verre dans la bouche

время близится к полуночи. на улице – переполненные мусорные баки, пьяные мужики на лавках, трущиеся возле них помойные кошки. тускло светит единственная на всю квартиру лампочка. хотя, квартирой это явно не назовешь – 15 квадратов. ободранные стены, расшатанный темный стол, протекающий пустой холодильник. грязное постельное белье в каких-то пятнах – от еды или от крови. капает кран. стучат часы, своим ходом рифмуясь с головной болью. урчит живот – юля не ела уже дня три. девушка стоит в ванной, облокачиваясь на пожелтевшую раковину, и неотрывно смотрит себе в глаза. яркая обложка глянцевого журнала, пестрящая фотографиями, валяется на полу, разодранная в порыве гнева. кусочек блестящей бумаги с каким-то броский заголовком: "секрет успеха юлии пчёлкиной - отношения с майором громом?". мир вокруг постепенно сереет, сужается, стены гнутся, как ветви плакучей ивы на ветру. и юля остается один на один со своим отражением в мутном обшарпанном зеркале. наедине с пустыми, почти черными глазами. с разбитой и опухшей губой. со стекающей тонкой струйкой кровью на лбу. с темно-синим фингалом под глазом. в голове набатом стучит тиканье часов. звонок в дверь. стук-стук-стук. еще один звонок, уже более протяжный. пчёлкина недоуменно смотрит на проход, нахмурив брови, и кошкой крадется к рюкзаку. к ней обычно не заходили. юля морщится, вытаскивает из сумки перцовый баллончик и крепко сжимает его в руке. чувствует, как медленно накатывает паника. ноги становятся ватными, но голова безостановочно прокручивает варианты – гром, дубин, тот парень, которому она пообещала косарь, кто-то из бывших коллег, девушка с татуировкой, с которой они.. – да? – напряженно спрашивает пчёлкина, подойдя почти вплотную к входной двери. одной рукой держится за косяк, пряча единственное оружие самозащиты, а второй рукой сжимает хлипкий замок, выбить который не составит труда, наверное, никому. – ты мне может откроешь, а? – звенящий ледяной голос раскалывает воздух. юле кажется, что мелкие холодные церковные колокола пробивают дерево топором насквозь. она узнает этот голос из тысячи. – или мне тут всю ночь стоять? поспешно щелкает замок, и дверь распахивается, пропуская внутрь уверенную блондинку в форме. генерал-лейтенант мария архипова. и, когда юля встречается с ней глазами, паника накрывает уже с головой, окончательно, заставляя от страха забыть, как дышать: огромные черные зрачки в каемке тихого океана, шумное дыхание, запах спирта, сжатая челюсть, раздувающиеся ноздри. насмешливый взгляд, от которого хочется убежать куда-то подальше и согреться. от которого хочется отмыться, залезть в горячий душ и стереть собственную кожу в мясо. у пчёлкиной трясутся руки и немеют кончики пальцев – перцовка с металлическим стуком падает и откатывается куда-то в угол. проследив за упавшим баллончиком глазами, маша вновь поднимает взгляд на юлю. молчит. смотрит, как девушка прижимается к стене, как часто и тихо дышит. неспеша поворачивается, закрывая дверь на защелку. а потом резко швыряет юле в лицо какую-то газету. – читай, – пчёлкина сглатывает и моргает. края листов прошлись ей прямо по глазам. – ты меня слышишь плохо? читай, сука, вслух. голос юли срывается и рассыпается с каждой новой строчкой мелкими осколками стекла: "Юлия Пчёлкина — известная журналистка, отчаянно добивающаяся раскрытия правды. Она проводит расследования социальных и политических проблем Санкт-Петербурга. У Пчёлкиной сильный характер, она открытая, оптимистичная, смелая и легко располагает к себе окружающих. Готова рискнуть своей жизнью, чтобы помочь друзьям и близким, в том числе и знаменитому майору Игорю Грому в его расследованиях. Но что же скрывается за их "чисто рабочими" отношениями? Грома и Пчёлкину часто видят вместе, однако их встречи происходят совсем не в рабочей обстановке – романтические кафе, свидания на крышах домов, объятия в переулках. Наша редакция начинает догадываться, как именно независимая журналистка всегда находится в курсе событий". внутри что-то с треском обрушивается, оставляя ком