Великолепный Век

Сад императорского дворца по размерам не уступал целой рыночной площади, разве что был куда более тихим, да и выглядел намного, намного опрятней и красивей. Ещё бы, по нему ведь мог гулять император со свитой или своей семьей, поэтому всё должно было быть идеальным. Несмотря на подступившую осень, трава была всё ещё зелёной, а листья на деревьях пока не показали глазу голые ветви, всё так же услаждая взор пышными кронами и даря возможность насладиться приятным слуху шелестом листьев на ветру. О смене времен года свидетельствовала лишь лёгкая прохлада, вынуждающая достать одежду потеплее и накинуть на плечи плащ из плотной ткани, чтобы не продували ветра. И даже зимой снег выпадал до обидного редко, становясь для жителей этой южной страны настоящим чудом и подарком небес. И вот в такие дни уже можно было закутаться в подбитую мехом накидку, выдыхая облачки пара, и с искрящимися глазами смотреть за кружащимися в воздухе редкими снежинками, что тонким белым покровом застелют землю, растаяв уже к утру следующего дня. И всё же до первых холодов было ещё далеко, так что Се Лянь пока мог себе позволить насладиться комфортной прогулкой по территории дворца, а точнее — по внутреннему дворику, выложенному каменными дорожками меж зелёных лужаек, украшенному аккуратно обрезанными кустами, что, словно живой природный лабиринт, скрывали внутри небольшое пространство с маленьким фонтаном, вокруг которого, покинув ветви деревьев, часто вились птицы. Цветы на многих клумбах уже отцвели, отчего вокруг них уже не кружили бабочки и пчелы, теперь сливаясь с кустарниками и деревьями в однородную зелёную массу, не менее приятную глазу. Гравий под сапогами приятно хрустел, и теплая накидка в пол едва ли касалась выложенной камнями дорожки, пока Се Лянь прогуливался, вдыхая свежий воздух полной грудью. Раньше, пока он был простым наложником, он мог смотреть на улицу только через окна в коридорах, — покидать дворец им было строго запрещено, даже для простых прогулок. Но сейчас, обладая чуть более высоким статусом, он мог себе позволить покинуть стены дворца и, в сопровождении своего личного слуги, которому, в свою очередь, подобная привилегия досталась тоже благодаря положению Се Ляня, гулять на улице и наслаждаться чистым воздухом, не смешанным с запахом благовоний, чувствовать лёгкий осенний ветер на лице и в каждой прядке волос, что мягко развевались, подхваченные его порывами. Вместе с этим приходило и ощущение важности. Уверенности и совсем небольшой, но власти, потому что ему стало доступно то, о чём другие только грезят. Это приятно грело душу и подстегивало вести себя соответственно: выпрямить спину, демонстрируя идеально ровную осанку, которую, к слову, пришлось натренировать, чуть приподнять подбородок, но не слишком сильно, просто чтобы выглядеть чуть более солидно и уверенно, чинно сложить руки на уровне талии и прогуливаться степенно, никуда не спеша, позволяя лёгкой, но сдержанной улыбке украсить молодое лицо. Этим маленьким хитростям, — как без слов притягивать к себе взгляд, заставляя обратить внимание, — их учили специально, чтобы наложники знали, как правильно себя вести и как лучше себя подать, чтобы выделиться среди остальных. Се Лянь ни за что не признается, что парочке таких «трюков» его обучила сама императрица, с улыбкой заявляя, что так он ещё больше похож на знатную особу. Особенно теперь, когда он стал носить более дорогие и качественные одежды, золотые и серебряные украшения, подаренные ему, как наложнику-фавориту, самим императором. Девушкам тоже преподносили такие подарки, и, что было особенно интересным, у всех четверых различались фасоны и цвета платьев и одежд, словно для каждого император лично подбирал то, что, по его мнению, более всего бы подошло каждой из омег. Для сегодняшней прогулки Се Лянь выбрал один из самых своих любимых нарядов: он казался ему самым изысканным и дорогим на вид и, возможно, глупо надевать его на прогулку в сад, где омегу вряд ли кто увидит, — логичней было бы прийти в этом к императору, что он уже однажды делал, — но уж очень оно ему нравилось. На нём было платье габали в пол из белого шелка с золотистыми галунами по подолу и рукавам, что едва не касались каменной дорожки, такими же застежками, идущими ровным рядом по груди и почти до самого пояса, что утягивал талию, делая её ещё тоньше и стройнее, а на самом поясе чуть сбоку висела небольшая нитяная кисть с вплетеным в неё маленьким талисманом на удачу. От осеннего ветра спасала плотная ткань платья, что струилась до самой земли, расходясь от пояса и ниже, открывая вид на ноги в светлых штанах и коротких сапожках, и высокий воротник, закрывающий шею и горло от непогоды, а на плечах лежала плотная накидка, в качестве и искусной отделке не уступая самому наряду. Если не знать, что Се Лянь лишь простой наложник, пусть и фаворит, его можно было принять за отпрыска знатного рода или, если говорить шепотом и так, чтобы не услышал кто посторонний с длинным языком и злыми умыслами, даже за члена императорской семьи. И если поначалу Се Ляню было немного некомфортно надевать что-то подобное, то после одобрения императрицы и восхищенного взгляда Хуа Чэна, что после весь вечер не мог оторвать от него глаз, он привык и даже пристрастился к такого рода одеждам. Ему…нравилось это чувство значимости, чувство важности, что он может позволить себе то, что не могут другие. Получать такое даром после того, как всю жизнь жил в нищете — то же самое, что получить подарок с небес, и приходится учиться держать себя в узде и грамотно, со знанием дела, распоряжаться подаренными сокровищами и привилегиями, если он не хочет всё это так просто потерять. Се Лянь учится соответствовать этим дорогим одеждам, этим золотым украшениям и тем ожиданиям, которые накладывают на него Юйши Хуан и Хуа Чэн, даже если делают это ненамеренно и с разными мыслями и целями. Поэтому, после того, как Се Лянь научился правильно держать себя, ему нужно было научить Ши Цинсюаня быть чуть более сдержанным, чтобы слуга не позорил своего господина. Нет, Се Лянь ни в коем случае не кичился статусом и не вёл себя с юношей высокомерно, нет. Они так же болтали вечерами у него в комнате, словно старые друзья, шутили и смеялись, — Се Лянь даже почти не возмущался на двусмысленные шуточки, пусть иногда и краснел, — но на публике, в обществе, где на тебя всегда все смотрят и оценивают не только твое личное поведение, но и поступки тех, кто тебе подвластен, нужно вести себя соответствующе. Поэтому Се Лянь старался научить его манерам с силу своих возможностей, потому что энергия в молодом омеге била через край, и её необходимо было укротить и направить в мирное, спокойное русло. Сейчас, идя чуть впереди, Се Лянь слышал его бодрые шаги и мог с лёгкостью представить, как тот озирается по сторонам с счастливой улыбкой на лице, довольствуясь тем, что ему выпала возможность, благодаря своему господину, прогуляться снаружи. Хотелось, конечно, облазить каждый уголок сада и может даже запустить ладонь под прохладные струи фонтана, шутливо брызгая водой в Се Ляня, пока никто не видит, но он сдерживался, чтобы не совсем уж не показывать свою невоспитанность. Они как раз завернули в очередной сквер, — благо, тут сложно было заблудиться, ведь дворец был виден с любой точки, — как вдруг размеренную тишину сада, прерывая шепот листьев на лёгком ветру, нарушил звук ударяемого друг о друга металла, и чем ближе они подходили, тем отчетливей он становился. Юноши удивленно переглянулись и, ведомые любопытством, чуть ускорили шаг, заворачивая за угол живой изгороди, как Се Лянь тут же остановился, быстро отталкивая Ши Цинсюаня назад и прячась вместе с ним за высоким ограждением и осторожно из-за него выглядывая. Там, на небольшой поляне с примятой от быстрых движений травой, сражались двое мужчин, выбрав для тренировочного боя простые удобные одежды и размахивая оружием легко и умело, ничего и никого вокруг не замечая. В особенности двух омег, что притаились