Великолепный Век

— Ну-у, расскажи, Се Лянь! — Да, давай, не увиливай, как тебе император? Понравился? — А о чём вы разговаривали? Он сказал тебе что-нибудь? Вопросы лились один за другим, пока Се Лянь мог только слегка ошарашенно моргать, переводя взгляд с одной наложницы на другую и далее по кругу. Едва началось утро, как он покинул покои Хуа Чэна, несколько скомкано пожелав ему хорошего дня, и на негнущихся ногах пошел обратно к себе, пытаясь переварить всё, что с ним произошло за последние несколько часов. Во-первых, несмотря на то, что он успел несколько раз облажаться и до, и во время их встречи, Хуа Чэн отнесся к нему нормально. Он шутил и поддерживал беседу, даже если Се Лянь такого не ожидал. Во-вторых, он не выгнал его из-за обмана по поводу возраста. С технической точки зрения, со стороны Се Ляня никакого обмана и не было, но Хуа Чэн мог неправильно всё воспринять или подумать, что он лжет. Но и тут всё прошло и тут же забылось. Ему даже придумали игриво-ласковое прозвище. Гэгэ. Это было…неплохо. В-третьих, даже после того, как они легли в постель, Хуа Чэн ничего не сделал. Он просто обнял его, как подушку, и уснул. И, по правде говоря, Се Лянь совсем не обиделся тому, что ему пришлось побыть чьей-то подушкой для обнимания. Так даже лучше: по крайней мере, с ним не собирались спать, — в том самом смысле, — так что это тоже было неплохо. Плохо стало потом, когда, стоило ему вернуться к остальным, его схватили в охапку три наложницы-фаворитки и почти силком затащили в свои покои. И если сначала Се Лянь испугался их ревности, то потом понял, что он столкнулся с чем-то пострашнее ревности — с любопытством. Казалось, все три девушки просто горели желанием узнать все, все подробности, а от канючащего «ну, расскажи, Се Лянь!» у него уже немного дергался глаз. В конце концов они слегка успокоились и попросили слуг принести чай и закуски, и только после небольшой паузы, когда все четверо наслаждались лёгким завтраком, решили снова поднять эту тему. — Итак, Се Лянь, — начала было Ли Хуа, старшая из трех наложниц-фавориток, и озорные нотки в её голосе мужчине совсем не понравились. Длинные серьги в её ушах забавно покачнулись, когда она чуть наклонила голову, чтобы задать свой вопрос. — Как всё прошло? Две другие девушки уставились на него с искренним любопытством, и Се Ляню пришлось сдаться на их милость. — Да…нормально, вроде, не знаю, — он неопределенно пожал плечами, просто потому что действительно не до конца понимал, что в их случае считается «нормальным». — Он тебе понравился? Красавчик, скажи! — это была уже Мэй Ци, «средняя» из фавориток, как про себя её прозвал Се Лянь. При одном взгляде можно было понять, что её явно привезли из других краёв: об этом свидетельствовали её волнистые рыжие волосы, горящие на солнце ярким пламенем. Се Лянь ни у кого таких раньше не видел: у него, как и у других членов гарема были темные волосы, — каштановые или черные, — так что такой огонёк, как Мэй Ци (это явно не было её изначальным именем), сильно выделялась на фоне всех остальных. Неудивительно, что Хуа Чэн, с его-то любовью к красному, заинтересовался ей. — Он…неплох, да. И…да, ладно, он красивый, — сдался Се Лянь, просто потому, что это была правда. Последовала небольшая пауза. — Ты какой-то уставший, Се Лянь. — Да-да, — тут же подхватила младшая, Шэнь Лин, и на её щеках, щедро усыпанных веснушками, проступил лёгкий румянец, а голос опустился до осторожного шепота. — Он был с тобой груб? Что ж, Се Лянь сам виноват, что пил чай в тот момент, потому что, стоило вопросу прозвучать, как он тут же закашлялся, краснея от смущения. — Ч-что? — Ну, он хорошо с тобой обращался? — чуть-чуть поерзав, спросила Ли Хуа. — Просто ты выглядишь слегка, как бы это сказать, измотанным, так что мы подумали… — Нет! — тут же перебивает её Се Лянь, уже не контролируя то, как сильно краснеют его щёки. — Нет, всё, кхм, всё нормально. Я…э-э, просто всегда плохо сплю на новом месте, вот и всё. Тупейшая отговорка, но девушкам она, кажется, показалась вполне приемлемой, так что Се Лянь не мог не выдохнуть с облегчением. К сожалению, ненадолго. — Повезло тебе, Се Лянь, с нами он обычно грубее. Хотя, может, он решил немного пощадить тебя для первого раза, ты же ещё новичок… — спокойно рассуждала Мэй Ци, приложив руку к подбородку. Однако, стоило ей заметить ошарашенный взгляд напротив, как она тут же поспешила исправиться. — Нет! Ты не подумай, я не это имела в виду! Хуа Чэнчжу хорошо с нами обращается, просто он иногда бывает более…как бы это… — Страстным, — подсказывает Шэнь Лин, поигрывая