в горле и дикий, животный страх. юля больно прикусывает щеку, пытаясь хоть как-то вернуть себя в адекватное состояние. но страх сжимает легкие, сокращает мышцы и заставляет сердце колотиться быстро, как колибри. – что скажешь? – тяжелая обувь маши будто разламывает пол. архипова выходит на середину комнаты, немного пошатываясь и с отвращением оглядывая помещение. – ну, что молчишь? давай, журналистка, ты у нас любишь, чтобы всё было по правде. мягкой походкой юля крадется ближе, неосознанно поднимая вверх руки. будто показывая, что она ничего не сделала: – маш, ты же знаешь, что это всё выдумки и жёлтая пресса, я бы никогда.. первый удар прилетает внезапно. архипова бьет наотмашь, вложив всю свою силу. впечатывает ладонь в щеку, с размаху, настолько жестко, что пчёлкина отлетает к стене, ударившись лбом об угол. лицо горит огнём, каждая косточка гудит, а в глазах хлопья слёз. мир заволакивает черными пятнами, как виньеткой на старых бабушкиных фотографиях. юля чувствует, как по лбу что-то течет – и вдруг смеется. беззвучно, прикрыв одной ладонью рот и откинув назад голову. как будто бы маша, как раньше, защекотала её или рассказала смешную историю из копилки "будни полиции". будто они снова вместе слушали музыку, готовили завтрак и нежно целовались перед сном. второй удар был ожидаемым. и отрезвляющим. это не смех – это истеричный вой. потому что "как раньше" осталось в прошлом. и, когда сидящей на полу пчёлкиной прилетает в живот тяжелый ботинок, та не удивляется. и боли тоже не чувствует. только где-то на периферии слышит неприятный хруст ребёр и ощущает тупой спазм. в ушах всё еще стоит собственный смех. маша резко хватает юлю за волосы, поднимая её на ноги и приближая лицо пчёлкиной к себе. – ты больная? на голову конченая? ты че, блять, ржешь, свинья? думала, что я не узнаю, как ты с громом трахалась, как последняя шлюха, на его обосранном диванчике? – ответа нет. маше сейчас бесполезно что-то отвечать. сжимаясь в комочек, юля хочет срастись со стеной. или стать маленьким котёнком, которого правда любят. спрятаться куда-то в коробочку, пить теплое молоко и млеть от ласковых прикосновений какой-нибудь старушки. выкинуть бинты и пластыри, перекись и заживляющие крема. хоть раз сказать твердое "отъебись", когда после очередного срыва маша извиняется. хоть раз сказать "нет", когда архипова без согласия пихает в юлю пальцы, другой рукой параллельно удовлетворяя саму себя. купить себе нормальную квартиру – деньги же есть. перестать голодать неделями, изнурять себя тренировками, резать плечи, расцарапывая их потом до того, что видна кость. сходить к психологу в конце концов. да вот только никак. архипова въелась язвами на теле, занимая собой все пространство, оставляя внутри плевки и горстки пепла. сжигая все хорошее. без нее нельзя. без нее начинается ломка. без нее юля не сможет жить. третий удар бледно-желтыми звездами катится по виньетке мира. в глаз. кулаком, размахнувшись, прямо в центр. кажется, что хрусталик мажется на расползающиеся кусочки, а сам белок взрывается, покрываясь мерзкими кровяными пузырями. мир вокруг застывает, картинка двоится, а глазницы кажутся пустыми. голова юли бессильно опускается маше на грудь – возможно, по старой привычке искать защиты в любимых руках, которые теперь бьют с такой жгучей ненавистью и силой. угасающим сознанием пчёлкина чувствует, как рука на затылке ослабляет хватку, уже аккуратно придерживая девушку. как её легкое от недоедание тело подхватывают и укладывают на кровать. как заправляют за уши ее волосы, проводят по горящей щеке, вытирают со лба кровь. и внутри расползается что-то такое тягучее, как мёд. теплое и радостное. родное. до боли, сука, родное. и уже почти забытое. и ей хочется прижаться к этим рукам ближе, обнять чужие колени. заплакать. по-настоящему заплакать, как не могла уже много-много лет. хочется ощущать осторожные поглаживания по спине, тонкие пальцы, зарывшиеся в красные волосы, спокойное дыхание на плечах. чувствовать себя любимой и нужной. нужной кому-то кроме бездомного кота, которого