за углом и теперь с живым интересом наблюдали за поединком. Се Лянь был заворожен представшей перед ним картиной, мужчиной, которого он всегда видел лишь в богатых одеяниях, с украшениями на шее и запястьях, да с распущенными волосами. Теперь же Хуа Чэн был одет в простую белую рубаху и чёрные штаны, предплечья утягивали кожаные наручи, а слегка растрепанные от движений волосы были заплетены в широкую косу. Даже с такого расстояния было видно, как блестят на чужом лбу капельки пота, скатываясь по вискам и шее и даже попадая на ворот рубахи. Длинная изогнутая сабля, что блестела, будто посеребреная, быстро рассекала воздух, нанося удар за ударом, прерываясь лишь на мгновение, чтобы защитить своего хозяина и заблокировать чужой меч. К слову, на противника Се Лянь даже внимания не обратил. Да и смысл ему смотреть на другого альфу, когда человек, что каким-то неведомым образом стал занимать все его мысли, выглядел так дико, так яростно бросался в бой, словно от этого зависела его жизнь. Это было восхитительное зрелище, и он так засмотрелся, что не сразу заметил, как его осторожно, но настойчиво дергают за руку. — Господин, господин, нам нельзя тут находиться, — шептал Ши Цинсюань почти что ему на ухо, чуть ли не умоляя. — Пойдемте, пожалуйста! Будет плохо, если нас тут заметят. Умом Се Лянь прекрасно понимал тревогу парня, но сердце отчаянно игнорировало его разумные доводы, оставляя только озорное желание посмотреть чуть подольше. Он с самой первой встречи считал Хуа Чэна красивым, но сейчас, без дорогих нарядов и украшений, но с саблей в руке, он казался ему ещё привлекательней и…ладно, ещё сексуальней. Н-да, и это он-то учил Ши Цинсюаня сдержанности? Именно в этот момент, пока омега продолжал пытаться увести своего нерадивого господина от греха подальше, — во всех смыслах этого слова, — двое мужчин прекратили сражаться, опустив оружие и позволяя друг другу отдышаться. Се Лянь жадно смотрел, как Хуа Чэн разминает шею и спину, слегка прогибаясь в пояснице, как зачесывает назад мешающиеся волосы, пропуская чернильные пряди сквозь пальцы, и ловит себя на постыдном желании провести языком по чужой бледной шее, покрытой испариной, слизывая капельку пота и вызывая в теле альфы блаженную дрожь. От столь стремительно сворачивающих не туда мыслей Се Лянь густо покраснел, едва не заскулив от смущения. Между ними ведь ещё не было ничего серьёзней поцелуев и объятий, откуда такие желания?! Однако привел его в чувство не этот стыд и даже не настойчивые просьбы Ши Цинсюаня, а едва заметное движение головой в их сторону, словно Хуа Чэн почувствовал его присутствие и вот-вот обернётся. И Се Лянь, не дожидаясь подтверждения своих догадок, тут же юркнул обратно, сталкиваясь с Ши Цинсюанем и уже сам беря его за руку, совершенно невоспитанно сбегая с места преступления по траве, чтобы их быстрых шагов не было слышно на гравии. — Ваше Величество? Что-то случилось? — спросил чуть погодя высокий мужчина, что до этого составлял компанию императору в тренировочном бою. В один момент он заметил, как альфа резко повернулся и смотрел куда-то в сторону, словно видел кого-то за углом живой изгороди. Губы Хуа Чэна тронула весёлая ухмылка, а в глазах зажглись озорные огоньки, глядя туда, где ещё минуту назад стояли омеги. — Да так, — он пожал плечами в деланном безразличии, встречаясь взглядом с генералом, что понимающе усмехнулся в ответ. — Что-то персиков захотелось.

***

После небольшого утреннего фиаско Се Лянь был слегка раздосадован, когда к вечеру его вновь пригласили в покои императора. В тот момент они с Ши Цинсюанем сбежали из сада так быстро и тихо, как только могли, изредка оглядываясь назад, — как будто император побежит за ними, ага, — и смогли перевести дыхание, только когда достигли стен дворца, зайдя под крышу открытой галереи. Они чувствовали себя до ужаса глупо, как дети, что сбегают с места преступления после совершенной шалости, и над собственным поведением оставалось только смеяться, пряча покрасневшие от стыда щеки в чаше ладоней. Они быстро вернулись в покои Се Ляня, словно ничего и не было, и остаток дня прошёл довольно спокойно, пока к наложнику не зашли и не сказали явиться ночью к императору. Не то чтобы они совершили нечто столь предосудительное, но какое-то внутреннее чутьё подсказывало Се Ляню, что их заметили, и Хуа Чэн не упустит возможности лишний раз подразнить его. Поэтому, стоило приказу прозвучать, как его щёки опалил нежный румянец, и они с Ши Цинсюанем многозначительно переглянулись, пряча полные задора улыбки. На сегодняшний вечер он решил надеть что-нибудь лёгкое и элегантное: почти вся его одежда была в светлых тонах, так что различия были не такими уж и большими, но Се Ляню всё равно нравилось носить каждый из нарядов: в его детстве и юности он и мечтать не мог о таких баснословно дорогих тканях и украшениях, которые теперь выбирал на свой вкус для каждого вечера. Конечно, его «богатства», так скажем, были ограничены подарками императора и тем, что он купил сам на своё уже немного повышенное жалование, и тем не менее сейчас он имел больше, чем когда-либо за свою жизнь. Со временем, проведенным здесь, Се Лянь научился жить в богатстве, — это тоже нужно было уметь, чтобы не сойти с ума от свалившегося на голову состояния, — и теперь, если бы его вдруг вернули на улицы или тому торговцу, ему было бы куда сложнее вновь приспособиться к жизни нищего и безвольного человека. Поэтому, пусть это и не было его первоначальной целью, он решил держаться за своё положение руками и ногами, страшась мысли о том, что это всё у него могут отнять по мановению руки. Гладкий шелк струился по плечам, оголяя шею и ключицы (Се Лянь знал, как Хуа Чэну нравится утыкаться туда носом и вдыхать его запах), тонкую талию подчеркивает узкий пояс с длинными концами за спиной (ладони Хуа Чэна кажутся такими большими, когда сжимают её), запястья обхватывают тончайшие золотые браслеты (от одного только воспоминания вспыхивают на коже фантомные прикосновения чужих мягких губ, что одаривали его руки поцелуями), а длинные волосы вольно струятся вдоль спины, не стесненные украшениями и заколками (Хуа Чэну нравится пропускать их меж пальцев, играючи закручивая прядки, когда он просыпается раньше Се Ляня). Раньше Се Лянь никогда не видел смысла наряжаться ради кого-то, — не то чтобы у него была возможность, но всё же, — но сейчас, когда он знает, каким взглядом смотрит на него Хуа Чэн, как загораются его глаза, когда он надевает что-то новое или тратит чуть больше времени на макияж…это кажется приятным. Невольно просыпается желание быть ещё красивее, сделать что-то такое, отчего альфа будет смотреть на него с ещё большим восторгом, что заставит его быть менее сдержанным, а поцелуи — более глубокими и долгими. Се Лянь хочет, чтобы смотрели только на него, даже если старается не слишком демонстрировать это желание среди остальных наложниц. Ему не нужны проблемы. Поэтому все эти наряды, эти украшения и улыбки — они только для Хуа Чэна и больше ни для кого. Хочется быть красивей, быть лучшей версией себя рядом с человеком, что проявляет к нему такое уважение и учтивость, ставя комфорт омеги выше собственных потребностей, даже если при всём своём статусе и положении может позволить себе обратное. И стоит солнцу скрыться за горизонтом, уступая место белой луне, как Се Лянь направляется в покои императора, находя его склонившимся за своим рабочим столом, пока по пергаменту танцует в ритме иероглифов тонкая кисть. Он позволил лёгкой улыбке украсить его губы, когда Хуа Чэн поманил его к себе, и аккуратно присел на край стола, сверху вниз глядя на исписанные листы. — У вас получается намного лучше, Ваше Величество, — мягко прокомментировал Се Лянь, вызывая на лице императора улыбку. — Всё твоя заслуга, гэгэ. Это и впрямь было так. После того вечера, когда Се Лянь шутки ради разрисовал его лицо, а потом они поцеловались, омега заметил одну небольшую деталь: писал и рисовал Хуа Чэн разными руками. И, стоило ему на