Лучше

Есть ещё такие слова

От которых гудит голова,

От которых не спишь, не ешь,

Ощущая растущую брешь.

Как тяжёлые пузыри

Багровеют они внутри,

Словно в росчерке ножевом

На несчастном теле живом.

Например: “Его больше нет”.

Например: “Её больше нет”.

Например: “Их больше нет”.

А. Чёрный

      Взгляд фокусируется на запястье. Фокусируется — потому что мир конкретно поплыл после тех трех слов, переданных устами матери. Плачущей матери, но тогда личных слез не было, были слезы общие, и боль общая, и горе на один вечер неизбежно стало общим. Дальше — у каждого свое, а новым стало непонимание личного горя каждого. Это было, даже звучало сложно.       А на запястье едва заметный белый шрам, размером с отломившийся кончик короткого секущегося волоса. Размером с отломившийся кончик чужой покосившейся жизни — такой же короткой и мимолетной, такой же тонкой и хрупкой, как нить мойры. Фактически — шрам и был частью этой жизни. Смотреть на него невозможно. Слез спустя пару месяцев нет. Горе не лучше кровоточащей раны, но и оно подсохло. А в горле пересохло. Внутри какая-то непереводимая на человеческий язык агония. Мысли неизбежно возвращаются на целое множество лет назад.              Я тебя ненавижу.       Я тебя тоже ненавижу, дура тупая.              Драка, потому что друг друга, ну, честно, задолбали. По-другому дела решать невозможно, совершенно никак. На язык наложили дебафф — отняло способность говорить чистым русским языком (да ее и не было). Восторжествовал язык искрометной злости и грязных ругательств. На нем, в общем-то, они общались повсеместно.              Как ты меня задолбала.       А ты как будто лучше.       Иди к черту.       Сама иди к черту.              Дома, в парке, в магазине, в гостях, в ресторанах — да, повсеместно, везде, куда водили. Везде получали, в конце концов, профилактический выговор. Иногда и больше.       Щипались, кусались, бились: было много техник и боевых тактик. Драки оставляли последствия — в первую очередь, на теле. Знаки обоюдной ненависти — шрамы, из которых давно можно было составить азбуку.       Вот и сейчас она заново училась читать. Полупрозрачные на едва загорелой коже, белые, нетронутые солнцем черточки выглядели пугающе. Потому что были, фактически, искусством, вышедшим из-под острых ногтей другого человека. Значило ли это, что частичка ее была теперь в ней? На ее испорченной драками коже?              Дура, без тебя было бы лучше.              Что сказала тогда? “Лучше”. Скажи, стало ли в итоге лучше? И если да, то кому? Тебе или мне? Тебе лучше от того, что тебя нет? А мне лучше от того, что тебя нет? Слушай, а чего ты вообще добивалась, когда туда лезла? Неужели ты не знала, как это опасно? Неужели и мысли не допускала о таком исходе? Неужели и вправду думала, что так будет лучше? Ты дура, просто безмозглая идиотка. Это единственное, в чем я в тот день была права.       Ира не понимает, с кем ведет диалог в своей голове. Чудятся чужие ответы. Потому что она прекрасно знает, как ответила бы она. От чужого имени Ира отказалась в тот же вечер, как услышала те три слова. И от тех трех слов отказалась так же. В ее манямирке их не существовало. В ее манямирке:              Она ******       Ее не *****              В ее манямирке. А в ее сознании она жива. В ее сознании живут ее мысли. Она знает наперед ее ответы, и этого хватает, чтобы дать их самой себе. Если бы кто-то спросил саму Иру — она бы ответить не смогла. Если бы кто-то спросил ее, живущую в Ире… — Господи, нет, — прорезался голос в густой искусственной пустоте.       Выйти нужно было уже как семь минут назад — Ире не нужны часы, чтобы понять. Что-то или кто-то подсказывал изнутри. На выдохе страха перед своей темной душой она выбегает из квартиры, резкими движениями дрожащих пальцев проворачивая ключ в замочной скважине. Раз и зачем-то два. Немного отлегло.       