В пекло Богов

Робби не удаётся увидеть прибытие Роберта Баратеона и младших Ланнистеров, ибо вместо этого она драит полы и нарезает овощи, переодически помешивая супы. Подготовка к пиру длится ещё с восхода солнца, слуги снуют по коридорам, проверяя готовность замка принять гостей, и лично у Робин потихоньку начинают отсыхать ноги. Суета обволакивает Винтерфелл, сливаясь с нервозностью и волнением, окутывает каждого, кто в ней задействован. – Робби! Сходи за водой! – обращается к ней старшая по кухне, не удостаивая и взглядом – работы у них непочатый край. Спешно обтирает руки о полотенце и выходит на улицу. Воздух приятно остужает, на момент позволяет забыть о заботах. Погода меняется – ветра задувают по-осеннему прохладные, солнце отныне светит не так ярко, а зелень приобретает сероватый оттенок. Она неслышно ступает к колодцу, разглядывая присутствующих во дворе – парочка слуг и ни одной благородной особы. Конюх машет ей рукой, приветливо улыбаясь, она – ему в ответ. Солнце, ставшее в Винтерфелле явлением довольно редким, едва показывается из-за облаков, но вновь ускользает в их объятия. Она мерно крутит ручку колодца, размышляя о Бенджене Старке и его скором приезде. На душе болезненной язвочкой тлеет привязанность к Винтерфеллу, а вместе с ней и к его обитателям. Погружается в мысли привычно нещадно, они безудержной метелью вертятся в голове, одинокой снежинкой среди которой значится то, что кроется за Стеной – страх и бесконечный трепет об руку с ответами на вопросы, тревожащие Робби с той самой ночи в крипте осаждённого мертвецами замка. – Эй! – поверх её руки ложится ещё одна, останавливая и исчезая в это же мгновение. – Ты что делаешь? – Джон потирает свою ладонь, вопросительно глядя на Робин. Ведёрко звонко бьётся о деревяшку, не имея возможности накрутиться на неё, и Робби порывается снять его с цепи. Суматошно тянется к нему, улыбаясь Сноу, и резким движением снимает ведро. Вода слегка выливается за его пределы, попадая на Хилл и пуская по коже табун мурашек вместе с незаметной дрожью. Волосы на затылке встают дыбом – ей кажется, сами Боги глумятся над ней, ей кажется, весь мир решает посмеяться над ней, ей кажется, что она умрёт в первое же мгновение после того, как окажется за Стеной. В последнее время неизвестность заставляет судорожно теребить кожу у ногтей, обкусывать губы и безостановочно тянуться к волосам. Она пугает и отталкивает, вынуждая прокручивать в голове события той далёкой ночи. Тысячи вихтов, истребляющих живых, сотни тысяч ледянисто-синих глаз, в которых нет ничего, помимо смерти и ужаса, и Король Ночи – зловещий и морозящий душу одним своим взглядом. Джон – подстриженный и приодетый настолько, насколько бастард может себе это позволить – взирает в голубые очи, ощущая чужую взволнованность. Списывает он это на вполне понятную для него причину. – Отец говорил, что дядя Бенджен приедет сегодня, – молвит Сноу. – Он точно возьмёт нас с собой. Робин кивает, но капля сомнения плещется в море её глаз. Она сомневается не по поводу Джона – тот в любом случае попадёт на Стену, – но по поводу себя. Конечно, люди в Дозоре лишними не бывают, но вдруг Бенджен сочтёт ещё один голодный рот на пути до Чёрного Замка чересчур отягощающим? Впрочем, нечего трепыхаться об этом сейчас – это бессмысленно и бесполезно. Джон, замечая неверие, хмурится. – Отец тоже не будет против. Леди Кейтилин – тем более. Робби вновь согласно качает головой и, махнув на прощание рукой, разворачивается, чтобы поспешить на кухню. Не успевает сделать и шага, как из-за спины раздаётся негромкий оклик. – Бастарды! – она оборачивается, но кроме Джона никого не наблюдает до тех пор, пока не склоняет голову. Тирион Ланнистер, слегка напыщенный и обиженный на жизнь, гордо расправляет плечи. – Бастард Неда Старка и бастард Западных Земель. Джон мгновенно меняется в лице, мрачнея. Робби