Белоснежная лента тоже в крови

Утро было серым, как отвар из дешёвого риса. Се Лянь шёл по тропинке, петляющей через деревню, с большой корзиной за спиной и палкой для подбора мусора в руке. Выглядел он почти как добрый старичок, только моложе, ему же всё-таки семнадцать, и… всё такой же печально-прекрасный. — Вот это лук, — пробормотал он, поднимая выцветший кусок ткани. — В смысле, не растение, а одежда. Так ты говорила? — Ага, — кивнула, подпрыгивая рядом. Я вообще похожа на пушинку с характером: белое ханьфу, серебристые волосы, слегка недовольное лицо. — Только не переусердствуй, а то подумают, что ты стал эмодзи. — Эмо… кто? — переспросил Се Лянь, немного растерянно, но с уже привычной мягкой улыбкой. — Эмодзи! Маленькие лица, которыми выражают чувства! Ну, типа вот это твоё лицо сейчас, — взяла палочку и быстро нарисовала это на земле кружок, две точки как глазки и рот прямой черточкой. — Только в реальности, — я фыркнула и, подпрыгнув, вытащила из кучи мусора вполне себе пригодную для жизни чашку. — О, лут нашла! — Лут? — он замер. — Добыча! Пригодные вещички! Всё, что можно юзать или продать, — я гордо подняла чашку над головой, как трофей. — Ты как, догоняешь мой вайб? — Пытаюсь, — кивнул он, осторожно поправляя корзину на спине. — Но, честно говоря, у меня от этого вайба иногда баги случаются. — Ха! Ты только что сказал «баги»! — мои глаза засветились, будто я выиграла джекпот. — Я… э-э… это была случайность, — сказал Се Лянь с тем самым выражением лица, которое называют «полная уверенность на нуле, но пытаюсь не показать». Мы шли вдоль ручья, в котором кто-то вымыл рис, кто-то оставил скорлупу, а кто-то, кажется, и вовсе весь день варил зелье «Как не умереть от голода». Я резво перебегала от одной кучки к другой, иногда утаскивая что-то полезное и пряча в свои просторные рукава. — Ты знаешь, я думал, будет хуже, — Се Лянь вдруг остановился и посмотрел в сторону горизонта, где смутно маячил храм с полуразвалившейся крышей. — А оно просто… не слишком хорошо. Но как будто по-земному стабильно. — Это ты сейчас грустную цитату кидаешь или серьёзно философствуешь? — прищурилась я, кладя очередной «улов» — старую ложку — в его корзину. — Хм… Скорее всего — оба, — ответил он, задумчиво смотря на небо. — Или как ты говоришь… «репост с мыслями». — О май гад, ты уже становишься ходячим мемом, — захихикала в ответ на его слова. — Скоро начнёшь говорить «краш» и «токсик», я прям чую. — А разве не «краш» — это то, что я чувствовал, когда увидел… — он замолчал, внезапно осознав, что рот опережает сознание. — Стоп. Ты сейчас что сказал?.. — я застыла, поворачивая голову в его сторону. — Ты про кого, принцесса вечной неловкости? — Я… просто повторил… — пробормотал он, внезапно увлекшись отрытием палкой крышки от старого горшка. — Сленг тренирую, как ты просила. Вот, всё, «краш» — закрепил. — Угу-угу, — подозрительно глядя на него, фыркнула. — Всё, ты попался. В следующий раз будем учить, что такое «шипперинг». — Ши… — он даже не стал заканчивать, поняв, что это снова ловушка. На поляне рядом заблестела какая-то монетка. Я быстро рванула к ней, как кошка на звук банки с кормом. — Лут лвл ап! — воскликнула, поднимая находку. — Эй, может, на вечерний рис хватит! — А если добавить к нему вчерашнюю редьку… — Се Лянь подумал вслух, и лицо у него засияло, как у студента, нашедшего последние сто рублей до стипендии. — Жизнь — это всё-таки не баг, а фича. — Вот это ты сейчас сказал! — одобрительно хлопнула я в ладоши. — Я горжусь тобой, мам. — Не называй меня мам, — вздохнул он, но беззлобно. — Я и так чувствую, как старею от каждого твоего нового слова. — Ага, и выглядишь на все свои тыщу лет… Но всё равно клёвый. Погнали, мам, у нас ещё пара мешков впереди! Хижина стояла на краю деревни, как старый дед у забора: вся в щелях, немного перекошенная, но упорно не падающая. Крыша держалась на силе воли и одном упрямом гвозде. Мы с Лянем ввалились внутрь, чуть не разнеся дверь — она издала скрип, который, кажется, был последним в её жизни. — Уютненько, — заметила я, отряхивая рукав. — Почти как у нас, только хуже. И пахнет, как будто кто-то варил лапшу из носков. Се Лянь молча осмотрелся, потом опустился на пыльный, но ещё живой циновочный мат. Под его весом мат вздохнул так, будто ему снова вспомнили, что он существует. — Здесь раньше была лавка целителя, — сказал он тихо. — А теперь тут только духи и тараканы, — я пнула валявшийся под ногами ящик. — Ну, может, и парочка забытых секретов. Давай, философ, выкладывай свои древние мудрости, пока крыша не решила сделать нам сюрприз. Се Лянь кивнул и провёл пальцем по стене, где виднелись выцарапанные иероглифы. Словно нащупывая воспоминания, он начал: — «Когда цветок падает, он не жалеет о ветре. Ветер не помнит цветка. Но весна помнит обоих.» Я приподняла бровь. — Это что было? Поэзия, предсмертный твит или репост из «Цитат великих богов»? Он чуть усмехнулся: — Это надпись, которую наставник повторял. Я до сих пор не понимаю её до конца. — Ладно, — я села рядом, поджав ноги. — Давай разберём. Цветок — это кто? Я? Ты? Редька из вчерашнего супа? — Цветок — это то, что уходит. А ветер — то, что уносит. Вроде бы так. А весна… она остаётся. Я поджала губы, кивнула: — Окей, значит, цветок — это твоя божественная прошлая жизнь, ветер — твои провалы, а весна — я. Всё, гениально, можно в паблик. А вообще, Лянь, у тебя стиль — будто старинный дед ведёт телеграм-канал. Он рассмеялся впервые за день — настоящий, тихий смех, как шорох листьев. — А ты, выходит, модерируешь этот канал? — Ещё как, — гордо сказала я. — Я вообще — движущая сила сюжета. Без меня ты бы до сих пор философствовал на помойке. — Может быть. Но с тобой я философствую в хижине. Прогресс? — Очевидно, — кивнула. — Осталось только найти артефакт, спасти мир и не спалить хижину своим вайбом. Тут с потолка капнула вода — прямая, как судьба. Мы оба посмотрели вверх. — Ну всё, — сказала я. — Это знак. Судьба хочет, чтобы мы спасали мир снаружи.