Брат мой

…убей того, кто сегодня спит на твоем плече ©

У Эйгона под подушкой кинжал. Он лежит там уже пятую ночь, с тех пор, как они с Эймондом и сиром Кристоном разработали план-западню, ловко замаскированный под намерение захватить Грачиный Приют — замшелый мелкий замок, ненужный им совершенно ни для чего. Каждую из этих пяти ночей Эйгон не одинок в своей постели. Их трое в королевских покоях все эти дни — он сам, его бессонница и Эймонд. Раньше Эймонд никогда не бывал с ним дольше двух вечеров подряд. Раньше Эймонд никогда не оставался с ним на ночь. Что это? Эйгон сказать не может. Боится ли его бесстрашный младший брат? Но ведь бояться нечего! На их стороне Вхагар и Солнечный Огонь. Кто бы ни прилетел в ловушку, подготовленную Колем, — Вермакс, Лунная Плясунья, да даже если Мелеис — они вдвоем расправятся с любым из драконов «черных» в два счета. Конечно, только если всё пойдет именно так, как было запланировано. Если только никто намеренно не отойдет от плана. А, может, Эймонд так прощается? Когда целует его особенно горячо, когда прижимает к себе так, что не вздохнуть, когда кусает в шею, не боясь оставить отметины. В иной ситуации Эйгон ответил бы себе честно — да, брат прощается с ним, в конце концов, идет война, и случиться может все что угодно, вот только… — нет, не может. Не в этой ситуации, когда у Эймонда под седлом самый большой боевой дракон Вестероса, а с ним — молодой и быстрый дракон короля. Они готовы. Они рассчитали всё. Нечему выбиваться из плана и идти не так. Эйгон повторяет это про себя, как молитву, возносимую глухим богам в надежде на спасение от вечного пекла, как ритуальную песнь, вводящую в транс, ввинчивающуюся в нутро с тысячным повторением, пока смысл слов не потеряется окончательно. Эйгон не верит в богов. Но по горькой иронии один бог ходит с ним рядом по этой земле. Его бог спит в его постели. Его бог берет его, доставляя едва переносимое удовольствие, пока на собственном лице — маска каменного изваяния из столичной Септы. Его бог закатывает здоровый глаз и не стесняется в ругательствах, когда в первый и последний раз Эйгон осмеливается спросить то, что вертится на языке вечность. Его бог лжет. — Эймонд, — начинает Эйгон, как только брат отлипает от него после того, как страсть сменяется холодностью, и заваливается на бок, тяжело дышащий и изможденный не столько любовью, сколько войной. То ли той, что ведут они со старшей сестрицей, то ли той, что незримо и неизбывно идет внутри Эймонда против него самого же. — Ты ведь не предашь меня? Скажи, что не предашь. Эйгон знает правдивый ответ. И знает, что услышит лживый, но всё равно обращается в слух, замирает, задав наконец вопрос, мучающий уже столько, сколько иным и жить не доводится. В тишине холодной, предвещающей скорую зиму, ночи слышен только шорох простыней, сминающихся под Эймондом, и, кажется, сомнения, что звучат с его шепотом. — Идиот. Какой же ты идиот. Брат говорит это без эмоций, вернее, с нарочитым безразличием в голосе. И Эйгон слышит его, распознает это самое безразличие или додумывает, зная, что ему лгут, пытаясь замаскировать за оскорблением то, о чем никто не должен и мысли допустить. Надо сказать, у Эймонда получается. Эйгон почти верит. Идиот, отчего же не идиот? — Эймонд… — начинает он снова. — Да спи ты уже! — рычит Эймонд в голос, давая понять, что разговор окончен. Его бог не только лжив и порочен, но и гневлив. В общем-то, вполне присущая богам характеристика. Эйгон вздыхает и закрывает глаза. Он знает, что не уснет — только устанет, в который раз словно со стороны наблюдая то, что уже завтра — теперь он уверен в этом как никогда — произойдёт с ним наяву. Он видел это и раньше. Эйгон видел много того, что неведомо другим. Первое видение, неясное, размытое, и в то же время напугавшее своей реалистичностью, посетило его в вечер похорон Лейны Веларион — тетки, которую он никогда толком не знал и по которой не мог заставить себя скорбеть. Как минимум, без помощи вина. Тогда, впервые напившись до беспамятства, Эйгон увидел в полусне-полуяви своего младшего брата верхом на старом драконе, такого крошечного там, в вышине, что захватывало дух; увидел мать, прекрасную и печальную, простоволосую, с текущей по рукам