это указать и попросить мужчину положить кисть в левую руку, как письмо Хуа Чэна тут же улучшилось. Конечно, требовалась практика, но уже сейчас Се Лянь видит результат: дикие нечитаемые иероглифы превратились в аккуратное чистое письмо, соответствуя статусу писаря. — Мои учителя и впрямь были бездарны, гэгэ, если за столько лет не заметили, что я левша, — с саркастичной ухмылкой заметил тогда Хуа Чэн, с восхищением глядя на застывшего от неожиданных похвал омегу. — Не зря всё-таки я сбегал с их уроков. Се Лянь чуть улыбается, вспоминая этот разговор, и мягко, почти невесомо и ни на что не намекая, проводит кончиками пальцев по густым волосам, что веером рассыпались по плечам и спине императора. — Се Лянь, солнце, прости, но я ещё немного занят, — в его голосе сквозила вина, когда он поднял взгляд на омегу. — Я позвал тебя сюда, но к твоему приходу не успел закончить с делами. Юноша понимающе кивает, замечая, как Хуа Чэн на секунду зажмуривает глаза, словно борется со сном. — Вы, кажется, сильно устали. — Мм, потратил всё утро на тренировочные бои, так что теперь приходится разгребать дела. — О? И как успехи? — невинно интересуется Се Лянь, словно и не был свидетелем этого поединка. На губы Хуа Чэна ложится игривая ухмылка, когда он, несмотря на собственные слова о занятости, поворачивается к Се Ляню корпусом, с истинным удовольствием глядя за стремительно краснеющими щеками. — Ты мне скажи, — и да, это явно стоит того, чтобы увидеть, как Се Лянь в смущении опускает взгляд, понимая, что его поймали с поличным. — Мы просто шли мимо… Мы не хотели подглядывать! Голос Се Ляня звучит так мило, что Хуа Чэн больше не может сдерживать рвущийся наружу смех, сгребая парня в охапку и сажая его на свои колени, с довольной улыбкой наблюдая, как он смотрит на него из-под длинных ресниц в смущенном недовольстве. — Гэгэ проказничает? — дразнит его альфа, заставляя щёки покрыться большим румянцем. — Ваше Величество… Хуа Чэн фыркает, позволяя себе ненадолго забыть о делах и просто насладиться прекрасным личиком Се Ляня, его робкой улыбкой и в целом его присутствием, что невольно сделало эту большую для одного человека комнату более живой и уютной. Он примирительно целует омегу в лоб, наблюдая, как чужой взгляд становится чуть более уверенным, отпуская прежнее смущение и стыд. Се Лянь такой…его хочется зацеловать. Хочется без остановки целовать эти мягкие губы, ощущая на языке сладость персика, хочется сделать что-то, что вызовет у омеги улыбку и лёгкий, словно перезвон колокольчиков, смех, хочется, чтобы этот взгляд всегда был направлен на него одного, чтобы только он мог видеть Се Ляня таким. Хуа Чэн с ума сходит от этих чувств, не готовый к тому, насколько они оказались всепоглощающими и сильными. — Ваше Величество, — вдруг подаёт голос Се Лянь, глядя на мужчину с живым интересом. — А вы…вы научите меня владеть мечом? По правде говоря это не то, о чём он когда-нибудь раньше мечтал, но сегодня, глядя как Хуа Чэн превосходен в этом, не мог не почувствовать желания уметь так же. — Тебе это ни к чему, гэгэ, — отмахивается Хуа Чэн после лёгкого шока. Он не ожидал, что омега предложит что-то подобное, даже если мысль о Се Ляне с мечом в руках вызывает неожиданный трепет. — Потому что я омега, да? — грустно бурчит мужчина, опуская голову и поджимая губы. Он не раз слышал, что это занятия не для таких, как он, но всё равно было обидно. Чем он хуже? Разве он, наоборот, будучи омегой, не должен уметь ещё лучше защищать себя? Хуа Чэн тепло улыбается, сдерживая желание приласкать обиженного юношу. — Вовсе нет, просто тебе это не нужно. Я сам тебя от всего защищу, если потребуется, хотя я искренне надеюсь, что до этого не дойдет, — его слова, кажется, возымели некоторый эффект, потому что Се Лянь поднял голову, глядя на него с замешательством. — Вы? — Конечно, а кто же ещё? Какой из меня альфа, если я не могу постоять за омегу, который мне симпатичен, и обеспечить его комфорт и безопасность? Хуа Чэн говорит это так легко, словно это ничего не стоит, а у Се Ляня словно бабочки в животе и грудь спирает от эмоций. Это так…так приятно, так восхитительно приятно, что кто-то готов взять все заботы на себя, буквально прося его ни о чём не беспокоиться. После таких слов хочется дать что-то взамен, чтобы Хуа Чэн тоже почувствовал, что им дорожат, но в голову ничего не приходило. — Кхм, убедительно, — робко проговаривает Се Лянь, слыша в ответ чужой счастливый смех. Хуа Чэн его обожает. Серьёзно, он никогда не даст этого милого омегу в обиду, что бы ни случилось. А ещё он хочет его зацеловать, снова. Это желание вообще хоть когда-то может пройти? Хуа Чэн надеется, что нет. Но даже так он заставляет себя, приложив просто неимоверные усилия, оторваться от столь манящего вида и вернуться к работе, потому что знает по опыту, что между Се Лянем и государственными делами выбор очевиден, так что, если он хочет закончить всё сегодня, то должен ненадолго отвлечься от омеги, которого сам же и пригласил. — Подожди немного, гэгэ, я скоро закончу и присоединюсь к тебе, — с нотками мольбы и усталости произносит Хуа Чэн, ненавязчиво подталкивая мужчину встать с его колен, даже если предпочел бы, чтобы Се Лянь постоянно использовал его вместо привычного стула. Омега понимающе улыбается, отходя немного в сторону и садясь за низкий столик, беря в руки первую попавшуюся сладость и закидывая её в рот. Он не может ничего поделать с тем, что просто смотрит на Хуа Чэна, пока тот работает, подмечая сведённые к переносице тонкие брови и сжатые в линию губы, когда мужчина сверяет два документа, что-то обдумывая, длинные пальцы, что зарываются в густые волосы, почесывая затылок, и в какой-то момент опускаются на виски, тщательно их массируя и прикрывая глаза. Се Лянь смотрит на него и понимает, что так дело не пойдет. Он встаёт с насиженного места, подходя к императору и вставая за его спиной, кладя руки на напряженные плечи. — Вам стоит отдохнуть, Ваше Величество, — тихо произносит омега, стараясь при этом не слишком нагло отрывать мужчину от работы. — Вы ведь устали. — Если я всё брошу сейчас, мне придётся заниматься этим утром, — вздыхает Хуа Чэн, невольно прикрывая глаза и откидывая голову назад, когда Се Лянь начинает массировать его плечи и шею. — Боже, так хорошо. Омега легко улыбается, не прекращая массажа. — Не лучше ли взяться за работу со свежей головой, чем сейчас мучить себя? Тогда и дела пойдут легче и быстрее, — предложение заманчивое и отказаться от него сложно, особенно когда к тебе прикасаются с такой заботой. — Я не могу… — Можете, Ваше Величество, — Се Лянь позволяет себе перебить императора, прекрасно зная, что ему ничего за это не будет. — Кто, если не вы, составляете себе расписание, м? Ну же, господин, позвольте себе отдохнуть. Ну и вот разве может Хуа Чэн сопротивляться? Да ни в жизнь. Он слабый человек, и устоять перед такими сладкими речами омеги не в силах. Поэтому он позволяет Се Ляню увести его в сторону кровати, попутно туша свечи, и уложить себя на чужую грудь, довольно прикрывая глаза. Он чувствует спокойный ритм сердцебиения, глубокое мягкое дыхание, и сдаётся, приобнимая Се Ляня за талию. На его волосы тут же ложатся чужие руки, что начинают мягко поглаживать его по голове, словно он маленький ребёнок, которого пытается уложить спать его мама. Так приятно. Так тихо и умиротворенно, что хочется остаться в этом мгновении навечно. С Се Лянем, что гладит его по голове, помогая заснуть, что согревает его своими объятиями, позволяя расслабиться и довериться, даря чувство спокойствия и защищенности. На мгновение проскальзывает мысль, что если у них будут дети, омега наверняка точно так же будет лежать с ними, на большой кровати, убаюкивая их малыша и целуя его в лоб. Хуа Чэн цепляется за этот образ, позволяя ему согревать его сердце, пока он медленно проваливается в сон, чувствуя лишь нежный запах персика и ни с чем не сравнимый покой. — Спите, Ваше Величество, — тихо шепчет Се Лянь, пряча улыбку в чужих волосах.