бровями. — Да, точно! — Мэй Ци щелкает пальцами, найдя подходящее слово. — Ли Хуа везёт, она более выносливая, чем я. У меня иногда даже ноги болят весь следующий день! Шэнь Лин активно закивала, словно они говорили о чем-то повседневном, а Се Лянь был готов под землю провалиться от смущения. Он ведь даже не спал с Хуа Чэном! Почему он должен участвовать в этом разговоре?! Се Ляню хотелось просто встать и выбежать из комнаты, чтобы только не слышать, как три девушки без всякого стеснения обсуждают навыки Хуа Чэна в постели. Это было выше его сил. Он думал, что готов умереть только от этого, но знаете, что? Он ошибался. Ещё рано. — А, кстати, — вдруг опомнилась старшая из девушек, переведя взгляд на помотанного жизнью мужчину и словно даже не замечая его состояния. — А ты же тоже, ну…был там только ради удовольствия Хуа Чэнчжу? Стоило вопросу прозвучать, как две другие наложницы, опомнившись, тоже посмотрели на Се Ляня, а в воздухе как-будто повисло небольшое напряжение. От мужчины не укрылась перемена настроения, так что он выпрямился, с непониманием глядя на девушек, которые словно ждали, что он подтвердит их догадки. — Эм, в каком смысле? — неловко кашлянул Се Лянь, беря в руки отставленную чашку, делая глоток и словно пытаясь за ней спрятаться от внимательных взглядов. — Ну, — девушки заговорщически переглянулись, и, ох, как Се Ляню не понравились их лукавые ухмылки, когда одна их них томно прошептала, словно боясь, что кто-то их услышит. — Он закончил внутрь? И, ну, вы не можете винить Се Ляня за то, что он просто выплюнул чай, который в тот момент пил, — не после такого вопроса. Он закашлялся, чувствуя, как неистово краснеют щёки, а из ушей словно валит пар. Кто-то даже похлопал его по спине, вот спасибо, и уточнил, всё ли с ним в порядке. Кто вообще может быть в порядке после такого вопроса прямо в лоб?! Он хотел знать, почему наложницы ладят друг с другом? Вот вам и ответ. До банального простой, но он ни при каких обстоятельствах не пришел бы Се Ляню в голову раньше. — Н-нет, — сипло выдавил мужчина, отказываясь смотреть на наложниц. — Он…он не делал этого. Даже в такой момент до Се Ляня вдруг дошло: они спрашивали об этом, чтобы понять, можно ли считать его своим соперником или нет. Возможно, проще было бы сказать, что они вообще не спали, но тогда девушки могли как решить, что он попросту императору не интересен, так и наоборот, подумать, что он его слишком сильно заинтересовал, и тогда у Се Ляня могли бы начаться проблемы. Се Лянь не хотел проблем. Он хотел тихо-мирно жить в гареме и не думать о том, что его кто-то считает соперником в том, что ему вообще не интересно. Так что лучшим решением в данной ситуации оказалось враньё: он сказал девушкам именно то, что они желали услышать. И это возымело эффект: на их лицах тут же появились улыбки, а атмосфера напряженности моментально исчезла, словно её и не было (даже если Се Лянь всё ещё находился в некультурном шоке). — Славно, — проворковала Мэй Ци, ярко улыбаясь. — Тогда мы можем быть друзьями. Это было то, на чём держалась их дружба и хорошее отношение друг к другу: они знали, что император относится к ним одинаково, так что в спорах не было смысла. И, если Се Лянь хотел мира с этими наложницами, ему следовало влиться в их компанию и не выделяться. Это стало сделать ещё проще, когда буквально через полчаса к ним зашла Бань Юэ и сказала, что Се Ляня переселяют на второй этаж, к трём наложницам, что так же автоматически сделало его фаворитом. Се Ляню и со всеми вместе было нормально, но кто же откажется от личной комнаты, одежд и украшений, да ещё и от личного слуги! Выбрали для этой роли Ши Цинсюаня, — самого болтливого и громкого омегу в гареме, — что ставило его чуть выше остальных простых наложниц, ведь теперь он прислуживал тому, кто, в теории, мог стать будущим супругом императора. На этой почве они быстро подружились. Несмотря на то, что теперь Се Лянь жил в отдельных покоях, здесь тоже было шумно, но теперь из-за одного Ши Цинсюаня, хотя он не был против. Юноша оказался очень милым и лёгким на подъем, — раньше Се Лянь редко с ним контактировал, так что теперь появилась возможность узнать друг друга получше, — и ему, казалось, вообще не было дела до императора, но он искренне поздравлял Се Ляня с «успехами» и с удовольствием помогал ему потом подбирать наряды и украшения, — и даже делать макияж! — когда Хуа Чэн снова звал его. А последнее, к слову, стало случаться чаще. И если поначалу Се Лянь немного паниковал, — но уже из-за наложниц, а не императора, — то потом оказалось, что они даже рады, что их пока