юля подкармливает на улице. чувствовать, что ценят, правда ценят, что гордятся успехами, что готовы всегда помочь, поддержать в любых ситуациях. потому что одиночество сжирало. но всё же люди сжирали куда больше – до крошки, до последней клетки, до самой маленькой косточки. грязными лапами добирались до нутра, разгрызая себе там путь. и мария архипова была первой, кто смог сделать это настолько чисто и аккуратно, что даже сама юля не поняла, как их отношения превратились в какой-то ад. и последнее, что пчёлкина услышала перед тем, как провалиться в темноту, было не признание в любви, не извинения, а ледяное, пропитанное ненавистью и истекающее ядом: "сдохни, мразь". юлия пчёлкина стоит в ванной, облокачиваясь на пожелтевшую раковину, и неотрывно смотрит себе в глаза. в пустые, почти черные глаза, в которых не осталось ничего. сломанные ребра не дают выпрямиться, волосы слиплись, глаз заплыл, а губа распухла. дрожащими пальцами она надавливает на живот, пытаясь нащупать место, куда накладывать повязку. кривится от боли, но давит еще сильнее. с улицы доносятся звуки сирены – пожарные, скорая, а может и полиция. полиция.. из горла вырывается смешок. полиция, блять. пьяные генералы-лейтенанты с сиренами раскатывают по городу на казенных машинах. пчёлкина смеется, представив эту картину. хватает воздух ртом, корчится от взрыва в ребрах, но не может остановить смех. много маленьких архиповых с бутылкой виски, за рулём, катаются по лего-сити. во лбу стреляет так, будто несколько пуль пробивают череп. грязные волосы падают красными сосульками на глаза – безумные, черные, смеющиеся глаза. юля перекидывает ногу через бортик ванной и включает воду, вывернув ручку с надписью "cold" на максимум. залезает под ледяные струи прямо в одежде: – тебе бы на северный полюс, архипова, ты же у нас тоже такая cold, – одними губами шепчет пчёлкина, обнажая в улыбке зубы. каждое движение отдается тяжестью в теле, безумным цунами слабости и опустошения. юля стоит, безвольно свесив руки. уже не смеется. и гипнотизирует ржавое лезвие, лежащее в распахнутом шкафчике. от холода не чувствует конечностей, и ватными пальцами тянется к кусочку металла. вертит его, рассматривает, проводит подушечкой указательного пальца по острию. капля крови медленно сочится из каппиляров и падает вниз, змеей уползая в слив. аккуратно, опираясь руками на бортик, девушка садится. холодный душ бьет по спине, мокрая одежда липнет к телу, ребра гудят. в ушах напряженно звенит – с похожим звоном мама в детстве мешала ложкой чай. а еще в детстве юля явно не думала, что ее будут убивать, искренне наслаждаясь чужой болью и бессилием. сначала привяжут к себе цепью, как дворового пса, впервые поверившего человеку, приласкают, покажут, что мир может быть хорошим, а потом будут методично избивать и трахать. зато сейчас в голове – пусто. ни-че-го. тишина. только что-то очень грустное и маленькое скребется внутри, пытаясь найти свет. что-то, что потерялось в бездонном лабиринте, как подопытная крыса, эксперимент над которой прошел неудачно. только хватит экспериментов. хватит всего этого. лезвие хоть и ржавое, но острое. юля пчёлкина режет себе вены на руках вдоль. раскрывая алый цветок мышц, видя сердцевину кости, заливая ванную кровью. голова начинает кружится, в глазах темнеет. и на кафеле появляется дрожащее, неровное красно-кровавое сердечко, выведенное слабой рукой. юля смотрит на это сердечко сухими глазами, не выражающими ничего. и на секунду вспоминает пропахший выпечкой фартук матери, щекочущую бороду отца, первый влог, набравший кучу просмотров, угорька с набитым ртом, протягивающего ей шаверму, рисунки димки, где она – рыжая гончая, и голубые, наконец-то нежные глаза архиповой. смотрящие на нее с такой любовью, которую не удержать внутри, не выразить словами. такая любовь, которая сродни закату на берегу моря, ливню в жаркий летний день, букету цветов, теплым булочкам из пекарни, домашней еде, пению птиц утром. такая любовь, которой в реальности не существует. и юля перерезает себе горло, глупо улыбаясь.