, больше! Что вы распекаете меня, как дитя малое? — И что было дальше? — перебивает Картиус. — Мы их прогнали, — рассказывает Риона, — но Арио́н рубанул лишнего, у мужика того нога на одной жиле повисла. Так и помер у нас в лагере, а дружки его разбежались. Пришлось его труп в ближайшую деревню волочь. В общем-то все только рады были, что кто-то пьянь эту наконец приструнил, даром что посмертно. — За убийство крестьянского мужика не дают сана причастного, — скептично отзываюсь я. — Призванный суть сумма дел его, — цитирует она Учение. Я со вздохом признаю её правоту. Ещё несколько подобных поступков (разве что менее глупых), и Арион может претендовать на сан причастного. Но до этого ещё долго, а пока он всё ещё семнадцатилетний мальчишка, не знающий цены жизни. Я злюсь, ведь это было, как ни крути, опасно, но всё же и правда ничего серьёзного. Напряжение постепенно отступает, и я стараюсь не думать, что эти юнцы сами по себе вовсе не безобидны. В их возрасте чувство собственной особенности затмевает разум и толкает самоутвердиться за счёт более слабых. Риона, как всегда, ощущает себя неуязвимой и вряд ли вообще представляет, насколько чудовищно озлобленными могут быть такие, как мы. — Погуляла и хватит, правда же? — говорит Картиус. Под снисходительной насмешкой мне слышится скрытая надежда. — Я тоже хочу стать причастной. — Риона гордо вскидывает подбородок. — Слушай, когда я говорил, что Истинослов слишком опекает тебя, я не имел в виду ринуться в лес в компании трёх младенцев! — не отступает Картиус. Риона вскакивает на ноги, в её глазах зажигается огонь ярости. — Может, мне по твоей указке ещё мочиться начать?! Она принимается одеваться. Картиус сам запорол свой шанс переспать с Рионой, и это единственное, что меня здесь радует. — Не в указке дело! — повышает голос Картиус, напрочь забывая, что шуметь нельзя. — Ты не простая призванная, бес тебя имей! Как ты не понимаешь? — А что тут понимать, причастный Тирте? — с нарочитым формализмом произносит она. — У меня другие обязанности? Крепость ублажать, например? А шрамы мне видок подпортят, так? — Ты человек, — повторяет Картиус простую истину, — не мутантка. — И что? Причастный Марие́ тоже мутантом не был, а сана удостоился. — И умер через три года, — угрюмо напоминает Картиус. — Если хочется приключений, переспи с каким-нибудь торговцем по лету да и сиди приплод нянчи. Не нужно геройствовать. Я, разумеется, согласен. Кроме части про торговца. — Сама решу, с кем, когда и если мне детей делать! Она накидывает последние петли на куртке, выправляет косу из-за ворота. И как раз вовремя, потому что из-за громких голосов и увлечённости спором я пропустил, как в тишину коридора влились тихие шаги. Распахивается скрипучая дверь, и мы одновременно и резко опускаем головы пред строгим взглядом главноапостольного Па́оле. О недавнем согрешении напоминает только куртка Картиуса, распластанная на каменном полу, да стёртый со стола слой пыли. — Ситес Ольха, — говорит Паоле несколько разочарованно после недолгой паузы, за которую наверняка сложил два и два. — Пред его мудростью, главноапостольный Паоле, — учтиво здоровается Риона. — Да одарит он храбростью, — отвечает Паоле. — Поздний час для прогулок, не находите? Вы же помните, что я жду вас с рассветом у истока? Выспавшуюся. — Да, главноапостольный Паоле. Он делает короткое движение головой в сторону двери, и Риона стремглав вылетает из комнаты. Остаёмся только мы с Картиусом. — Причастные Бисе и Тирте, — со вздохом называет нас Паоле, — всё не оставите добродетельную ситес в покое… — С вашего позволения, — начитает было Картиус, но Паоле останавливает того взмахом руки. — С самого юношества чините девочке препоны. Разве это достойно призванного? — Главноапостольный Паоле, — снова пытается высказаться Картиус, и Паоле наконец даёт ему шанс. — Что гложет тебя, сын Родотца? — При всём уважении к вашим методам нести Учение в свет, позволять обыкновенной женщине отправляться на тракт чревато необратимыми последствиями. — Не ты ли просил пустить ситес Ольху с тобой в патрулирование выходов северной гряды? — усмехается Паоле, но, прежде чем Картиус найдёт оправдание, главноапостольный продолжает: — В подчинении бесов души своей да путь воззри, причастный Тирте. — Он проходит мимо и поднимает с пола куртку, отряхивает её от пыли и грязи и передаёт Картиусу. Потревоженные запахи будят образы Рионы на мне и подо мной, и я рад, что в темноте не разглядеть, как запылали мои щёки. — То не моя прихоть — отправлять девочку за пределы Фиорисава. Таково её служение, молвленное Истинословом. Так дражайший покровитель самочинно послал свою послушницу в щупальца опасностей. Во мне борется уважение к Истинослову с категорическим осуждением его формы заботы. — Утро вечера мудренее, мальчики. Я не запираю дверь на засов, хотя такая возможность имеется. Причастным положены собственные комнаты, хотя всё ещё весьма скромного убранства. В ширину и длину локтей десять, не больше. Мне и не нужно многого — кровать, столик со стулом да ведро с водой. Стягиваю верхнюю одежду и ложусь под грубое тяжёлое одеяло. Чувствую, как сегодня что-то изменилось. Я гоню прочь страх, но он возвращается вновь и вновь. Я отдал этому месту больше двадцати лет. Повторял наизусть текст Учения тысячи раз, сносил укрепляющие дух наказания, убивал ради веры и лучшего мира, но так и не избавился от эгоистичных мирских помыслов. И теперь я боюсь, словно нет во мне силы мутации и регенерирующей способности, что однажды настанет утро, когда Риона упорхнёт, а я не увижу больше, как статно она перекидывает косу через плечо или хмурит брови в ответ на всё, что бы я не сказал.