молча смотрит на Ланнистера, не ведя и бровью. – Что за прелестная компания! – его губы растягиваются в едкой усмешке, а золотистые волосы слабо волнуются на ветру. Джон хмурится, пронзая того взглядом, пока Робин кланяется и оборачивается в сторону кухни, собираясь поскорее вернуться. – Ведь компания служка с кухни в разы уместнее общества знатных отпрысков. Робби глядит на Сноу, зло поджимающего губы и стискивающего кулаки, Тирион надоедливой мошкой продолжает наседать, переводя взгляд на Хилл. – Ещё и немого, – Робин приподнимает уголки губ в бесцветной улыбке. В последний раз встречается с серыми глазами, улыбается уже весело и живо вскидывает брови. Джон смотрит уныло, не разделяя чужой радости. Робби смиренно склоняет голову и удаляется, вслед долетают обрывки резких фраз Сноу и смешливых ответов Ланнистера, но она спешит на кухню, не обращая на те никакого внимания. *** Вечер наступает незаметно, утопая в суматохе, солнце закатывается за горизонт – звёзды расцветают на небосклоне, луна озаряет верхушки деревьев, заливая серебром Винтерфелл. В Большом чертоге душно, в воздухе стоит спёртый запах пота вперемешку с элем, тут громко, звучат нескончаемые тосты и похотливый смех. Робби снуёт меж столов, разливая вино по пустым чашам и унося тарелки. Благородные особы восседают на помосте, там, где когда-то давно принимали просителей Короли Севера. Дети их располагаются чуть ниже, но ближе, чем кто-либо ещё, пока Джон Сноу чёрной грозовой тучей сидит среди оруженосцев, из раза в раз поднося к губам чашу с вином. Под давлением взглядов сжимается в один озлобленный нерв, лицо прикрывают кудрявые пряди, скрывая стыдный румянец. Ему невыносимо находиться тут, среди толпы оруженосцев, пока Робб сидит близь отца и внимает Королю Роберту. Пока Санса обворожительно строит глазки принцу Джоффри, а Арья весело смеётся над ней. Ему, пожалуй, хочется быть частью той жизни – малозаботной и искренне семейной. Кровь кипит в его жилах, подпитываясь едкой завистью, плавит разум, заставляет непроизвольно дёргать ногой. В момент, когда кажется, что он вот-вот взорвётся от напряжения, на плечо ложится ладонь. Он поднимает голову слишком резко, и волосы взметаются, на миг прикрывая обзор. На лице напротив отчётливо сквозит понимание, а улыбка выходит странно-успокаивающей. Джон разводит скошенные у переносицы брови, тихо вздыхая, пока Робин тянется наполнить его чашу, не отнимая от плеча руки и напоследок слабо постукивая, растворяется в толпе чертога. Он глядит вслед, непонимающе и слегка потерянно. Обёрнутый в неожиданное всезнание, Робби пугает больше, чем скорая встреча со Стеной и всем, что за ней прячется. Джон слабым потряхиванием головы стягивает наваждение и решает подышать свежим воздухом. Ветер прохладной оплеухой освежает лицо, и он невольно жмурится. Двор пребывает в затишье, нарушаемом лишь долетающим из Чертога гулом и переменным вороньим карканьем. Сноу разлепляет глаза и глядит вверх – на крыши и в небо. Оно столь же темно, что и плащ, в который ему вскоре предстоит облачиться, и столь же бесконечно, сколь притягивающе. Напряжение и стыд, которые он только что испытывал, в миг становятся смехотворно-неважными и абсолютно напрасными. Где-то над головой раздаётся очередное звонкое «Кар!», и он вскидывает голову, разглядывая в негустой тьме пару блестящих глазок. На лапке птицы ярким пятнышком поблескивает белая ленточка, служащая опозновательным знаком. – Тень, – шепчет он, и изо рта вырывается полупрозрачный клубок пара. Ворон пикирует к нему на плечо, и Джон слегка отклоняется, не желая быть задетым. Тянется ладонью, поглаживая гладкое оперение, и Тень чуть вытягивается, словно ласкаемый любимым хозяином кот. Во мраке замечает ещё пару глаз – на этот раз мерцающих красным. Призрак не спешит приближаться, предпочитая остаться скрытым от взора людских глаз. Неожиданно Джон