кровью, густой, почти черной; отца, кричащего ему в лицо; Эймонда, предающего, продающего, бросающего непонятное «Эйгон!» ему же в лицо. — Эйгон! — кричал Отто, пиная сапогом прямиком по ребрам. — Эйгон! — кричал король, заполняя своим зловонным ночным дыханием все крошечное пространство между ними. — Эйгон! — кричал брат, истекая кровью и слезами, указывая на него, способного только стоять истуканом и молчать. Он не мог взять в толк, что им всем было от него нужно, как не мог понять и то, где кончается явь и начинается видение. Реальность и сон перемешались в ту ночь столь причудливо, что проснувшись поутру и найдя почему-то в своей постели брата, лишенного глаза, бредящего от лихорадки и макового молока, Эйгон поклялся самому себе, что пить больше никогда не станет. Это ведь чрезмерное количество крепкого вина сыграло с ним злую шутку? Не сновидец же он, в конце концов. Конечно, нет, просто напился. А значит, он больше не будет пить. Следующее видение, посетившее его уже дома, в Красном Замке, заставило забыть о клятве себе же. Хелейна, окровавленная от груди до пят, с раздутым животом, корчилась от боли, но не кричала, а только смотрела на него с немым укором. Так, будто это он виноват в том, что она умирает. — У вас двойня, ваше высочество. Мальчик, да девочка, — скрипел над ухом голос старой повитухи, пока он пытался взять в толк, что происходит. У повитухи была пасть Вхагар и глаза ее же — потерявшие всякий цвет, мутные и пугающие. Только ценой неимоверных усилий Эйгон смог понять, что сестра не умирала. И что в ее муках действительно был виноват он. Он один. Эйгон вообще много в чем был виноват. Искупление этой вины приходило с пощечинами от рук матери. Эйгон был уверен, что мать должна любить как-то иначе, но почему-то умеет только так — хлеща по щекам, кусая собственные пальцы и губы, причитая о стыде и долге. Искупление вины приходило с тычками, затрещинами и пинками от деда, повторяющего за дочерью о том, каким Эйгон уродился разочарованием. Искупление вины приходило с равнодушием родного отца, который для всех них был прежде король, и только потом — родитель. Вина трансформировалась в злость и ярость и била по тому, кто это позволял. По тому, кто был слишком похож на него и так невероятно далек. Как сильно Эйгон хотел открыться хоть кому-то. Он убеждал себя в том, что его мог бы понять Эймонд, но как только брат, его неуклюжий, теперь одноглазый, первое время после травмы путающийся в собственных ногах, глядящий исподлобья, брат показывался в поле зрения, все, что мог делать Эйгон — это продолжать насмехаться над ним, точно им снова десять и тринадцать, и нет на свете ничего, серьезнее свиньи, к которой ради забавы привязаны тряпичные крылья. Эйгону казалось, что брат ищет его общества — на тренировочном дворе, на занятиях с мейстерами, на совместных обедах и ужинах, но он отмахивался от этих мыслей, как от пчел в саду в жаркий день, а потом… потом, когда Эймонд вдруг пропал из его жизни, оказалось, что ему не казалось. Впоследствии Эйгон не раз заходился хохотом, понимая, как отыгрался его дорогой братец, хотя сам того не ведал. Он настиг его во снах. Эймонд стал приходить в его видения чаще других, а сами видения, даже не связанные с братом, становились все страшнее, все мучительнее. Но Эйгон убеждал себя, что это всё дурь, ерунда, неизвестный мейстерам экзотический недуг, или последствия алкоголя — его вечного спутника, от которого он так и не смог отказаться. Хелейна по его левую руку, в подвенечном наряде и с дорожками слез на щеках? Так он просто откажется на ней жениться! Корона завоевателя на его голове, тяжелая, причиняющая боль? Да это он просто наслушался речей матери, вот и приснилось, а в реальности такому не бывать никогда, ведь названная наследница отца — Рейнира. Маленький среброволосый мальчик, которому перерезают горло в его постели? То лишь страшный сон, какая опасность может угрожать детям в Красном замке — самом укрепленном и охраняемом месте Семи Королевств! Он готов был объяснить каждое видение с точки зрения здравого смысла. Он готов был жизнь положить, чтобы самому себе с рвением бичующего свою же спину странствующего монаха доказывать — это всё пыль. Игры его воспаленного разума, не более. И