больше не трогают, и всё внимание Хуа Чэн переключил на него. Се Лянь не собирался спрашивать у них о причинах подобной реакции, — это было интуитивно понятно на основе их первого разговора, — а просто принял для себя эту «участь», даже если она ею и не была. Ведь Хуа Чэн не прикоснулся к нему ни в во второй, ни в третий и даже ни в четвертый раз. Всё, что они делали, — это разговаривали, шутили и смеялись, а Хуа Чэн однажды даже прочитал ему стихи, — он искусно контролировал свой голос, что на секунду даже становилось завидно, — и Се Лянь даже проникся к альфе дружескими чувствами. Ему было всё равно, почему император ведёт себя с ним так и почему отказывается с ним спать. Ему нравилось общаться, а о большем он старался не думать. Конечно, не обходилось и без подначек и подразниваний со стороны Хуа Чэна, но Се Лянь довольно быстро к ним привык и даже почти научился не краснеть от каждого комплимента, что легко слетал с губ императора и проникал в самое сердце юного омеги. Это было приятно. Получать такое внимание было приятно. Се Лянь даже не задумывался о том, что сможет найти с этим человеком общий язык, но ему, кажется, удалось. В один из вечеров, когда они сидели у низкого столика, удобно расположившись на подушках, а Се Лянь с большей уверенностью брал фрукты с подноса, — раньше ему ужасно редко удавалось попробовать что-то столь изысканное, так что теперь он пользовался полученным шансом в полной мере, — он случайно, даже в какой-то шутливой манере, обмолвился, что Хуа Чэн, кажется, умеет всё, за что бы ни брался. Эта мысль возникла не просто так: омега уже знал, что Хуа Чэн прекрасно декламирует стихотворения, может сам делать ювелирные украшения, — ему обещали даже показать чуть позже, — владеет мечом, саблей и даже глефой, да и сам факт, что он — император, является немаловажным. Так что неудивительно, что у Се Ляня возникло такое предположение. Хуа Чэн же только рассмеялся. — Гэгэ слишком высокого обо мне мнения. Есть много вещей, которые я не умею делать. Се Лянь поднял брови в почти натуральном удивлении. — Какие же вещи не под силу императору Хуа Чэнчжу? — он не знает, откуда взялось это кокетство, честно. Он сам немного в шоке. Но Хуа Чэн, кажется, абсолютно в восторге, так что Се Лянь (почти) не краснеет. — Ты удивишься, гэгэ, но у меня ужасный почерк. Ладно, Се Лянь удивлен. — Не может быть, — проговаривает он с лёгкой улыбкой, пытаясь подловить альфу на лжи. — Вы, должно быть, шутите. Я мало что знаю об устройстве дворца, но не ошибусь, если скажу, что вас должны были хорошо обучать в детстве. — Это так, — кивнул Хуа Чэн, а в глазах зажглись игривые огоньки. — Но я ужасно не любил заниматься каллиграфией и часто сбегал с уроков, и прятался в саду, а из-за моего запаха меня всегда долго не могли найти. Се Лянь смеётся, потому что это и вправду смешно. Кто бы мог подумать, что этот импозантный мужчина мог так шкодливо вести себя в детстве? Хотя…ладно, это довольно очевидно. Несмотря на внешнюю строгость и уверенность альфы, Се Лянь уже убедился, что в правильной компании и с правильным настроем в Хуа Чэне просыпается его ребяческая сторона, которая, к счастью, ещё не успела исчезнуть под натиском государственных дел и взваленной на его плечи ответственности. — Вашим слугам явно было непросто. — О, это так, — он смеётся, и Се Лянь подхватывает его смех, на мгновение собираясь поднести руку к лицу, чтобы прикрыть улыбку, как его учили на уроках этикета, но в голове тут же вспыхивает воспоминание и просьба Хуа Чэна, поэтому он опускает руку, позволяя альфе видеть его веселье. — Ладно вам, Ваше Величество, я не верю, что вы и впрямь плохо пишете, — в конце концов произносит Се Лянь, встречаясь с заинтересованным взглядом тёмных глаз. — О? Хочешь поспорить? Это…неожиданное предложение, но Се Лянь чувствует азарт. — На что? — скептически спрашивает он, чуя подвох, и, как оказалось, не зря. — На поцелуй. Хуа Чэн смотрит на него, ожидая ответа и призывно приподняв уголок губ в лёгкой ухмылке, а по щекам Се Ляня медленно растекается румянец. Они не то, что не спали вместе — даже поцелуя не было ещё между ними, и сейчас, кажется, они были в шаге от пересечения этой грани. Волновался ли Се Лянь? Немного. Хотел ли он узнать, каково это — целоваться со столь привлекательным мужчиной?..