Воздух соленый и горячий. Заходящее крымское солнце все так же печет, но Ира не носит головные уборы — предпочитает прятаться среди теней высоких кипарисов, сопровождающих ее везде, куда бы она ни шла. Под их покровительством дышалось легче. Мягкие объятия теней были, как ни парадоксально, твердым плечом в ее жизни.       Симеиз уже не радовал своими тропами, домами, людьми, да и своим существованием, в целом, тоже.              Конечно, здесь ведь нет меня.       Заткнись, прошу тебя, просто заткнись.              Они договорились встретиться у монаха. Как и всегда, впрочем. “Очень праведно” — так всегда говорила она, когда Ира шла встречаться с Марком. А еще она говорила, что имя у него дебильное, и это невероятно злило. Она вообще никогда не имела права лезть в ирину личную жизнь. И даже сейчас, ступая замызганными кроссовками с отваливающейся подошвой по нарышкинской гальке, Ира бесилась от этих воспоминаний. Раздражение, как ядовитый цветок, прорастало через тоску, стягивая ребра крепким жгутом. Ей бы хотелось сказать: “Твое имя, может, тоже не очень”, вот только вовремя вспомнила, что у нее имени больше нет.              В частности, благодаря тебе.       Хватит со мной разговаривать.              Телефон зазвонил, когда Ира остановилась, чтобы посмотреть в морскую даль и мысленно утопить в ней все деструктивные мысли. Ира не поняла, когда взяла трубку. Ира не поняла, что до нее пытаются донести. Ира смотрела далеко-далеко и была где-то там же. Ира была где-то под лопастями корабельного винта. Ира окаменела, как некогда окаменели монах, Дива и кошка. Из трубки раздавался голос:              Ты где, Ира? Я заждалась.        — Хватит, — твердым шепотом пресекает Ира. — Хватит меня донимать. — Ир, ты нормальная?       Ну, это совершенно точно был Марк. Почему-то способность разговаривать полностью растворилась в воздухе, вышедшим изо рта во время рваного выдоха. Слов больше не слышно, зато слышно гудки. Затем слышно, словно из-под толщи воды, собственный смешок, вроде как истеричный.       Все и так стало слишком сложным с того момента, а эти зависания с каждой неделей лишь сильнее трансформировали некогда сладкий мед в ныне неудобоваримый деготь. Это смешно. Марк на самом деле просто ублюдок, Ира это понимала прекрасно, но ей сил не хватало отказаться от единственного островка стабильности в своей жизни. Шаг ускорился непроизвольно. Неестественная улыбка застыла на лице.       Так она дошла до монаха, но у скалы не было совершенно никого. Точнее, вокруг было довольно много людей, поскольку летом их количество в Симеизе заметно возрастало, но Ира воспринимала их за белый шум — за подобие киношной массовки, которая играет лишь второстепенную функцию, находясь в тени главных персонажей. Одного из таких она искала глазами, но взгляд уже давно не притягивался к знакомой фигуре, как магнит. Все то, казалось, было утоплено ее взглядом в Черном море.       Она пытается позвонить — сама не зная, ради чего. Снова гудки. Снова собственный смешок, звучащий из-под толщи черной воды. Ну, что ж.       Ира сидит на круглой скамейке в скейт-парке рядом с Ленинским проспектом. Здесь много звуков: колеса ударяются о нагретые бетонные рампы, парни переговариваются в перерыве, малолетки смеются над чем-то глупым. Иногда Ире кажется, что она слышит даже ветер, шелестящий между кипарисовых ветвей. Только эта полифония перекрывается одной эфемерной фразой:              Имя он явно оправдал.              Ира ненавидит свои мысли. Ира ненавидит ее мысли. Ира ненавидит то, что сама — или не сама — синтезирует нечто, от чего потом очень больно и плохо. Теперь меж кипарисовых ветвей шепчет не ветер, а ее голос. И мир вокруг словно завершает очередную сессию своего существования. А рядом нет никого, совершенно никого, кроме идиотской, шумной и подавляющей массовки. Ни один человек в этом ПГТ больше не поможет ей. Даже Марк. Особенно Марк.       