только одно объяснению не поддавалось. Эймонд. Эймонд мучал его во снах, которые Эйгон отказывался считать пророческими, а потому ни одной живой душе не смел сказать о том, что видит. Даже тому, кто являлся главным героем большинства его видений. Тем более — ему. В каждом из видений Эймонд был старше него, выше, крепче. А ещё злее, сильнее и яростнее. Эймонд душил его, кричал «Дракарис» своей летающей машине для убийств, сжигая Эйгона заживо, собственноручно перерезал ему горло, гнался по темным извилистым коридорам без конца и края… И всегда ловил. Всегда! Его цепкие липкие холодные пальцы смыкались на шее Эйгона, но никогда не даровали покоя. А ещё Эймонд его целовал. Иногда в момент, пока руки сдавливали шею, иногда — вместо этого. Брат целовал, кусал, раздевал, трахал, а на следующее утро, когда сон обращался прахом, испепеляемый солнечными лучами нового дня, смотрел на него так, словно всё ему было известно. Впрочем, Эймонд на всех так смотрел — раздевая взглядом единственного глаза. Или презирая. Эйгону никогда не удавалось разобраться. Эйгон сходил с ума, искал отметины от зубов у себя на груди, просыпаясь после ночей, приносивших вместо отдыха только усталость, пытался вспомнить, где вчера кончилась реальность и наступил сон, и не мог. Иногда это раздражало. Но чаще страшило до одури. Однажды Эйгону в голову пришла потрясающая в своей простоте идея — все идеи, порожденные вином или элем, претендовали на звание лучших, по крайней мере, пока не наступало похмелье — и он, счастливый от собственной выдумки понесся в покои брата. К тому времени они с Эймондом стали далеки друг от друга настолько, насколько могут быть чужими родные братья, которым должно быть на одной стороне на пороге грядущей бойни за трон. Бойню ждали все, сам Красный Замок дышал этим тревожным ожиданием, пуская по венам своих обитателей нервную напряженность. Единственным хрупким препятствием перед войной оставалась столь же ожидаемая, но никак не свершающаяся кончина их больного отца. Час был поздний, и Эймонд полулежал в постели, укрытый одеялом, с книгой в руках. Эйгон забежал так стремительно, принеся с собой стылый воздух из коридора, что некоторые из свечей, расставленные в изобилии на письменном столе, потухли. Острое напряженное лицо брата вмиг стало мягче в новом тусклом свете, и на мгновение Эйгон забыл, что задумал, залюбовавшись им. Этой секундной заминки Эймонду хватило, чтобы захлопнуть книгу и податься вперед, в недоумении подняв бровь. — Что привело тебя в столь поздний час в мои покои? — спросил Эймонд с присущей ему во всем церемонностью, но Эйгон не собирался отвечать. Вспомнив, зачем явился, он получше закрыл дверь и в три быстрых шага оказался сидящим на постели брата. — Эйгон, — только и успел предостерегающе сказать тот, как Эйгон схватил его правую руку, лежащую на книге, резко дернул на себя, а потом впился зубами в нежную кожу между большим и указательным пальцем. В следующий же миг он уже лежал ничком на ковре, придавленный к полу руками брата, и облизывал окровавленные губы. Кровь, сочащаяся из раны на руке Эймонда, пропитывала его рубаху и тонкой красной нитью отделяла реальность от вымысла. — Какого хрена ты творишь? — рычал ему в лицо Эймонд, и тонкая нить, за которую было ухватился Эйгон в своем глупом порыве, рвалась с треском. Собственные действия вдруг показались до ужаса глупыми, детскими и бессмысленными. Эйгон вздохнул, попытавшись сдвинуться с места, а когда не получилось, легонько шлепнул по удерживающим его рукам. — Ладно, Эймонд, будет тебе, слезь с меня, и я уйду. — Ты обезумел? — только и ответил брат. — Считай, что я перепил. — Эйгон пожал плечами, как смог, все еще лежа под Эймондом, скованный и недвижимый. — Да в общем-то я и перепил. А теперь пусти, мне тяжело, а не то я… — Что? Что ты сделаешь? Что ты вообще можешь мне сделать! — усмехнулся Эймонд и, кажется, навалился только сильнее, пригвождая к полу и сокращая расстояние между их лицами. В голову Эйгону пришла шальная мысль. И пока он вертел ее в голове, продолжая рассматривать красивое надменное и злое лицо брата, Эймонд говорил. Наконец он обратил свое хваленое красноречие на него! На него, которого все последние годы избегал, обходил