Да. Стыдно признаться, но да, и если кому и отдавать свой первый поцелуй, так это Хуа Чэну — он идеально подходит на эту роль. Так что, несмотря на жгучее смущение, с каждой секундой выстесняемое предвкушением, он соглашается. — Идёт. Хуа Чэн усмехается, вставая с места, чтобы взять с рабочего стола всё необходимое, и садится обратно, раскладывая письменные принадлежности на освобожденном Се Лянем столике. Он берёт в руки кисть, макая её в тушь, и, бросив на Се Ляня мимолетный, но в то же время как будто слегка нервный взгляд, аккуратно выписывает несколько иероглифов, складывая их в незамысловатое стихотворение. Он правда старается, даже сдвинув тонкие брови к переносице от усердия, но с каждым новым штрихом уже брови Се Ляня ползут вверх. Это шутка. Это дурацкая шутка. Не может такой образованный человек так писать. Надо сказать, что письмо Хуа Чэна, хоть и практически нечитаемое, обладает каким-то своим стилем: черты длинные и острые, а мазки тушью быстрые и резкие, словно человек, писавший их, либо куда-то очень торопился, либо сам по себе был довольно…вольным человеком, что и письмо у него было соответствующее. Сюда, по мнению Се Ляня, больше подходил второй вариант, потому что он видел, что альфа действительно старается. Даже если результат оставляет желать лучшего. — Кажется, я выиграл? — в лёгкой и беззаботной манере спрашивает Хуа Чэн, когда откладывает кисть, но Се Лянь видит, что ему явно неловко. И это забавляет. — У вас очень… своеобразный стиль, Ваше Величество, — как можно более нейтрально и с видом учёного произносит Се Лянь, и Хуа Чэн не выдерживает, прыская и откровенно смеясь над всей этой ситуацией. — Гэгэ не может больше обвинять меня во лжи. Как я и говорил — я был ужасным учеником. Се Лянь хихикает, теперь веря этим словам в полной мере, и сам невольно тянется за кистью, но в момент останавливается. Будет неловко выставлять императора в плохом свете, а он сделает именно это, если попробует что-то написать сам. — Ты тоже хочешь попробовать? — Хуа Чэн, естественно, замечает его заминку, подталкивая кисть к Се Ляню, когда видит, что тот нервничает. — Ох, хорошо. Письмо даётся ему легко, — он уже упоминал, что был хорош в этом, — и ряд ровных, аккуратных иероглифов быстро ложится на бумагу там, где по соседству ютятся дикие строчки стихотворения Хуа Чэна. Когда Се Лянь заканчивает, кладя кисть на подставку, он буквально чувствует взгляд императора на себе. — Ты шутишь, — почти неверяще произносит Хуа Чэн, глядя на то, что, по-хорошему, должно было быть письмом самого императора, но так аккуратно писал именно его наложник. — Это идеально. Кто тебя обучал? Возможно, мне стоит нанять этого учителя. Се Лянь смеётся. — Думаю, тут не в учителе дело, Ваше Величество, — о, да, теперь он подкалывает самого императора. — И писать меня научили здесь, раньше я этого не умел. Стоит признать, что Хуа Чэн с открытым от шока ртом выглядит до крайности забавно. — Ты научился писать четыре…нет, пять месяцев назад?! — Се Лянь коротко кивает, и мужчина издаёт стон боли, опуская голову на ладони. — Я умываю руки, гэгэ прав — это я нерадивый ученик. Страдальческий вид Хуа Чэна вкупе с его самоуничижительным тоном — это та комбинация, которая не даёт Се Ляню ни единого шанса, кроме как рассмеяться, даже не пытаясь скрыть своё веселье. Хуа Чэн смотрит на него из-под ресниц, и на его губах появляется слабая улыбка. — Кажется, мои страдания рассмешили гэгэ. Се Лянь фыркает, качая головой. — Вы не страдаете, иначе бы давно исправили своё письмо, — в его голосе есть лёгкое ехидство, и Се Лянь не может не рассмеяться вновь, когда Хуа Чэн в наигранном шоке прижимает руки к груди, словно его невероятно задели чужие слова. Они ещё немного дурачатся, когда Хуа Чэн вдруг снова берётся за кисть, и Се Лянь едва сдерживается, чтобы не вставить саркастичный комментарий, и в несколько штрихов изображает на бумаге что-то ещё, что впоследствии оказывается маленькой лисьей мордочкой. — Может, я и плохо пишу, но зато умею рисовать. О, а этим навыком Се Лянь похвастаться не может, поэтому он с почти детским удивлением смотрит, как мужчина рисует уже полноценного лисёнка, даже добавляя какие-то небольшие кустики, а после, поразмыслив мгновение, подрисовывает такого же маленького хорька, что ютится рядом с лисичкой, словно они лучшие друзья. Хуа Чэн поднимает голову, наблюдая за реакцией омеги, и она не заставляет себя долго ждать. — Это так мило, Ваше Величество! — Се Лянь поражён. Этот рисунок совершенно очаровательный, и мужчина не может перестать улыбаться. Он подавляет желание забрать его с собой, но Хуа Чэн, кажется, читает его мысли. — Бери его, если хочешь. Он твой, — мягко предлагает он, и Се Лянь не собирается тратить время на вежливые попытки отказаться. — Спасибо! — он наблюдает, как Хуа Чэн аккуратно отрывает кусочек листа и передаёт его омеге, что