Жизнь совсем не меняется, когда тебе исполняется восемнадцать. Ире недавно стукнуло. Все, что поменялось — сейчас она легально сидит в ближайшем ресторане и напивается, потому что лучшей опорой и поддержкой не обладает. Ира еще держит связь с реальностью, зачем-то проверяет телефон на наличие уведомлений. В том числе и от придурка. Да, на этот вечер без имен. От этой мысли передернуло. Единственное уведомление, которое ей приходит — низкий уровень заряда аккумулятора. Она переводит свою побитую восьмерку в режим энергосбережения и забивает.       А дальше только пьет.       А дальше только тлен и пустота, и чем больше пьет, тем больше уходит внутрь себя, рискуя утонуть и остаться там — в лабиринте своего подсознания. А на самом деле ей даже весело. Так весело от того, что она не осознает себя, как личность, так весело от полной каши в голове, так весело от того, что хочется выблевать наружу кишки и внутренний голос, навечно принадлежащий ей, только ей одной. Но сейчас она молчит, и Ира счастлива, что она наконец заткнулась. Жить в теле, чьи мысли перестают принадлежать тебе, в теле, что медленно разлагается — страшно.       Страшно, когда каждый уголок в Симеизе неразрывно связан с ней. Страшно.       Ира выходит на Ленинский проспект. Ее шатает. Когда смотрит вниз, ей почему-то кажется, что юбка сейчас отрастет, как волосы в ускоренной в тысячу раз съемке, и навсегда укроет это место, а заодно и ее похоронит здесь, вместе с обрывками воспоминаний.       В этой чебуречной, которую сейчас едва видно в темноте мутным пьяным взглядом, они ели чебуреки, отказываясь дать друг другу попробовать другую начинку, а еще обзывая друг друга свиньями, что, в общем-то, близко к правде. А на той детской площадке играли с какими-то детьми. Это было с бабушкой. Это было так давно.       Ира издает нервный смешок, больше похожий на короткий стон о прошлом. Оборачивается — где-то там ели мороженое. Смотрит вперед — да и там тоже ели. Влево — там ходили на дурацкие “аттракционы”, единственные, которые можно здесь позволить. Пытались выиграть дешманский приз то в тире, то в рыбалке, где пластиковые рыбки уже давно разваливались напополам, а магниты заржавели. Там всегда было много детей. Там были редкие моменты единства, когда вдвоем им было весело.       Она ****** уже около семи месяцев назад, и Ире было крайне тяжело осознавать, что, куда бы она ни пошла, ее место ****** везде было недалеко. Потому что в поселке деться некуда. Среди большой и необъятной России она оказалась в заточении у своего же горя, у подножья коварной горы Кошки.       Ноги сами понесли ее туда. Здесь, впрочем, и так было довольно мало вариантов, куда пойти. Шаги, шаги, шаги, все ближе к роковому месту, к месту, где ей будет плохо и страшно. Ей и так плохо и страшно, а еще ей смешно. Ира не слышит голос внутри себя. Ире это нравится, и она хватается рукой за ветвь ближайшего кипариса на аллее, но она почти сразу выскальзывает из рук. Она проходит мимо памятника Ленину, смотрит на него презрительнее, чем обычно, и почти спотыкается, но все же держится.       Шаги, шаги, шаги. И вот она уже поднимается по лестнице, вырезанной прямиком в Диве. Держится за хилые перила. Шаги, шаги — и с каждым из них становится все страшнее и хуже. Темная пелена ночи накрывает, но не с целью приласкать, а с целью отнять остатки воздуха, закутать в ковер и вышвырнуть в море. Пару раз она почти падает, поскальзываясь на стоптанных каменных ступенях, но вовремя хватается за перила, и таким образом добирается до смотровой площадки наверху. На ней почему-то никого.       Здесь красиво. Может быть, даже романтично, если ты турист и ни о чем не догадываешься. Но какие бы жуткие случаи ни оскверняли это место, тут прекрасно. Может, когда-нибудь ее история тоже станет очередной крымской легендой, обрастет множеством выдумок и превратит ее в невиданную красавицу в развевающемся на морском ветру белом платье, что сбросилась со скалы вслед за своим любимым.       