стороной, брезговал, общался только по велению матери и по ее же указке вытаскивал его из сомнительных передряг. И вот оно — Эймонд смотрит на него, видит его, говорит с ним уже добрых две минуты, касается его, держит крепко. Эйгон мог бы слушать его и слушать, смотреть на него и смотреть, растворяясь в происходящем и теряя понимание, спит он или бодрствует. Но он пришел сюда не за разговорами. Теперь ему казалось, что он пришел даже не за тем, чтобы оставить на Эймонде свою метку. И это ощущение заставило податься вперед и коснуться губ брата своими, прерывая поток натужных неискренних — почему-то он был уверен в том, что они именно такие — оскорблений, смешанных с усмешками. Эймонд отпрянул сразу же. Отпустил его руки, отшатнулся как от чумы, чуть не падая спиной назад, и в секунду оказался сидящим у противоположной стены. — Прости, не стоило этого делать, — сказал Эйгон, опуская глаза. Опять собственные действия показались неуместными и даже неприемлемыми. Он поднялся, потирая ноющие от боли запястья, которые еще минуту назад хваткой дикого зверя держал Эймонд, и тот встал вместе с ним. Эйгон бросил взгляд на брата и так же быстро отвел его. Он мог поклясться, что Эймонда затрясло. Повернувшись, чтобы уйти, Эйгон взглянул на камин, который успел потухнуть, и его тут же объял холод, такой же, что, верно, заставлял столь ощутимо дрожать брата, стоявшего у каменной стены. Холод сменился жаром, когда Эймонд развернул его к себе и накрыл его губы своими. Руки легко легли на шею, обнимая, приближая к себе и помогая углубить поцелуй. Впервые Эймонд не душил его, не пытался причинить боль, не имел намерения убить, и это было так ново, и так не походило на все его предыдущие сны. — Это ведь сон, да? — раздумывал он, пока холодные руки стаскивали с него рубашку, и по изменившемуся лицу брата понял, что подумал, кажется, вслух. Тот всматривался в его лицо всего ничего, а потом уперся рукам в уже обнаженную его грудь и толкнул в сторону постели. Конечно, сон, что же еще! Утопающий в перинах Эйгон, ласкаемый руками и губами Эймонда, бросающий все силы на то, чтобы не умереть от переизбытка ощущений, убеждал себя, что это не может быть ничем иным, кроме как игрой его воображения. Не мог его брат так целовать его, так шептать его имя, так блуждать ладонями по его телу, не оставляя без внимания ни сантиметра кожи. Верно, Эймонд вырубил его ударом своего кулака где-то в момент поцелуя, и он теперь лежит в своих покоях с холодными примочками из трав на скуле да на лбу и бредит. И пусть ощущения были в разы сильнее, чем когда-либо до этого, он убедил себя в том, что все случившееся — лишь игры воспаленного разума и крепкого староместского вина. На завтрак следующим утром Эйгон опоздал. Эймонд, не удостоивший его появления ни взглядом, ни кивком головы, уже был там вместе со всеми — сидел истуканом, смотря ровно перед собой и не притрагиваясь к еде. Эйгон, какой-то частью своего существа думавший, что все случившееся между ними ночью, могло оказаться правдой, сник, только завидев брата — холодного, отстраненного, не нуждающегося ни в ком никогда. Спасибо Хелейне и ее страсти к кукурузным оладьям — долго Эйгон не грустил. Сестра, раздосадованная отсутствием слуг, ушедших за переменой блюд, попросила Эймонда, сидевшего ближе всего к оладьям, передать ей их. Тот дернул уголком губ, что больше напомнило спазм, чем улыбку, зыркнул на Эйгона, а затем вздохнул, смиряясь, обеими руками взялся за тяжелое блюдо с оладьями и поднес ближе к сестре, терпеливо ожидая, пока та возьмет себе, сколько нужно. Эйгон навсегда запомнил то чувство, которое испытал тогда и которое не мог описать лучше и точнее, чем самую обыкновенную гордость от того, что смог помочь себе, распустив наконец запутанный клубок из сплетенных воедино реальности и морока. На правой руке Эймонда, перехватывая место между указательным и большим пальцами, красовалась широкая белая перевязь. След от того укуса — свидетельство их первой бурной настоящей ночи — и сейчас, спустя без малого год, виден на руке Эймонда. Побелевший, почти сравнявшийся по тону с кожей, он не заметен, если не знаешь, куда смотреть. Этот след — точно сновидения, все еще вторгающиеся в голову Эйгона, но более не приносящие