ощущает себя заботливой матушкой двух детей, и неважно, что дети – это ворон и лютоволк. Следующий порыв ветра приносит с собой топот копыт и знакомый голос. Бенджен Старк въезжает во двор быстро и порывисто. Губы Сноу озаряет радость долгожданной встречи, и он направляется к дяде, вынуждая Тень спешно вспорхнуть обратно в небесную высь. *** Последний день пребывания Робби в Винтерфелле начинается по обыкновению ранним утром, когда солнце ещё скрывается за горизонтом, а тонкий иней совсем не спешит обратится росой. Из беспокойного сна её вытаскивает звонкий стук по стеклу. Нехотя она раскрывает глаза, в порыве прийти в себя потирая ладонью лицо. Она медленно фокусирует взгляд на окошке, встречаясь с вороньими глазками и избитым поворотом головы набок, будто Тень – не умнейшая в мире птица, а простой голубь. Вылезать из-под одеяла не хочется от слова совсем, распахивать окно, выпуская при этом накопленное за ночь тепло – тем более, ибо даже мёртвым приятнее находится в тепле, нежели в утреннем морозце. Только Робин знает, если не сделает этого, то придётся терпеть назойливое «тук-тук-тук» сутками напролёт. Не менее неприятным пониманием до неё дошло болезненное ощущение внизу живота. В голове пролетает примерно с тысячу проклятий, пока боль – под давлением осознанности – лишь растёт. Случилось то, что местные называют «регулами» и что в её родном мире зовётся попросту «месячные». Посылая Богам все ругательства, которые приходят на ум – а известно ей многое – и которых они заслуживают, выбирается из постели, обязательно запутываясь в одеяле и запинаясь на пути к окну. Впускает ворона внутрь, лишь на мгновение приоткрывая ставни, и возвращается обратно к постели, сдёргивая одеяло и пытаясь на ощупь определить наличие нежеланных пятен, которых, слава Богам, там не оказывается. Успокаивает себя мыслью, что нужно перетерпеть всего парочку дней – самых болезненных и самых неприятных. И всего лишь всю жизнь. Чего там! Разыскивает – всё также в кромешной темноте, разрезаемой слабеньким лунным светом – тряпьё, хоть сколько-нибудь похожее на чистое, вновь припоминая за что так ненавидит средневековье и почему так рьяно рвётся домой. В который раз задаётся вопросом, почему её нефункционирующий с биологической точки зрения организм заставляет её исправно испытывать ежемесячные страдания. Она живёт в неприлично хороших для простого слуги условиях – своя комната с кроватью и камином, что немного облегчает её существование в век, по её ощущениям, околопервобытный, и обязана этим доброте и заботливости мейстера Лювина. В Вороньей вышке помимо них не живут люди – только вороны. Её собственный в мимолётном забытие располагается на спинке деревянного стула, стоящего близь кровати. Робин сбрасывает ночнушку, небрежно кладя её на стул, и одевается в привычные затёртые на коленях штаны и зашитую несколько раз рубаху, накидывая наверх жалкое подобие камзольчика – он точно когда-то принадлежал кому-то из знатных отпрысков. Впрочем, до тех пор пока он греет тело, это не имеет ни малейшего значения. Чуть приоткрывает окошко, чтобы при желании Тень мог спокойно улететь, и выходит в коридор, стараясь как можно тише прикрыть скрипящую дверь, пока клубок образовавшейся внизу живота боли посылает дюжину острых болезненных иголочек куда-то в зону поясницы и желудок, наводя дурноту и мигрень. Единственное, что она может делать в такие дни – безвылазно торчать в постели, но сейчас за неимением выбора приходится тащится на кухню, дабы сготовить повелителям её жизни завтрак. В благоговейной тишине спускается по винтовой лестнице, вглядываясь в окна, за которыми кроется потихоньку пробуждающийся ото сна Винтерфелл. Горе последних дней надломило его, но не сломило – она как никто другой знает, что разбить его в силах только властителю ночи, который пока прячется далеко за Стеной. Падение Брана всколыхнуло мирную