И никто не узнает, что на самом деле она просто безмозглая дура, которая так же, как Ира сейчас, напилась и посчитала хорошей идеей забраться сюда на слабо, потому что поспорила со своим дебильным хахалем-наркоманом.       Никто не узнает. — Ты безмозглая дура, слышишь! — истошно кричит Ира, в надежде на что-то непонятное ей же самой. — И я дура… я же ничего о тебе не знала!       В ответ тишина, только волны бьются о камни. Ира начинает плакать.       Ира начинает рыдать. — Насть… Мне тебя очень не хватает… Ира вздрагивает от внезапной судороги, от ночной прохлады, а еще ей кажется, что это земля начинает дрожать под ногами. — Спасибо, Ира, — Ира вцепилась в собственные плечи от переполняющего ее страха, глаза, наполненные слезами, зажмурились. Она качала головой из стороны в сторону, словно помешанная. Ей вдруг показалось, будто сама Дива под ее ногами обрела ее голос, а может это действительно было так. А может быть вся природа сейчас была ее пристанищем. Морские волны — ее мысли, скалы — ее тело, горные травы — ее волосы, пышные деревья — ее украшения, люди — ее погибель. Может, она не просто так слилась с природой в ту ночь. — Благодаря тебе у меня снова есть имя. Но в одном ты была не права. — В том, что без тебя будет лучше, я знаю!.. — Вовсе нет, — ее голос множился, заполнял пространство вокруг. Казалось, будто он объял собой весь Крым, весь мир, всю вселенную, — Без меня все будет так же, в глубине души ты и сама это знаешь. Просто в этом ПГТ все-таки есть один человек, который может тебе помочь. И это уж точно не я. Прошу, пойми, что я хочу тебе сказать. А меня ты больше не услышишь. Ира вцепилась в хилую металлическую ограду. Руки тряслись то ли от эмоций, то ли от перенапряжения. Хотелось содрать ногти о ржавые поручни, а слезы тем временем выжигали на лице шрамы боли. Она рывком опустила голову книзу, качая ей из стороны в сторону, будто это помогло бы очистить разум и оставить его в полной тишине. Шатало из стороны в сторону, Ира рассмеялась, думая о том, что она натуральная пьянь и не отличается от Насти ничем. ОНА НЕ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ НАСТИ НИЧЕМ. Совсем ничем… — Совсем ничем… — не своим голосом от заложенного из-за слез носа шепчет Ира, закидывая ногу на ограждение.       Им давно пора стать единым целым. Если бы они были им изначально — Ира не страдала бы так, как страдает сейчас, а Настя, может, и не умерла бы. Они умерли бы вместе. И изначально, с самого момента их зарождения, это было единственным правильным решением. Море волнуется раз. Она перебралась наполовину. Ветер развевает подол юбки. Море волнуется два. Волосы лезут в глаза. Она снова смеется. Море волнуется три, и кто-то хватает ее за плечи, прижимая к себе. — Ты что, совсем больная?       Ира смеется опять. Сил вырываться совершенно нет, поэтому она обвисает, позволяя человеку держать ее. Так непривычно слышать незнакомый голос, но так привычно, что он, как и все, звучит с укоризной. — Жить надоело? — а он продолжает отчитывать, будто не догадывается, что да, жить надоело.       Ира молчит. Он почему-то все еще держит ее, а ей смешно. Немного холодно, но так весело и глупо. — Слушай, — внезапно говорит она. — Тебя не Марк зовут? — Нет, — он звучит раздраженно и ставит ее на ноги, разворачивая лицом к себе, но продолжает держать за плечи на допустимом расстоянии, чтобы не вздумала сигануть. Ире нравится то, что она пьяно видит перед собой. В темноте совсем не разглядеть его лица, но почему-то заведомо Ира знает, что это точно не Марк — в каком бы то ни было смысле. И с ним, наверное, будет лучше. — Зачем тебе это? Ты что, пьяная? Господи… — Да так, — Ира усмехается. — Я просто помешана на именах.       Дива смеется вслед за ней.