ни мучений, ни сомнений в их смысле — ведь теперь он знает, куда смотреть. Знает точно, что все они значат. Дети больше не умирают в его снах, девы не плачут, матери не заламывают рук, а корона не гнет его голову к земле — все это давно стало явью. Видения теперь полны лишь Эймондом и его единственным намерением в отношении собственного старшего брата и короля. Эйгон боится задать себе вопрос, почему из снов исчезло все остальное, боится, потому что, кажется, знает ответ. А еще Эйгон знает, что делать. У Эйгона под подушкой кинжал. Он лежит там уже пятую ночь. И прямо сейчас Эйгон сжимает инкрустированную рубинами рукоять трясущимися пальцами, пытаясь найти успокоение в пересчете камней на эфесе. Он неизменно сбивается на седьмом. Эймонд давно спит, лежит на спине, обнаженный, открытый, с закинутой за голову левой рукой. Так просто выпростать из-под подушки руку, занести над шеей, с самой нежной кожей, которую когда-либо доводилось целовать, и опустить. Раз, два, три. Тогда выживет Хелейна. Тогда будет жить Джейхейра. Тогда не сойдет с ума мать, переживя всех своих детей. Тогда Вхагар найдут нового всадника — верного! И Эйгон думает обо всем, думает в тысячный раз, но перейти от мыслей к действиям никак не может. Он тихо, чтобы не потревожить сон брата, поворачивает голову в его сторону, и смотрит на тонкую вену на шее, бьющуюся медленно и едва заметно — сон у Эймонда глубокий и спокойный. Эйгону завидно. Следующая мысль заставляет его прикрыть рот свободной рукой, чтобы не засмеяться в голос. Они с братом завидуют друг другу. Ба! Вот это ирония. Разница только в одном: Эйгон хочет всего лишь спокойно выспаться, а Эймонд? Чего хочет он? Мысль запинается об это тонкое место в его ночных размышлениях — он никогда не знал, что нужно его брату. Впрочем, винить в этом некого — себя разве что. — Брат мой, — почти не слышно, едва шевеля губами, шепчет Эйгон, и Эймонд отвечает размеренным тихим дыханием. — Хочешь мою корону? А жену? Я могу отдать тебе то и другое, мне это не нужно. Эймонд безмолвствует, и Эйгон отворачивает голову, с силой зажмуриваясь, чтобы сдержать предательские злые слезы, норовящие вот-вот пролиться из глаз. Рука сжимается на рукояти кинжала, готовая покинуть свою обитель, а потом Эйгон перестает дышать. Невесомо, нежно, почти не касаясь, по его груди проходятся чужие пальцы. Пальцы замирают на мгновение в районе подреберья, а затем прохладная ладонь ложится на грудь полностью, сопровождаемая глубоким длинным вздохом. Не поворачиваясь, практически обратившись в камень, Эйгон левым боком чувствует движения Эймонда. Во сне брат устремляется за собственной рукой и всем телом подается в его сторону. К руке вскоре добавляется нога, сгибающаяся в колене и по-хозяйски ложащаяся поверх ног Эйгона. Руки и ступни у Эймонда ледяные, но сам он горячий, как адское пламя. Этот огонь хочется поддерживать вопреки голосу разума, пусть жрет его, пусть обращает в пепел. Левая рука Эйгона теперь прижата к телу грудью брата, и он выпускает кинжал из другой, чтобы зачем-то потянуться за краешком покрывала и укрыть им то место, где соединяются их тела. Идиот. Какой же он идиот. Эймонд, назвавший его так в пылу ссоры впервые лет семь назад, со всем своим тогда еще детским пылом, был прав. Уже в ту пору видел самую его суть. Эйгон не смеет смотреть на спящего брата, чтобы окончательно не тронуться умом, не смеет думать о том, что повлечет за собой его слабость и трусость, только поворачивает голову, продолжая держать глаза закрытыми, и подбородком утыкается в чужой лоб в холодном поту. У Эйгона под подушкой кинжал. Но когда голова брата, продолжающего спать, ложится на его плечо грузом, на толику облегчающим тот, что покоится на сердце, Эйгон забывает о нем. Он открывает глаза и смотрит, как одна за другой, догорая, гаснут свечи, возвещая об уходе ночи. Новый день будет долгим, трудным, последним для кого-то из них. Но отчего-то сейчас это не беспокоит. Брат снова вздыхает, устраиваясь удобнее на его плече, и Эйгон не может сдержать порыва — касается его волос губами, замирая, чтобы не разбудить, а потом долго смотрит поверх головы Эймонда. Там, за окном, тонкая розовая полоска, медленно ширясь, прорезает темно-синюю холодную пустоту.