***

В последние дни в гареме было оживленно. Занятия проходили всё реже, потом вовсе прекратившись, что дало наложницам время отдохнуть и полные свободы дни, — в это время им даже разрешалось вставать позже, чем обычно, что особенно радовало юношей и девушек, — они проводили дни за праздными разговорами, рукоделием или же настольными играми, учась выигрывать друг у друга и с особой внимательностью наблюдая за теми, кто в той или иной игре был особенно хорош. В преддверии Нового года жизнь во дворце словно стала легче и проще. Конечно, все знали, что рано или поздно это время пройдет и все вернутся к своим обязанностям, но сейчас никто об этом старался не думать, наслаждаясь предпразничным настроением. С этим временем у наложниц было связано ещё одно приятное воспоминание: на каждый праздник им делали небольшие подарки, будь то украшения, чуть более дорогие, чем обычно, ткани и наряды, какие-нибудь приятные глазу безделушки или просто украшенный узорной вышивкой мешочек с деньгами. Чем лучше были дела в империи и чем больше благоволил сам император девушкам и юношам, живущим в его гареме, тем более щедрыми были подарки и праздничные угощения. И если нынешний правитель был мало заинтересован в принадлежащих ему омегах, эту роль брала на себя его супруга: она была искренне рада устроить наложницам праздник с музыкой и танцами, чтобы и они могли насладиться атмосферой праздника. Но даже больше подарков все ждали новогодних салютов: обычным слугам повезло больше, ведь они могли смотреть на это с улицы, но омеги в гареме довольствовались тем, что наблюдали за чудесными разноцветными вспышками из окон дворца, с удивлением вскрикивая каждый раз, когда темное ночное небо освещали новые всполохи фейерверков. И, конечно, все надеялись, что выпадет снег. Это было чрезвычайно редкое явление, а потому очень ожидаемое и желанное. Удивительно, как эти маленькие крупицы снега, кружа в воздухе и опускаясь на землю мягким белым покровом, могли создать невероятную атмосферу праздника и вызвать улыбки на стольких лицах — от прислуги во дворце до городских жителей. Это была первая зима, которую Се Лянь проводил во дворце и в гареме императора в частности, поэтому он был взволнован не меньше остальных. Вся эта оживленность и некая сплоченность вызывала у него улыбку и желание стать частью этого, что привело к тому, что последние дни перед праздником он по большей части проводил среди других наложников внизу, постоянно о чём-то с ними болтая. Время от времени к ним спускались и другие фаворитки вместе с Юйши Хуан, которую встречали с радостью и гостеприимством: ей тут же подносили угощения и чашу с чаем или вином, но не только в качестве уважения к её статусу, а просто чтобы женщина посидела с ними подольше — она нечасто вот так выходила и сидела с другими девушками и юношами, так что её всегда встречали с улыбкой и почтением. Благодаря своему положению, Се Лянь, вместе с тремя другими девушками, сидел ближе всех к императрице, поскольку был сам, можно сказать, в шаге от того, чтобы стать императором, пускай и старался не забивать себе этим голову. Его устраивало то, что есть сейчас, а на большее он не особенно надеялся, пусть в последнее время Хуа Чэн и проявлял к нему куда больше внимания, чем к остальным. Он узнал, что так было и до него: когда Хуа Чэну нравилась новая наложница, он какое-то время проводил вечера только с ней, пока, так скажем, не вспоминал о других, что были до неё, и тогда уже появлялась некая очередность. Вот и сейчас до Се Ляня доходили слухи, — не без помощи Ши Цинсюаня, который был его глазами и ушами в гареме, — что для Хуа Чэна он просто нечто новое и необычное, которое вскоре наскучит, как и три другие девушки. Се Лянь был отчасти с ними согласен, даже если подобные разговоры ему были неприятны. Конечно, никто не осмеливался сказать такое ему лично, оно и понятно, но болтовни за спиной было достаточно, чтобы породить семя сомнения в голове омеги, что уже потихоньку начал думать, что рано или поздно благоволение Хуа Чэна закончится, и он больше не будет получать того внимания и нежности, что сейчас. Почему-то казалось, что это произойдет в тот момент, когда император, наконец, решит с ним переспать. Ведь после такой ночи Се Лянь уже ничем не будет отличаться от других фавориток и, возможно, даже наскучит Хуа Чэну. Не хотелось об этом думать. Хотелось просто закрыть глаза и притвориться, что не замечаешь тихого шепота наложниц и их быстрых взглядов, хотелось думать, что внимание Хуа Чэна к нему не иссякнет, что его не выкинут, как наскучившую игрушку. Но, несмотря на это, сейчас все как будто разом забыли о своих мыслях и чувствах по этому поводу, объединившись под атмосферой грядущего праздника. Никто не хотел портить никому настроение и затевать ссоры, — особенно в присутствии Юйши Хуан, это было недопустимо. Так что Се Лянь тоже позволил себе расслабиться, искренне улыбался и с удовольствием проводил время в компании других наложниц и императрицы, что особенно ему благоволила, пускай на публике этого никак не показывала. Она, наверное, была единственной, кто был рад увлечению Хуа Чэна этим омегой. Иногда она даже подсказывала ему, как лучше одеться, давала небольшие личные уроки этикета и манер, чтобы Се Лянь умел вести себя соответствующе и больше понравился императору. Именно она подсказала ему, что с Хуа Чэном нужно быть более уверенным в себе и открытым, но не переходить границ дозволенного, что он любит хорошую беседу и может быть излишне ласков и дружелюбен. Несмотря на то, что супруги не были близки в интимном плане, они часто проводили время вместе за долгими разговорами или прогулками: после того, как лекарь сообщил, что свежий воздух здоровью императрицы пойдет на пользу, Хуа Чэн частенько приглашал её прогуляться по двору и саду, прекрасно зная, как женщина любит природу и всё, что с ней связано. Он даже приказал посадить её любимые цветы: бледно-желтые нарциссы и яркие фиолетовые васильки, что радовали глаз и каждый раз вызывали на лице императрицы улыбку, стоило ей увидеть разноцветные клумбы. Они могли гулять в тишине, не чувствуя дискомфорта от долгого молчания, а могли вести долгие беседы и даже дискуссии: бывали моменты, когда Хуа Чэн, не зная, какое решение следует принять, обращался за советом к своей супруге, желая выслушать именно её мнение, поскольку она, не вовлеченная в политику, не будет принимать ничью сторону намеренно. Такие разговоры были для мужчины глотком свежего воздуха, — он всегда чувствовал, что, что бы ни произошло, он мог обратиться к Юйши Хуан за советом и даже утешением. Рядом с ней было…спокойно, как ни с кем другим. В этом плане он был рад, что их не связывают романтические отношения, поскольку видеть в ней друга или даже, в особенно тяжелые моменты, старшую сестру было намного приятней и комфортней. В первые дни совместной жизни Хуа Чэну было жаль её, ведь ей, фактически, не дали выбора, а просто выдали замуж за него. Его, конечно, тоже никто не спрашивал, но и дураку понятно, что альфа и омега в этой ситуации не равны. И всё же ей удалось его успокоить, заверив, что это был лучший вариант из всех возможных, так что она ни о чём