жизнь замка и всех его обитателей, поставило на уши и бросило обратно плашмя наземь. Ночь медленно сменяется прохладно-пасмурным утром, и Робби кажется, даже птицы не приветствуют пришедший день, храня печальное молчание. Воздух промозгло окутывает её с головы до пят, пока она идёт по двору с псарней. Несмотря на то, что Воронья вышка и кухня стоят впритык, сквозного прохода меж ними нет, посему приходится из раза в раз выходить из вышки, шествовать по двору, выходить сквозь ворота в главный двор и уже оттуда идти до кухни. Вместе с тихими пожеланиями доброго утра со всех сторон начинают раздаваться звуки работы – кто-то с утра пораньше колет дрова, кто-то кормит куриц. Робби по размокшей грязи ступает в сторону кухни, ощущая единственно желание вернуться в тёплую постель – из-за работы она вынуждена ложиться поздно и просыпаться рано. Скорый отъезд в Чёрный замок – Бенджен без вопросов согласился взять Робин с собой – лишь угнетает. Как бы там ни было, прощаться с Винтерфеллом, за долгие семь лет ставшим без преувеличения родным, совершенно не хочется. Но нужно. Помещение встречает её сдавленным запахом варящейся моркови и громким «Робби, почисти картошки!». И день проходит, как все другие – в спешке и без передышки. За тремя дюжинами картошки следует рыба, за ней – опять картошка. Потом сервировка стола, обслуживание господ и мытьё посуды. Наступает обед, позднее ужин, вносит в работу разнообразие мытьё полов, и солнце вновь неуловимо закатывается за горизонт, не собираясь задерживаться на небосклоне ни одного лишнего мгновения. Седьмой – и последний – год пребывания в Винтерфелле заканчивается для Робби глубокой ночью, когда её сознание под натиском обвалившейся в конце дня усталости ускользает во тьму, дарящую хоть и мимолётное, но расслабление. *** В морщинках мейстера Лювина кроется добродушие, в какой-то степени перерастающее в печаль близкой разлуки. Одиннадцатилетний мальчишка, помогающий кормить воронов и запечатывать письма, превратился в восемнадцатилетнего юнца, наивно жаждущего приключений. Мейстер впервые в жизни не понимает, но принимает. В Робби он нашёл отдушину и помощь, такие необходимые ему на старости лет. Робин мнётся на пороге, глядя в мудрые глаза и не зная, что в таких ситуациях следует делать. Да, её душе и разуму уже далеко за восемнадцать, но подобные ситуации, связанные с малейшим проявлением привязанности или чувств, продолжают вводить её в ступор – как и в первой жизни, и во второй, и в этой. – Я как раз собирался выходить, – спокойно молвит он, закрывая воронью клетку и направляясь к выходу. Робби пропускает мейстера вперёд и беззвучно следует за ним. Они спускаются во двор в тишине, каждый думая о своём и немного друг о друге. Улица встречает их праздной суматохой, снующими из стороны в сторону конюхами и забегавшимися до устали слугами. Король в окружении семейства и свиты о чём-то тихо переговаривается с Эддардом, Робби натыкается взглядом на Сандора Клигана – грозного и привычно ожесточённого. Переводит глаза на лорда Тириона, до сих пор чрезмерно язвительного, непроизвольно разглядывает в толпе и его брата – сира Джейме с роскошными золотистыми волосами и пока без золотой руки. Бенджен без мертвецки голубого мерцания во взгляде, Санса – одухотворённая и предвкушающая скорое путешествие, Теон – развязный и свободный от отцовского влияния. Никто из них не подозревает о существовании Робин Хилл, а тех редких, кому о таковом известно, оно совершенно не волнует. Но Робби известно всё и о всех. Известно, что Пёс по-своему привяжется к сёстрам Старк, что Тирион – бесправный карлик – станет десницей Королевы, что Джейме потеряет вместе с рукой и смысл жизни, что Санса на своём веку столкнётся не с одним психом, а Грейджой – с ужасными пытками. Это чувство в пустой груди Робби вызывает благоговейный трепет и своего рода восторг, но быстро