Жизнь продолжалась

Ночью их выбросило в Синогаву, в район с широкими, просторными улицами, который час спустя превратился в мёртвую зону. Куроно носился по всей локации, словно гончая-медалистка, а потом, когда вокруг наконец поредело, остановился отдышаться и сжал пальцами безбожно саднящий бок. Ток крови бил по барабанным перепонкам. Вокруг что-то копошилось и куда-то ползло. Неподалёку, выбравшись из-под слоя бурой-зелёной жижи и оплавленных конечностей, привычно блевал Инаба. Вытирал мокрый, пожелтевший рот, лихорадочно искал шотган, запуская руки по локоть в какое-то дерьмо. Тротуар чернел под слоем человеческих тел. Неподвижные глянцевые бока бронекостюмов поблескивали, словно панцири насекомых. Като ползал на коленках по земле, собирал чьи-то мозги в черепную коробку, плакал и просил Ганца переслать их обратно. Куроно попытался поднять его, уговаривал положить труп на место — в то время как отсчет на таймере стремительно приближался к нулю. Като — за что его всегда уважал Кей — умел вовремя взять себя в руки. Когда знакомый голос достиг вменяемой части его сознания, он выпрямился во весь свой немаленький рост и невидящими от слёз глазами уставился в экран сканера, где по-прежнему горели несколько точек. Долго его уговаривать не пришлось. Като вытер лицо, прозрел и отправился всех спасать.   После зачистки в Синогаве Като напоминал бледного, прозрачного призрака. В душе Куроно что-то шевельнулось в тот момент. Должно быть, сострадание, определил он. Куроно вздохнул и подумал, что слишком любит Като, чтобы позволить ему жить с таким выражением лица.   В убогой квартире из мебели был только телек. Куроно слонялся в четырёх стенах, разглядывал разбросанные книжки с цветными картинками, шутки ради хотел предложить прочитать на ночь сказку про весёлую панду. Потом вспомнил, как Като, словно ребёнок, обрадовался тому, что его проводят до дома, вспомнил и прикусил язык. После миссий Куроно снимал напряжение самым простым и доступным способом. Адреналин зашкаливал до такой степени, что никаких порножурналов не надо было. Едва добравшись до дома и стянув наполовину костюм, он принимался лихорадочно надрачивать уже стоящий член. Като не сразу понял, что от него хотят. А когда понял, нахмурился и спросил: — Кей, прости, конечно, но ты педик? Куроно приуныл и даже обиделся: — Иди нахрен, я не педик. — Ты мой друг, и я приму тебя таким, какой ты есть. — Завали, Като, не педик я. Просто помочь хочу. Като смотрел на него пристально и долго, после чего уверенно кивнул. Куроно привалился к его широкой груди, нашарил ширинку и сунул руку в трусы. Стал елозить пальцами по мягкой, сморщенной плоти. В глаза Като он в этот момент старался не смотреть — боялся, что увидит в них, как рушится мир. Член Като слабо дрогнул, стал наливаться, толстеть и уже едва помещался в сомкнутой руке. Куроно зажмурился и полез к себе в штаны, но только широкая уверенная ладонь успела его перехватить. Като, как настоящий друг, решил отплатить услугой за услугу. — Ты же не против, Кей, правда? Куроно трахал чужую руку и сопел в подставленную шею. Като кончал бурно, громко, пачкая собственные и попутно чужие штаны. Куроно разглядывал кончики не самых свежих уже носков и не знал, о чём говорить. В таких случаях его всегда выручал Като. Но тот за последние три минуты не произнёс ни звука. На полу убогой квартиры пылились тетради и пенал, где-то в Синогаве патрульные машины расчищали проезжую часть. Жизнь продолжалась.