не жалеет, хотя была приятно тронута волнением и заботой Хуа Чэна, который на тот момент был всего лишь восемнадцатилетним юнцом, ещё даже не взошедшим на престол, а вёл себя совсем как взрослый. Но не только Хуа Чэн заводил с ней беседы. Нередко сама императрица становилась инициатором разговоров, и Хуа Чэн старался вести себя вежливо и корректно, когда речь заходила о наложницах и его возможной будущей женитьбе. Хоть подобные темы ему не совсем нравились, он не позволял себе спорить с женщиной или повышать на неё голос, либо аккуратно сводя беседу на нет, либо приходя к какому-то компромиссу. В последний раз она говорила о Се Ляне, и Хуа Чэн впервые не знал, как на это реагировать. Потому что омега ему нравился и даже очень, но отчего-то он не хотел или даже боялся показывать свою привязанность супруге, пускай она это всячески одобряла. Это казалось неправильным по отношению к ней, хотя и абсолютно приемлемым, — достаточно вспомнить, что у его отца было четыре жены, — хотя, это скорее пошло во вред, чем во благо, потому что в конечном итоге, не считая сестёр, которых успешно выдали замуж, из братьев он остался единственным. Хуа Чэн не хотел такой судьбы своим детям, хотя и понимал, что наследники всё равно нужны, а значит нужна ещё одна жена. Или муж, потому что о тех трёх наложницах он в таком ключе даже не думал. Хотел ли Хуа Чэн, чтобы Се Лянь стал его супругом? Если быть честным перед самим собой и не увиливать, ссылаясь на угрызения совести, — да, хотел. Очень хотел. Он мог с лёгкостью представить, как у них родятся дети, как Се Лянь будет за ними смотреть, и как он сам будет выкраивать больше времени, чтобы провести его с семьёй, а не за осточертевшими бумажками. Он бы мог научить их сражаться на мечах, сначала на тренировочных, деревянных, а потом и настоящих, когда дети подрастут. Возможно, он даже сам придумает эскиз для их личных мечей и проследит за их изготовлением, чтобы позже подарить детям на их совершеннолетие. Даже если родится девочка, он всё равно обучит её владению мечом, — такой навык, особенно принцессе, очень полезен. Даже императрица, несмотря на слабое здоровье, умеет обращаться с оружием, а его дочь и подавно должна будет уметь защитить себя в случае чего. А ещё он будет всеми силами избегать для неё династического брака: Хуа Чэн не вынесет, если лично отдаст свою дочь за того, кто ей не мил, и обречёт её на жизнь с нелюбимым человеком, буквально продав её ради политической выгоды. Эти мечты были такими заманчивыми, что один раз допустишь их и больше не сможешь выбросить из головы. Хуа Чэн хотел семью, настоящую, любящую, какой у него не было, и Се Лянь как никто другой подходил на эту роль. Возможно, стоило уже послушать Юйши Хуан и сделать ему предложение. С этими мыслями Хуа Чэн провёл последнюю неделю перед праздниками, всё чаще оставаясь один по вечерам и предаваясь рассуждениям, отвлекая себя изготовлением украшений. Кольцо, которое он хотел подарить Се Ляню, было уже давно готово, и, пускай оно даже не было помолвочным, мужчина всё равно отчего-то боялся сделать этот шаг. Но в новогоднюю ночь, пока он ждал Юйши Хуан, — все праздники он проводил только с ней и ни с кем другим, — Хуа Чэн мастерил красивое дорогое ожерелье, которое в будущем хотел подарить императрице на день рождения. По его задумке оно должно было быть выполнено из золота, со вставками из одного большого берилла в середине и нескольких голубых топазов по бокам. Ожерелье было сложным, и требовалась долгая и кропотливая работа, чтобы его изготовить, но Хуа Чэну нравилось этим заниматься: это было сродни медитации, когда он мог полностью погрузиться в работу, которая ему по-настоящему нравилась. Может, не будь он сыном императора, а обычным ремесленником, он мог бы работать ювелиром — у него это хорошо получалось. Однако, когда двери распахнулись, пропуская кого-то внутрь, Хуа Чэн неосознанно сдвинул брови и поднял взгляд, встречая вместо императрицы Се Ляня, что почтительно поклонился и ждал разрешения подойти. Вмиг в душе стало неспокойно: нет-нет-нет, только не Се Лянь, пожалуйста, Хуа Чэну было так комфортно с ним, он так ему понравился, но заявляться в покои императора без его разрешения и приглашения, да ещё и вместо самой императрицы, — неслыханная дерзость, особенно для наложника. Неужели Хуа Чэн ошибся в нём? Это будет очень, очень печально. — Что ты здесь делаешь, Се Лянь? — вместо привычного приветствия начал он, уже мысленно готовый к неприятному ответу. Юноша, удивленно приподняв голову на недружелюбный тон, слегка сжал сложенные у талии руки и с лёгкой неуверенностью ответил: — Вы…вы же сами меня позвали, Ваше Величество. Я что-то сделал не так? Казалось, Се Лянь искренне не понимал, что происходит. Как, собственно, и сам Хуа Чэн. — Я не звал тебя сегодня. Все во дворце знают, а слуги в особенности, что праздники я провожу с госпожой Юйши. — Но, как же… — растерянно произнес Се Лянь, не зная, что делать в такой ситуации. Его взгляд быстро бегал по комнате, пока он пытался найти выход из своего невыгодного положения. — Но ведь ваша… Её Величество сама сказала мне прийти к вам сегодня. Госпожа сказала, что вы хотели меня видеть. О, это всё объясняет. Хуа Чэн не сдерживается от усмешки, в неверии качая головой. Да, это было похоже на его супругу, — специально отправить другого омегу вместо себя. Прямее намёка и быть не могло: она чуть ли не прямым текстом говорила, чтобы Хуа Чэн сделал юношу своим мужем. И разве он может на неё злиться, когда у самого смелости не хватает? Да и Се Ляня не за что винить: ему сказали прийти — он и пришёл, не мог же он знать, что императрица его обманет, даже если ложь, можно сказать, и во благо была. Так что Хуа Чэн отпускает ситуацию, позволяя улыбке украсить его лицо и зовёт омегу к себе. — Да, точно. Прости, гэгэ, я что-то напутал, — легко произносит мужчина, сглаживая конфликт и делая вид, что ничего не произошло. Се Лянь выдыхает, уже уверенней подходя к Хуа Чэну, пусть нотка тревоги так и не покинула его сердца: чувствовалось, что что-то явно было не так, но альфа уже, кажется, выбросил это из головы, так что и ему надо бы. Он встаёт рядом со столом, слегка облокачиваясь на него бедром, и с удивлением замечает недоделанное ожерелье и лежащие рядом драгоценные камни и инструменты. — Вы…вы сами это сделали, Ваше Величество? Хуа Чэн улыбается, поднимая на него взгляд. — Сам. Я хочу подарить это ожерелье госпоже Юйши, как думаешь, ей понравится? Вопрос, кажется, был абсолютно искренним, но Се Ляню думалось, что это какая-то шутка. Кому, чёрт возьми, может не понравится сделанное вручную столь дорогое украшение? Особенно, если мы говорим о таком добром и тактичном человеке, как императрица Юйши. Се Лянь даже представить себе не может, чтобы она брезгливо и со скукой отвергла такой подарок. Это буквально невозможно. — Ей обязательно понравится, Ваше Величество, — со всей искренностью произносит Се Лянь, с нежной улыбкой глядя на императора. — Подарок, сделанный этими золотыми руками, будет достоин императрицы. Хуа Чэн фыркает, тихо посмеиваясь. — Подлизываешься? — шутливо дразнит мужчина, но Се Лянь легко парирует его слова. — Ни в коем