остужается невозможностью как-либо влиять на историю. До поры до времени. Во дворе появляется Джон, грустный и задумчивый, и направляется к дяде. Робин тоже возобновляет движение, но её останавливает рука. Мейстер Лювин, который, оказывается, всё это время стоял за спиной, побуждает Робби обернуться. В его глазах плещется тоска. – Удачи тебе, Робби, – бархатный голос усладой льётся в уши. Этот голос она слышала каждый день с самого своего появления в Винтерфелле. Этот голос желал доброго утра, в редкие дни хвори справлялся о самочувствии и рассказывал много интересных историй. И прямо сейчас она слышит его в последний раз. Рука на плече вдруг ощущается болезненной оплеухой – наконец дошедшим осознанием, что в Винтерфелл она вернётся не раньше, чем через пять лет – пройдя сквозь пламя и лёд. Если доживёт. Но и тогда мейстера Лювина здесь уже не будет. Брови сводятся у переносицы, и между ними пролегает тревожная складка. Она благодарно кивает, дотрагиваясь до старческой руки, но тут же себя одёргивает, вспоминая об особенностях своего тела. – Помогай Джону. Он храбр, но не всегда осмотрителен. Робин кивает, улыбаясь, но не переставая сожалеть. О свалившейся словно кирпич на голову привязанности, позволять существование и процветание которой у неё не было ни малейшего права. Мейстер в последний раз похлопывает по плечу и спешит к лордам, оставляя Робби в одиночестве. Она сожалеюще глядит в опустевшее перед собой место и двигается к группе людей, едущей до Ночного Дозора. Поправляет седельную сумку на лошади, милостиво выделенной специально для неё, и поглаживает по рыжему загривку. Томми сказал, что зовут кобылицу Тихой – основываясь на её характере, очевидно. Имя Робби не то чтобы нравится, но вряд ли ей когда-нибудь придётся произнести его вслух. Она смотрит в небо, то ли тоскливо, то ли воодушевлённо, и замечает высоко-высоко парящую чёрную точечку. Думает, что это может быть Тень, а может и абсолютно случайный ворон. Когда многолюдная процессия покидает стены Винтерфелла, позволяя наконец слугам облегчённо выдохнуть, Робби жмурится, стараясь запечатлеть замок на обратной стороне век. *** В пути они проводят бесконечные полмесяца, останавливаясь лишь для редких привалов. Северные виды завораживают. Они скачат мимо Долгого озера, заволочённого туманной дымкой, проезжают у подножия Северных гор, орошённых толстым слоем снега. Они столь высоки, что Робин не удаётся разглядеть их верхушку. Мост через Последнюю реку раскидывается ветхий, и Робби переживает, кабы они не свалились в ледяную воду. Ближе к Новому Дару с заброшенной деревенькой, имя которой Корона Королевы, начинает подсыпать снежок. А при проезде сквозь Брандонов Дар валит уже обильный снег. Хилл кажется, словно за время пути её поясница отнимается, а холод пробирается сквозь жалкий потрёпанный плащик к самым костям, морозя и отмораживая всё, что можно. Кротовый городок встречает их тёплой похлёбкой и достойным ночлегом, согревая нутро. И вот наконец на горизонте показывается Стена. Построение в своей громадности абсолютно грандиозное, внушающее волнующий трепет. Голубые глаза, как и все остальные, округляются. Один лишь Бенджен взирает на Стену буднично, совершенно неподобающе. Как люди вообще могли построить столь гигантское строение? И когда? Восемь тысяч лет назад? Вопрос, приравнивающийся в реалиях Робин к вопросу о постройке пирамид – настолько это необъяснимо великолепно. Чёрный замок встречает их угрюмой тишиной и вопросительными взглядами. На помосте является Аллисер Торн, и на губах его расцветает едкая ухмылка. За её спиной – семь бесцельно прожитых в условном комфорте лет, перед ней – тьма, смерть и страх. Будущее не сулит ничего хорошего, но Робин деланно храбрится, пытаясь не думать ни о Короле Ночи, ни о стоящих впереди стеной в семьсот футов трудностях. Если честно, не то чтобы ей это удаётся.