пока откладывает его на край стола, чтобы забрать позже. Внезапно в его голове возникает одна мысль. — А вы не научите меня рисовать? Хуа Чэн удивленно вскидывает брови, но губы тут же растягиваются в игривой улыбке. — Но тогда у меня не будет возможности порадовать гэгэ рисунками, — он говорит это так печально, словно это его искреннее желание, и Се Лянь ничего не может поделать с тем, как быстро бьётся его сердце. Он мягко улыбается, для убедительности кладя свою ладонь поверх руки императора. — Мне никогда не достигнуть такого же мастерства, как у вас, Ваше Величество, но я буду рад научиться чему-то новому, особенно у такого учителя. Хуа Чэн смотрит на эту улыбку, на эти глаза, и сам не может перестать улыбаться. У него уже немного болят щеки, но это вообще не проблема. Он обожает его. Он обожает Се Ляня и, кажется, может разговаривать с ним вечность и никогда не устать. — Тогда гэгэ просто обязан научить меня письму. Я обещаю в этот раз быть прилежным учеником, — тут же добавляет он, когда видит скептически приподнятую бровь на чужом лице. Се Лянь фыркает, принимая это условие, и берёт кисть, но то ли всё дело в том, что Хуа Чэн тоже потянулся за ней, то ли в том, что Се Лянь был, возможно, слегка неуклюж, но всё это привело к тому, что он случайно оставил мазок тушью прямо на носу императора. Они оба на мгновение замерли, и Хуа Чэн скосил взгляд, замечая на кончике носа чёрное пятнышко, неожиданно рассмеявшись. — Я думал, гэгэ хочет порисовать на бумаге, а не на мне, — отшучивается он, с удовольствием наблюдая за чужими стремительно краснеющими щеками. — Я случайно! Простите, Ваше Величество, — хоть Се Лянь и видел, что император не злится, он всё равно чувствал себя неловко. Он бросил взгляд на Хуа Чэна, вдруг замечая, что маленькое чёрное пятнышко на носу сделало его лицо ещё милее самым неожиданным образом. Так что Се Лянь почти не думает, когда наклоняется ближе и, вместо того, чтобы стереть тушь, наоборот рисует ещё несколько полос на щеках императора, что вкупе с мазком на носу теперь выглядят, как кошачьи усы. Ему даже не стыдно, честно. Между ними была такая лёгкая и дружеская атмосфера, что такая невинная шалость просто не может её испортить. Во всяком случае Се Лянь на это надеялся, потому что Хуа Чэн смотрел на него абсолютно пораженным взглядом, невольно даже приоткрыв рот от такой вольности. Он медленно опустил взгляд, рассматривая своё лицо в отражении серебряного подноса, и Се Лянь позволил себе выдохнуть, когда чужие губы вновь окрасила ставшая привычной улыбка. — Гэгэ такой проказник, признаю, я не ожидал, — Хуа Чэн, кажется, был полностью доволен своим новым «образом» и уже спешил покрасоваться перед омегой. — Гэгэ, я похож на котёнка? Он наклонил голову вбок, глядя на Се Ляня во все глаза и невинно хлопая ресницами, и, если честно, это вообще не то, что Се Лянь ожидал увидеть от, черт возьми, императора, но он не жалуется. Это действительно мило. Нарисованные кошачьи усы каким-то неведомым образом делают весь вид Хуа Чэна ещё более озорным и ребяческим, и это потрясающе. Так что Се Лянь ему подыгрывает, делая вид, что тщательно обдумывает этот вопрос. — Мм, скорее больше на лисёнка, — в итоге заключает он, и губы Хуа Чэна растягиваются в шальной ухмылке, что подходит ему гораздо больше и даже каким-то неведомым образом выглядит более естественно, чем то невинное выражение раньше. И Хуа Чэн выбирает этот момент, чтобы развернуться и неожиданно лечь головой Се Ляню на колени, снизу вверх глядя на распахнутые в удивлении глаза и покрытые нежным румянцем щеки. Омега едва может вынести этот внимательный и проникновенный взгляд, но и отвернуться, а уж тем более столкнуть со своих колен императора он тоже не может, поэтому, не зная, куда деть руки, он в конце концов кладет их на чужую голову, запутываясь пальцами в длинных волосах и невесомо поглаживая Хуа Чэна по голове, как если бы он действительно был котёнком, что растянулся на коленях у хозяина. Или лисёнком. Мужчина в удовольствии прикрывает глаза, наслаждаясь подаренной лаской, и даже на мгновение жалеет, что не может замурлыкать, как настоящий кот. Руки Се Ляня такие аккуратные и нежные, он гладит его с такой…любовью? Хуа Чэн надеется на это, потому что это то, что он чувствует. И он бы отдал всё, чтобы остаться в таком положении навсегда: рядом с Се Лянем, глядя на его улыбку и чувствуя его прикосновения. Удивительно, как за столь короткое время этот человек полностью занял его сердце, даже не прилагая для этого решительно никаких усилий. Хуа Чэн это видел: Се Лянь не пытался флиртовать, иногда