случае, ваше мастерство в этом деле не подвергается никаким сомнениям. Слова слетают с чужих уст так легко, что Хуа Чэн невольно задерживает дыхание, в который раз задаваясь вопросом: неужели так ощущается любовь, когда любой, даже самый простой комплимент от возлюбленного человека воспринимается как похвала тысячи людей? Когда одного теплого взгляда достаточно, чтобы замотивировать, чтобы пробудить желание сделать для этого человека буквально что угодно. Это восхитительное чувство, потерять которое кажется невыносимой трагедией. — Это у тебя руки золотые, гэгэ, — на выдохе произносит Хуа Чэн, опуская взгляд. — На них прекрасно смотрелись бы такие украшения. — Подарите, и буду носить, — с лёгким вызовом отвечает Се Лянь, сам от себя не ожидая подобной наглости. Снаружи он всё ещё улыбается, но внутри едва не кричит от собственного бесстыдства, но виду не подаёт. Боже, как же стыдно… Зато Хуа Чэн, кажется, в восторге. Он тут же вскинул голову, почти неверяще глядя на омегу, что никак не мог понять реакции мужчины, и вдруг осознал, что сейчас момент самый подходящий. Рука тянется к небольшой резной шкатулке в углу стола, и Хуа Чэн достаёт из неё красивое золотое кольцо, инкрустированное жемчугом, беря ладони Се Ляня в свои и надевая кольцо на безымянный палец, пока не делая официального предложения, желая увидеть реакцию омеги. И она не заставила себя долго ждать: брови приподнялись в искреннем удивлении, а глаза заблестели от восторга. Се Лянь сказал это почти что в шутку, он и понятия не имел, что Хуа Чэн подарит ему что-то! Что-то, что он сделал своими руками. — Ваше Величество… — Нравится? — с улыбкой произнес Хуа Чэн, глядя, как очаровательно покраснели чужие щёки. — Очень! Я…я не знаю, чем заслужил такой подарок, — неловко бормочет Се Лянь, опуская взгляд, не представляя, что этим жестом чуть ли не вынуждает Хуа Чэна начать доказывать, что он заслуживает это и даже больше. — Спасибо вам, Ваше Величество, я буду беречь его. Се Лянь мягко улыбается, с благодарностью глядя на императора, а Хуа Чэн едва не воет: разве можно быть таким хорошим? Очаровательным? Милым? Так прелестно реагировать на столь небольшой подарок, при этом даже не поняв, что тебе делают предложение? Он хочет зацеловать Се Ляня до смерти. Хотя нет, до смерти всё же не стоит, — за кого ему тогда потом замуж выходить? Хуа Чэн встаёт, не в силах больше сдерживать свои эмоции, и берёт в ладони чужое лицо, наклоняясь и целуя слегка опешившего омегу, что мгновение удивленно хлопает глазами, не ожидав такого порыва, но тут же поддаётся, прикрывая глаза и отвечая на поцелуй, обнимая мужчину за шею и слегка прогибаясь в пояснице, чтобы быть к нему ещё ближе. Хуа Чэну такая инициатива очень даже по душе, и он углубляет поцелуй, проскальзывая языком в приоткрытые губы и срывая с них тихий стон, который, если уж быть совсем честными, хотелось бы услышать громче и звонче, чтобы ласкал слух и отдавал жаром во всем теле. Они отстраняются с мокрым, пошлым звуком, а губы блестят от слюны и поцелуев, и Хуа Чэн уже не может больше терпеть, уже почти подхватывая Се Ляня на руки, чтобы унести на кровати и продолжить начатое, как их прерывает резкий шум салютов, взрывающихся в ночном небе. Из глаз напротив пропадает только появившаяся нега и томление, и они восторженно загораются, безмолвно упрашивая Хуа Чэна пойти посмотреть. И кто он такой, чтобы отказать хоть в чём-то своему омеге?

Joel Sunny — Luminary

Они выходят на балкон, — на улице по-зимнему прохладно и Хуа Чэн накидывает Се Ляню на плечи одну из своих теплых мантий, — и становятся у самой балюстрады, наблюдая за праздничными фейерверками. Хуа Чэн приобнимает юношу, утыкаясь носом в его волосы и вдыхая запах зимней свежести, смешанный с естественным запахом омеги, и искоса смотрит за ночным шоу, в то время как Се Лянь не может оторвать от него взгляда. Он не помнит, когда в последний раз видел салюты. В детстве ему было как-то не до этого, да и лишний раз высовываться на холодную улицу без теплой одежды не хотелось совершенно. Он завидовал людям, которые могут вот так легко наслаждаться праздником и не думать о том, будет ли завтра хоть какая-то еда. Потом, когда его продали и он работал прачкой в доме какого-то богача, праздники его не волновали вовсе — для него ночь была временем, когда наконец-то можно было отдохнуть и поспать, и тратить эти драгоценные минуты или часы на какое-то световое шоу казалось глупым и ужасно расточительным. И детстве, и в юношестве, и во взрослом возрасте праздники были для Се Ляня чем-то потусторонним и чужим, — он даже собственный день рождения не праздновал, что уж говорить о чем-то другом, — поэтому сейчас, когда у него впервые, наверное, за всю жизнь есть возможность спокойно наслаждаться им, смотреть, как восхитительно горит фейерверк, рассыпаясь на тысячи разноцветных искр, не думая о голоде, холоде и возможности заболеть, — это ли не настоящее счастье? Да ещё и откуда смотреть — с балкона покоев самого императора, чувствуя, как он прижимает тебя близко-близко и целует в макушку, перед этим подарив дорогущее кольцо с жемчугом, которое он сделал сам. Мог ли Се Лянь когда-нибудь хотя бы представить, хоть на мгновение, что у него будет всё это? Что он полюбится самому императору, у которого есть всё, чего он только не пожелает, буквально целая страна, но желать он будет только его, Се Ляня, так сильно и страстно целовать и так крепко обнимать, словно никого и ничего ценнее нет? Вдруг его щёк касается что-то холодное, и Се Лянь удивленно поднимает голову, поражённо ахая. — Снег! Ваше Величество, снег идёт! — восторженно восклицает он, радуясь, как ребёнок, и подставляя ладони, чтобы ловить ими снежинки, глядя, как они медленно кружатся в воздухе, словно крошечные листья, упавшие с деревьев и подхваченные ветром. Хуа Чэн ничего не может поделать с широкой улыбкой, что украшает его губы, когда он смотрит на этот снег, действительно прекрасный и выпавший в такой удачный момент, и на Се Ляня, что сейчас выглядит прекраснее всего, что только есть на свете. Когда он так красиво и счастливо улыбается, словно снег и салют — самое большое чудо, которое только может случиться, и даже не представляет, какую бурю эмоций вызывает в чужой душе, какую власть над Хуа Чэном он на самом деле имеет. — Се Лянь, — срывается с его губ раньше, чем Хуа Чэн успевает хоть мгновение подумать. Омега поднимает голову, глядя на него с таким искренним восторгом, что Хуа Чэн не хочет переставать смотреть в эти глаза буквально никогда. — Да? — Ты выйдешь за меня? Се Лянь просто моргает, словно не до конца понимая, что только что услышал, но почти сразу после его лицо удивленно вытягивается, а с губ в шокированном вздохе срывается облачко пара. Его щёки стремительно краснеют, но уже не от мороза, а сердце бьётся быстро-быстро, в такт взрывающимся в воздухе салютам. На мгновение Хуа Чэну кажется, что их запустили в честь их будущей свадьбы. — Ч-что? — Я спрашиваю, хочешь ли ты быть моим мужем? — терпеливо и со счастливой улыбкой повторяет Хуа Чэн, любуясь чужим милым ступором. Се Лянь шумно выдыхает, всё ещё не веря своим ушам, но зато точно зная, каким должен быть его ответ. — Да, — робко произносит он, повторяя уже смелее. — Да, я-я выйду за вас, Ваше Величество. Стоило этим словам сорваться с губ, как Хуа Чэн тут же утянул его в поцелуй, не веря своему счастью. Теперь, когда предложение было сделано и ответ получен, он может только удивляться собственной трусости: в момент, когда пришло осознание, что он должен сделать это сейчас, на душе стало так легко и спокойно, а произнести заветные слова оказалось до смешного просто. Просто — потому что он знал, что любит Се Ляня, что хочет быть с ним по-настоящему, и что выйти за него — самое правильное решение, которое только может быть. А Се Лянь… Се Лянь просто поражен тем, что в нем видели не просто наложника, а человека, с которым можно построить семью, что его ощущение того, что Хуа Чэн обращается с ним по-особенному — не просто ощущение, а самая что ни на есть действительность. И ему сделали предложение прямо в новогоднюю ночь, пока снаружи гремят салюты и на город падает снег, — разве это не ужасно романтично? Даже если Хуа Чэн не выбирал этот момент заранее, даже если не думал о том, как это будет приятно самому омеге, он всё равно невольно сделал это мгновение восхитительным и запоминающимся. Поцелуи то прерывались время от времени, то возобновлялись с новой силой, и Се Лянь чувствовал, как у него начинают неметь губы, но совершенно не хотел останавливаться — уж точно не сейчас. В прикосновениях Хуа Чэна было столько желания, что невольно становилось интересно, как он будет вести себя в постели, и, что уж греха таить, хотелось узнать это на личном опыте. Хуа Чэн всё же отстраняется от чужих столь манящих губ, давая им обоим привести дыхание в норму, и касается покрасневших то ли от мороза, то ли от смущения щёк. — Больше не боишься? — мягкий шепот сквозь снежную завесу, от которого Се Лянь замирает, как громом пораженный. Это…это вообще реально? Его действительно всё ещё спрашивают, даже после того, как он уже сказал «да». И знаете, что? У Се Ляня больше нет ни единой причины сомневаться. — Нет, — легко срывается с его губ, и Хуа Чэн улыбается в ответ, тут же подхватывая на руки почти что не удивленного таким жестом омегу, занося его обратно в комнату и усаживая на постель, а сам возвращается обратно, чтобы закрыть балконные двери. На обратном пути он скидывает мантию, попутно расстегивая верхние одежды, и подходит к кровати, тут же нависая над омегой, который тоже успел немного раздеться, и припадая к его губам с поцелуем, касаясь его так, как давно хотел. Се Лянь слегка выгибается в чужих руках, поставляя тело под горячие ладони и позволяя стянуть верх нижних одежд, прикусывая губу и едва ли сдерживая стон, когда Хуа Чэн отрывается от его рта, тут же переходя на шею и ключицы, целуя сильно и сладко, так, что наверняка останутся следы. Он проводит широким мазком по железе на шее, где запах омеги ощущается сильнее всего, и Се Лянь не может контролировать свой голос, когда вдруг стонет громче обычного, тут же отворачиваясь и покрываясь румянцем. Он не ожидал, что чувствительность в этом месте будет столь сильная, но Хуа Чэну, кажется, только того и хочется, — чтобы Се Лянь не сдерживал свой голос и без стеснения показывал, как ему хорошо с ним. Он спускается ниже, дразня языком и губами соски и заставляя омегу под ним извиваться от ощущений, что резко обрушились на него, как снег на голову. Рука неосознанно вплетается в чужие чернильные волосы, не то пытаясь отстранить, не то прижимая ближе и призывая продолжить столь приятную ласку. Он случайно сжимает длинные прядки чуть сильнее, царапая затылок ноготками, и Хуа Чэн вдруг громко стонет, словно ему доставляют удовольствие совсем другим способом, а не просто нечаянным касанием по голове. — Ваше Величество, — тихо произносит Се Лянь, сам не зная, для чего, просто чувствуя потребность позвать мужчину, и альфа вдруг перебивает его поцелуем. — Сань Лан. — Ч-что? — слегка сбитый с толку Се Лянь, основательно отвлеченный на новые для его тела ласки, не способен сразу понять, что от него хотят. Это немного смешит Хуа Чэна, который дарит ему ещё один поцелуй, но уже более медленный и спокойный, прежде чем ответить. — Пока мы вместе, зови меня Сань Ланом, гэгэ. О, так Хуа Чэн хочет, чтобы Се Лянь был более фамильярным с ним? Это запросто. На самом деле он давно хотел хоть раз назвать мужчину по имени, просто чтобы посмотреть на реакцию, а сейчас ему дали на это зелёный свет, так что он и не думает отказываться. — Хорошо, Сань Лан, — он позволяет улыбке на краткое время украсить его губы, прежде чем Хуа Чэн, которому оказалось неожиданно приятно и даже слегка возбуждающе слышать такое обращение из чужих уст, вновь возвращается к своим ласкам, скидывая мешающуюся рубаху нижних одежд и припадая к стройному животу с поцелуями, сжимая в ладонях тонкую талию. Се Лянь вздрагивает от щекотного и волнительного ощущения, что отдаёт прямо в пах, к которому чужое лицо сейчас непозволительно близко, и Се Лянь не отдаёт себе отчёт, когда снова зарывается пальцами в длинные волосы, чуть оттягивая и призывая Хуа Чэна спуститься туда, где больше всего хочется. — Ниже, — тихо стонет он, понимая, что делает, только после того, как Хуа Чэн вдруг замирает между его ног, прерывая такие приятные прикосновения. Се Лянь широко распахивает глаза в лёгком ужасе, боясь, не перешёл ли он грань, но, когда наклоняется, чтобы посмотреть на альфу, то сталкивается с горящим взглядом тёмных, как ночь, глаз, что смотрят на него с таким желанием и вожделением, что трудно передать словами. Он стыдливо вскрикивает, когда Хуа Чэн вдруг срывает с него штаны чуть ли ни одним рывком, шире раздвигая его ноги и возвышаясь над полностью обнаженным мужчиной. Были времена, когда Се Лянь ненавидел себя за то, что являлся омегой. Это была словно какая-то насмешка над ним с самого рождения: начиная от потенциальных опасностей вообще ото всюду, заканчивая тем, что тебя почти ни во что не ставили, а физический труд, которым он занимался большую часть своей жизни, давался тяжелее, чем альфам или тем же бетам. Поэтому Се Лянь был искренне зол на то, как природа обошлась с ним. Но сейчас…его мнение резко пошатнулось, когда его целуют так, когда так касаются и ласкают, словно его удовольствие — задача первостепенной важности, когда покрывают чуть ли ни всё тело поцелуями, задерживаясь чуть дольше в некоторых местечках, — на бёдрах, шее или груди, — заставляя извиваться под чувствительными прикосновениями и желать большего. Сейчас, задыхаясь от того, как Хуа Чэн оставляет засосы на внутренней стороне его бёдер, дразняще проходясь языком по напряженной длине, он думает, что, может быть, есть что-то в том, чтобы быть омегой. — Сань Лан, пожалуйста… — Что хочет гэгэ? Скажи, я всё сделаю, — с ухмылкой шепчет Хуа Чэн, с пущим удовольствием наблюдая за ярким румянцем на мягких щеках. Он больше чем уверен, что Се Ляню не хватит смелости произнести то, что он действительно хочет, но от этого дразнить его не становится менее забавным. И точно: Се Лянь стыдливо отворачивается, поджимая губы, только чтобы его лицо тут же развернули обратно, накрывая губы поцелуем, пока руки бесстыдно исследовали его тело, касаясь всех самых