кокетничал, но было заметно, что эти порывы для него такие же неожиданные, как и для самого Хуа Чэна (хотя ему это ужасно нравилось), он разговаривал с ним не так, будто хотел привлечь к себе внимание, а просто и легко, словно они друзья. Возможно, Се Лянь воспринимал это именно так, и Хуа Чэну оставалось только ждать, когда омега станет чуть смелее в своих словах и действиях. Мог ли он прямо сейчас потребовать, чтобы они пошли в постель? Мог, но совершенно не хотел этого делать, эти мысли попросту не возникали у него в голове. Ему нравилось смотреть на чужую улыбку, слышать этот лёгкий красивый смех, и Хуа Чэн не хотел, чтобы всё это разом исчезло, стоит ему только заикнуться о близости. Нет, это и впрямь может подождать. Но кое-что он всё-таки просто не может оставить без внимания. — Мм, а ведь гэгэ мне проспорил, — его голос звучит слишком разнеженно даже для него самого. — Он должен мне поцелуй. Руки в его волосах на мгновение останавливаются, и Хуа Чэн ловит чужой слегка испуганный взгляд, словно Се Лянь уже и забыл о споре. Он действительно забыл и теперь был слегка смущен и сбит с толку. Но он не может отказать императору, даже если это уже совсем не те ощущения, что были с ним раньше. Так что Се Лянь наклоняется, пока у него ещё есть на это смелость, и быстро чмокает Хуа Чэна в лоб, тут же отстраняясь и отводя взгляд. — Ваше Величество не упоминал, что это должен быть поцелуй в губы, — тихо проговаривает Се Лянь, искоса глядя на замершего мужчину на своих коленях. Теперь сбит с толку был Хуа Чэн. Конечно, он ждал поцелуя в губы, что уж скрывать, но стоило ему почувствовать это мягкое, невинное прикосновение, как мир за пределами этой комнаты словно на одно прекрасное мгновение перестал существовать. Се Лянь поцеловал его. Он почувствовал этот нежный цветочный аромат с нотками фруктов так близко, а мягкие, словно шелк волосы слегка пощекотали его шею и разрисованные щёки. И теперь этот очаровательный омега смотрел на него с лёгким смущением, всё ещё так сладко краснея. Хуа Чэн готов вознестись прямо сейчас. Он никогда не был человеком, которого привлекает что-то милое, но прямо сейчас он готов отбросить назад все свои прошлые привычки, потому что Се Лянь милый, и это потрясающе. Он готов смотреть на него вечность. — Ваше Величество? — Се Лянь, очевидно, смущен тем, как долго Хуа Чэн просто лежит и смотрит на него, не говоря ни слова. Альфа забывает о том, как глупо и смешно выглядит с нарисованными на щеках усами, и встаёт с чужих колен, садясь близко-близко, полной грудью вдыхая нежный аромат замершего перед ним омеги. Се Лянь почти не вздрагивает, когда его лица касаются чужие пальцы, мягко оглаживая щеки и убирая за слегка покрасневшее ушко длинную прядь. В момент атмосфера между ними меняется с веселой и игривой до осторожно-интимной, и в этот раз Се Лянь не чувствует желания позорно сбежать. Он…ждёт этого поцелуя. Видит, что его невинная шалость подтолкнула Хуа Чэна к большему, но не находит в себе желание воспротивиться. Рано или поздно это должно было бы случиться и сейчас, казалось, был самый подходящий момент. — Боишься? — неожиданный вопрос императора на мгновение сбивает Се Ляня с толку, так, что он даже не отвлекается на то, как приятно звучит чужой голос, такой низкий и тихий, словно мужчина и впрямь боится спугнуть его, как маленького зверька. И Се Лянь действительно благодарен Хуа Чэну за его терпение, потому что сейчас у него нет ни единого основания, чтобы ответить «да». — Не боюсь, Ваше Величество. Хуа Чэн чуть улыбается, не прерывая зрительный контакт, и наклоняется ниже, на мгновение замирая в каких-то миллиметрах от чужого лица, но сдаётся, больше не в силах сдерживаться, и накрывает эти мягкие губы своими, срывая с них тихий удивленный вздох. Он почти чувствует, как чужие длинные ресницы щекочут его щеки, когда целует чуть глубже, чуть более напористо, подстегивая Се Ляня сделать то же самое. Его щеки под пальцами трогательно теплые, когда Хуа Чэн нежно оглаживает их, зарываясь другой рукой в его волосы, наслаждаясь мягкостью их шелка. Се Лянь целуется медленно и даже как-то осторожно, повторяя за альфой и учась у него, чувствуя, как внутри словно рой бабочек заполнил его грудь, никак не находя себе места. Это было приятно. Чувствовать, что тебя целуют так нежно и трепетно, без дикой страсти и желания, а так, словно пытаются успокоить, показать, что в близости с другим человеком нет ничего страшного, что это может приносить удовольствие. Хуа Чэн шумно выдыхает, притягивая его ближе и накрывая мягкие губы с новым рвением, и Се