чувствительных мест и заставляя омегу желать большего. И всё же мужчина сжаливается над Се Лянем, понимая, что раскрепостить и хорошенько подразнить его он может и любой другой раз, а сейчас надо позаботиться о его удовольствии. Он разогревает в пальцах ароматное масло и аккуратно вставляет один палец, сцеловывая удивленный стон, сорвавшийся с чужих покрасневших губ. Внутри тесно и влажно от естественной смазки омеги, и Хуа Чэн сам оказывается не в силах сдержать стон, когда чувствует, как чужое тело сжимает пока что только его пальцы. Се Лянь позволяет Хуа Чэну слышать свои тихие стоны и вздохи, пока мужчина растягивает его, не забывая при этом подарить очередной поцелуй какому-нибудь крошечному участку на его теле, где они до этого его не касались. Ощущения…странные, но приятные. Интуитивно хочется большего, чтобы пальцы заменили на кое-что другое, Се Лянь чувствует чуть ли ни физическую потребность, чтобы Хуа Чэн вошел в него, взял его, и чем сильнее — тем лучше. Омега слегка пугается собственных желаний, уж точно не собираясь говорить о них альфе, боясь, что не выдержит его ухмылки и горящего от возбуждения взгляда. Но Хуа Чэн, кажется, сам всё прекрасно понимает по чужим стонам и изогнутой дугой спине, когда он задевает уже тремя пальцами, — когда успел только? — какое-то местечко внутри, от чего Се Ляня словно подкидывает на постели, и он не может сдержать громкий стон, так неприлично сорвавшийся с его губ. Лучше не становится, когда мужчина, пораженный такой реакцией и отзывчивостью, продолжает массировать это место, с восхищением наблюдая за чужой сладкой агонией. — Сань Лан, Сань Лан, хватит, пожалуйста… — молит, словно о пощаде, Се Лянь, чувствуя влагу в уголках глаз. И Хуа Чэн сжаливается над ним, вынимая пальцы и ухмыляясь на недовольный стон, и медленно входит в податливое тело, едва не сходя с ума от девственной узости. Внутри жарко и тесно, Се Лянь неосознанно сжимает его сильнее, и Хуа Чэн выругивается сквозь зубы, прикладывая колоссальные усилия, чтобы не сорваться на быстрый, жесткий темп. Он отвлекает омегу поцелуями, мягкими прикосновениями, давая ему время привыкнуть к неожиданной наполненности, утыкаясь носом в его шею и вдыхая полной грудью его яркий, сладкий запах, что сейчас стал куда сильнее, чем обычно, из-за чего Хуа Чэну кажется, что он может почувствовать нежный привкус персика на своём языке. Это, черт возьми, восхитительно, и он так, так сильно хочет этого омегу. Се Лянь высоко стонет, когда в его тело вторгаются, не знает, куда спрятать ярко-красные щёки, когда мужчина замирает внутри и ждёт, пока он привыкнет к новым ощущениям, и не может заставить себя произнести вслух просьбу продолжить. У Се Ляня кровь бурлит от желания почувствовать альфу внутри, почувствовать, как он берёт его, втрахивая в кровать, и он потакает своим низменным потребностям, чуть двигая бёдрами, без слов намекая, и вскрикивает от неожиданных ощущений, когда Хуа Чэн почти полностью выходит из него, оставляя внутри только головку, и тут же вбивается в его тело, входя быстро и глубоко, продолжая уже в более размеренном, но всё таком же сильном темпе. Се Лянь едва не скулит от того, как ему хорошо, когда чужой член проходится аккурат по простате, снова и снова под этим ужасно приятным углом, превращая омегу в стонущее от удовольствия месиво. — Гэгэ, чёрт, — сквозь зубы шипит Хуа Чэн, когда Се Лянь сжимает его внутри, возбужденный от жаркого шепота на ухо. — Закинь свои прекрасные ножки мне на талию. От таких горячих речей Се Лянь снова тихо всхлипывает, но делает, как ему сказано, скрещивая лодыжки за чужой спиной, когда Хуа Чэн крепко обнимает его за талию, слегка приподнимая его задницу над кроватью. В таком положении он входит как будто ещё глубже, и Се Лянь выгибается в его руках, словно специально подставляя шею под поцелуи, чем Хуа Чэн тут же пользуется, вновь украшая своими метками нежную кожу. — Я...я не могу больше, — сбивчиво шепчет Се Лянь, чувствуя, что уже на грани, и нужна только парочка правильных прикосновений, чтобы её перейти. Хуа Чэн низко стонет ему на ухо, чуть покусывая ушную раковину, и быстро кивает, понимая намёк. — Давай, гэгэ, не сдерживай себя, — с этими словами он обхватывает пальцами его член, что всё это время был без внимания, и начинает ему быстро надрачивать, заставляя омегу под ним скулить от ярких ощущений сразу с двух сторон. Се Лянь не выдерживает и минуты такой пытки, кончая и прогибаясь в спине от прошившего его насквозь удовольствия. Его губы приоткрыты в беззвучном стоне, а ресницы мелко дрожат, словно крылья бабочки, и Хуа Чэн упивается этой столь порочной картиной, и его возбуждение не заставляет себя долго ждать, отчего мужчина кончает, прижимая чужое распалённое тело ближе и изливаясь внутрь, наслаждаясь смущенным всхлипом омеги от неожиданной наполненности. На какое-то время они оба просто замирают, стараясь перевести дыхание, и Хуа Чэн позволяет себе лишнюю минуту полюбоваться чужим прекрасным покрасневшим личиком, когда Се Лянь приходит в себя, неловко опуская ноги на постель, и мужчина выходит из его тела, с сытым удовлетворением наблюдая, как белёсая жидкость, смешанная с естественной смазкой омеги, пачкает его бёдра. Это…возбуждает, даже если Хуа Чэн не настроен пока на второй раунд. Се Лянь тянется к нему за поцелуем, и Хуа Чэн не смеет ему отказать, обнимая юношу и ложась с ним рядом, не отказывая себе в удовольствии огладить покрытую испариной спину. Се Лянь в его руках такой мягкий и податливый, немного даже сонный, но это мило, и Хуа Чэн хочет подарить ему десятки объятий, сотни поцелуев, сжать его в руках и никогда не отпускать. Хочет каждое утро любоваться этим красивым личиком, смотреть в подёрнутые сонной дымкой глаза, на растянутые в мягкой улыбке губы, понимая, что это сокровище только его и ничьё больше. Да и кто ему может отказать в этом желании? В конце концов Се Лянь устраивается на его груди, прижимаясь близко-близко, едва ли не урчит, как котёнок, и Хуа Чэн тихо фыркает, поглаживая его по волосам, иногда прерываясь, чтобы подарить лёгкий поцелуй в макушку. Се Лянь чувствует себя так комфортно и спокойно, как он и ожидать не мог, и вовсе это оказалось не страшным, а очень даже приятным. Хотя, наверное, приятным этот момент сделало то, как бережно и внимательно к нему относился Хуа Чэн все эти дни до и во время самой близости. Вряд ли бы он испытал что-то, кроме отвращения, если бы альфа взял его ещё в первый день, а не через несколько месяцев, за которые сделал всё, чтобы Се Лянь его не боялся. И такая забота вкупе с тем, что ему сделали предложение, — Се Лянь, к своему стыду, успел забыть об этом, сильно отвлеченный чьими-то умелыми руками, — не оставляла места ни для чего, кроме искренней радости. — Гэгэ, — тихий шепот будит почти что уснувшего омегу, и он чуть двигает головой, давая понять, что слушает. — Спасибо, что доверился мне. Се Лянь не может ничего поделать с ошеломленным вздохом, сорвавшимся с его губ. Он улыбается, не в силах скрыть своего счастья, и целует Хуа Чэна в уголок губ, после утыкаясь носом в его шею, чувствуя, как объятия на его талии стали чуть крепче. — Спасибо, что дал повод довериться тебе.