Лянь рад, что они сидят, иначе у него точно подкосились бы ноги. Его целуют так, словно он — драгоценность, с которой нужно обращаться бережно, но которую уже давно хотели заполучить. Это восхитительно, и Се Лянь не может поверить, что это действительно происходит. Что он, мальчик из трущоб, чья жизнь всегда была не более, чем горстью монет на ладони, теперь целуется с императором, пока у того нарисованы кошачьи усы на щеках, и знаете, что? Это лучший поцелуй из всех возможных. Вскоре Хуа Чэн отстраняется, с сытым удовлетворением наблюдая за расцветшим, словно цветы, румянцем на чужих щеках и затуманенным взглядом, в котором, словно маленькие искорки, отражаются огни расставленных по комнате свечей. Сейчас, с такого расстояния, с покрасневшими от его поцелуев губами, с блестящими от близости с ним глазами и с нежно-розовыми щеками от лёгкого смущения Се Лянь выглядит великолепно. Отблеск золотых украшений красиво ложится на его кожу и подчеркивает его естественную красоту, и Хуа Чэн не может оторвать взгляд. Это люди чувствуют, когда кого-то любят? Если да, то Хуа Чэн беспросветно, по уши влюблен в этого удивительного человека. И он даже не разрушает эту нежно-интимную атмосферу между ними, когда больше не может сдерживать улыбку и смеётся, проводя пальцем по чужой щеке и показывая недоумевающему Се Ляню чёрный отпечаток туши. Он только сейчас вспоминает, как сам выглядит, и не может перестать смеяться, понимая всю нелепость ситуации. И Се Лянь тоже невольно расслабляется, а на его губы ложится лёгкая улыбка. Момент пришёл и прошел, и ничего не изменилось. Да, они поцеловались, да, это было приятно, но это не то, чего стоило хоть на мгновение бояться. По правде говоря, в груди ещё был лёгкий мандраж, и Се Лянь, что уж лукавить, был бы не против поцеловаться ещё раз, особенно сейчас, когда мужчина всё ещё сидел так близко, а желание податься вперёд оказалось сдерживать намного сложнее, чем он думал. Стоило только немного наклониться, обозначая свои намерения, и омега уверен, что Хуа Чэн точно не стал бы отказывать в повторном поцелуе. Но Се Лянь взял себя в руки и приберёг это желание на потом, а сейчас ему было необходимо устранить последствия своих бездумных шалостей. Он мочит кусок ткани в тазу для умывания и садится обратно, кладя ладонь на чужой подбородок и приподнимая лицо императора, мягкими прикосновениями стирая чёрную тушь. Он чувствует на себе взгляд Хуа Чэна, что ни на миг не отрывается от его лица, и стойко его выдерживает, заканчивая с «умыванием» и, поддавшись порыву, быстро чмокает мужчину в нос, тут же отстраняясь и вмиг краснея от собственного ребяческого поведения. И от того, с каким неприкрытым восхищением на него смотрят в ответ. Хуа Чэн забирает уже испачканную ткань из его рук и стирает с его щёк оставшуюся тушь, тут же откидывая ненужную тряпку в сторону и притягивая чужое лицо для нового поцелуя, уже куда более смелого и страстного, сцеловывая неосторожный тихий стон с мягких губ. Он больше не медлит и позволяет себе поддаться желанию целовать омегу так сильно, как ему хочется, так долго, пока лёгкие не начнут болеть от недостатка воздуха. Се Лянь неожиданно отзывчив и очаровательно неопытен, но при этом старается поспевать за чужими губами, что только с большим рвением сцеловывают сладость персика с его губ. Но Хуа Чэн вдруг отстраняется, на мгновение замирая и глядя на него горящими от желания глазами, и резко встаёт, подхватывая Се Ляня на руки, как невесту, из-за чего он удивленно вскрикивает, вцепляясь пальцами в шелк красных одежд. Се Лянь приходит в себя, только когда его спина касается мягкой кровати, а Хуа Чэн нависает над ним, словно заперев в клетке из своих рук, и вновь пылко целует, зарываясь пальцами в его волосы и притягивая ближе, опираясь локтем о кровать. Спина выгибается под прикосновениями горячей ладони, и Се Лянь не в силах сдержать неосторожный стон, когда его целуют так чувственно и собственнически. Это оказалось приятней, чем он ожидал, намного приятней. Чужой вес над собой уже не пугает так сильно, хотя вызывает лёгкую дрожь, но Се Лянь не может найти ей причину. Так…это произойдет сейчас? Момент кажется подходящим: они оба распалены и не могут оторваться друг от друга, без остановки обмениваясь поцелуями. Волнение слегка отрезвляет, но Се Лянь заставляет себя не паниковать: он уже не боится этого человека так, как раньше, Хуа Чэн оказал ему милость, если можно так выразиться, что подождал, пока Се Лянь привыкнет к нему, и омега не может не оценить этот жест. Более того, чужие прикосновения к своему телу вызывают больше не отвращение, а лёгкую заинтересованность и предвкушение. Их губы размыкаются с громким непристойным звуком, вызывающим на лице Се Ляня новую волну румянца, и Хуа Чэн вдруг опускает голову, утыкаясь носом ему в шею и шумно вдыхая, наполняя лёгкие запахом омеги, и да, это смущает Се Ляня больше, чем поцелуй (он старается не думать о том, как приятно, должно быть, ощущаются поцелуи в таком чувствительном месте). Он поднимает руки, которыми до этого цеплялся за чужую одежду, и с небольшой заминкой обнимает широкие плечи, поигрывая с длинными чёрными локонами. Ощущать другого человека так близко к себе странно и непривычно, но отчего-то приятно, ведь Се Лянь чувствует, как его хотят, нет, как хотят именно его, и это возбуждает. Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного, и новые ощущения накрывают его с головой. Но всё заканчивается самым неожиданным образом, когда Хуа Чэн вдруг резко выдыхает и встаёт с кровати. — Я потушу свечи, ложись пока, — его голос звучит напряженно, словно он прилагает просто колоссальные усилия, чтобы сдержаться, и Се Лянь смотрит ему в спину с глупым выражением абсолютного недоумения на лице. Он-то думал, что его сейчас обесчестят, — и, надо сказать, уже не находил эту мысль такой ужасной, как раньше, — но Хуа Чэн отстранился в тот самый момент, когда они ещё не перешли границы невинности, и…просто начал готовиться ко сну. Это Се Лянь может сказать со стопроцентной уверенностью: он уже привык к этой почти что ежедневной рутине, так что мог безошибочно определить, что ни на какое продолжение ему рассчитывать не стоит. И это полностью сбивает его с толку. Но и настаивать на продолжении банкета у него не хватит никакой смелости. Так что Се Лянь просто делает то, что от него ждут, и быстро избавляется от мешающихся украшений, ложась обратно на постель. Ему даже больше не нужно приглашения, чтобы придвинуться ближе и позволить Хуа Чэну обнять себя, наслаждаясь теплом его тела и мягким ароматом. Неожиданностью становится нежный поцелуй в макушку, после которого Хуа Чэн утыкается носом в его волосы и прикрывает глаза. Это…странно, но отчасти даже мило. Се Лянь всё ещё чувствует быстрое биение собственного сердца и не до конца ушедшее из тела напряжение, но заставляет себя успокоиться и подумать. Хуа Чэн явно хотел его, — это было заметно по его нетерпению и быстрым поцелуям, — он даже отнёс его на руках до кровати, что было, пожалуй, самым смущающим за вечер, и он более чем мог не останавливаться и закончить начатое, взять то, что уже давно принадлежит ему, в каком бы то ни было смысле. Но он остановился, не стал продолжать и торопить события, словно всё ещё помнил первые страхи Се Ляня, даже если сам омега сегодня, фактически, дал ему зелёный свет. И такой жест с его стороны вызывает в душе Се Ляня безграничную нежность. Он глупо улыбается, прислонившись к чужой груди и чувствуя, как она мерно вздымается во время дыхания, и не может поверить в то, как же ему повезло. Попав в гарем и войдя в статус наложника, он и не представлял, что мужчина, которому он теперь принадлежит, будет относиться к нему с таким уважением и пониманием, с такой…нежностью, что Се Лянь в итоге сам захочет большего, захочет быть рядом с ним и дать ему то, что, как он чувствует, Хуа Чэн желает, даже если сдерживается и старается не демонстрировать так уж явно. И это ли не явный признак того, что он Хуа Чэну дорог, раз альфа волнуется о его состоянии? Раз подавляет свои желания в угоду желаний Се Ляня? Эти мысли заставляют его на мгновение задержать дыхание, а в груди расцветает осторожная надежда. Неужели…неужели он для Хуа Чэна кто-то больше, чем просто наложник? Что, если мужчина и впрямь рассматривает его, как будущего супруга? Нет, эти мысли слишком смелые, и говорить что-то наверняка ещё слишком рано. Хуа Чэн никак не обозначил свои намерения, поэтому Се Ляню нельзя строить каких-то ожиданий по этому поводу. К тому же, он не знает, как альфа ведёт себя с другими фаворитками, — может, он общается с ними точно так же, а Се Лянь уже напридумывал себе неизвестно чего? Нет, рано думать об этом. Рано представлять, как этот человек однажды подарит ему кольцо и предложит быть его супругом и императором. Се Лянь отгоняет эти мысли, пока они слишком прочно не укрепились в его голове, и придвигается чуть ближе, намереваясь, наконец, заснуть, и чувствуя, как его сквозь сон обнимают крепче, словно боясь отпустить. Он позволяет робкой улыбке коснуться своих губ и прикрывает глаза, ощущая лишь крепкие объятия и нежный запах роз, что уже почти впитался в его кожу.