Белоснежная лента тоже в крови

Утро началось с того, что я проснулась когда по моему лицу ползло что-то холодное, мокрое и на редкость наглое. Я приоткрыла один глаз. Прямо перед моим носом сидела та самая ледяная жаба и смотрела на меня взглядом, полным глубочайшего философского смысла. Или это она так на завтрак намекала? Сложно сказать. — Слышь, отвали, — пробормотала я, пытаясь отодвинуться. — Ты не котик, чтобы по морде ползать. Ты жаба, веди себя прилично. Жаба, естественно, проигнорировала. Она лишь надула щеки и издала тихий, похожий на скрип старого сундука, звук. Се Лянь, уже бодрый и собранный, сидел у потухшего костра и чинил нашу корзину. Увидев, что я в сознании, он кивнул в сторону жабы. — Кажется, она к тебе привязалась. — Да я в курсе, — села я, отряхивая ханьфу. — Она ко мне с того самого падения прилипла, как банный лист. Думала, отстанет, а нет, я теперь официально мамаша амфибии. Мы с Лянем уже неделю таскали этого «ледяного гостя» с собой. Выглядело это, конечно, сюрреалистично: два бомжа с корзиной хлама и жаба, которая передвигается с таким видом, будто она наш менеджер по логистике и крайне недовольна маршрутом. Я пыталась придумать ей имя. Вспомнила, что когда-то хотела себе красивое китайское, но благополучно забыла его, потому что забила. В конце концов, «Жое» тоже норм. С жабой вышла та же история, все попытки назвать ее что-то вроде «Линь» или «Юй» провалились с треском. Мозг отказывался это запоминать. В итоге я ее окрестила так, как подсказала душа. — Иди сюда, Кринжола, — позвала я её. Жаба (теперь Кринжола) медленно развернулась и поползла в мою сторону. Се Лянь поднял бровь. — Кринж… что? — Кринжола. Ну, потому что вид у неё вечно такой, будто она наблюдает за тем, как кто-то публично обламывается. Кринжует, короче. Я сунула Кринжолу в свой просторный рукав, откуда тут же раздалось неодобрительное кряхтение. Се Лянь покачал головой, но улыбка тронула уголки его губ. — Твои способности к наименованию… уникальны. — Спасибо, мам, — бодро ответила я, поднимаясь на ноги. — Погнали на промысел. Челлендж на сегодня: найти хоть одну целую пару ботинок и не сдохнуть со скуки. И наш «промысел» — это был целый священный ритуал. Мы обходили окрестности деревень, помойки, заброшенные поля — всё, где люди могли что-то обронить или выбросить. Се Лянь с его палкой-посохом для мусора выглядел как аскет-отшельник, одержимый странной экологической миссией. Я, прыгающая вокруг и выкрикивающая сленг, как его неадекватный юный помощник. А Кринжола, высунувшая голову из моего рукава, завершала картину, добавляя ей ощущения сюрреалистичного душевного расстройства. — О, лут! — крикнула я, вытаскивая из-под куста слегка помятый, но целый деревянный гребень. — Апгрейд для прически! Се Лянь аккуратно положил его в корзину. Он всегда всё аккуратно складывал. У него был свой метод: тряпки к тряпкам, дерево к дереву, металл к металлу. Наш скарб напоминал музей нищеты, каталогизированный педантичным богом. — Смотри-ка, — он наклонился и поднял с земли монетку. — Медь. Хватит на пару лепешек. — Лепешки — это шик, — с важным видом констатировала я. Из рукава послышался булькающий звук. Я почёсывала жабу за загривком, и она, кажется, это одобряла. Дома у нас не было, поэтому домашним животным она быть не могла. Она была «походным животным». Нашим талисманом неудачи, который, впрочем, начал приносить какую-то странную удачу. С тех пор как Кринжола с нами, мы стали находить больше монет и меньше гнилых овощей. Шли мы, как обычно, болтая о разном. Вернее, болтала в основном я. Се Лянь слушал, изредка вставляя реплики. И вот, в очередной раз, пытаясь объяснить ему значение слова «хайп», я столкнулась с загадкой. — Ну, хайп — это когда все о чем-то говорят, все в теме, все волнуются. Как… ну, как в столице, когда проходят большие праздники, все толпятся, шумят. — А, — кивнул он. — То есть, ажиотаж. — Ну да, типа того. Только хайпом это называется. Запомнил? Хайп. — Хайп, — повторил он за мной, и в его глазах было понимание. Так, в разговорах о хайпе и ажиотаже, мы и не заметили, как вышли на окраину очередной деревни. Местные, завидев нас, уже не шарахались как от чумы, а смотрели с любопытством. Двое бродяг с корзиной и жаба в рукаве — это всё-таки немного забавно. Возле колодца мы устроили привал. Я вытащила Кринжолу и посадила её на камень. Она сидела, важная, и грела свою ледяную шкуру на слабом солнышке. — Слушай, а почему это у меня в башке не залипает? — спросила я наконец, разламывая пополам нашу скудную лепёшку. — Ну, эти твои слова. «Почтение», «смирение», «благоговение»… Я же в контексте вроде шарю, о чём ты. А через пять минут, бац! и нет. Как будто их кто-то ластиком стирает. Се Лянь задумался, тщательно пережёвывая свой кусок. — Не знаю, — честно признался он. — Ты пытаешься, слышишь их, понимаешь суть… но они не остаются. Они скользят по поверхности сознания и улетучиваются. В отличие от… других знаний, — он имел в виду мой родной сленг, который сидел во мне намертво. — Ну да, «хип-хоп», «краш», «рофл» — вот это вот всё, намертво, — фыркнула я. — А тут какая-нибудь «благодать» и всё, испарилась. Может, это ты как-то не так вкладываешь? Недостаточно хайпово? Он посмотрел на меня серьёзно, без тени насмешки. — Нет, я думаю, твой ум… он просто устроен иначе. Он отбрасывает то, что кажется ему лишним. Как дерево, которое впитывает только нужную ему воду. А старые слова… они для тебя как солёная вода. Не усваиваются. Меня это объяснение, в общем-то, устроило. Ну не впитывает моя голова эту архаику и не надо. Зато я могла с одного взгляда определить «апгрейднутую» вещь в куче хлама, и это было куда полезнее. — Ладно, идём дальше, гурман-сан, — поднялась я, сметая крошки. — Надо найти, где тут у них тутовая роща. Говорят, там можно ягод… э-э-э… набрать. Вот чёрт, опять это нормальное слово выскочило, сейчас испарю. — «Набрать»? — переспросил Се Лянь, и в его глазах мелькнула редкая проказливая искорка. — Держись за него! Не отпускай! — Да щас, щас, улетело уже, — махнула я рукой. — Короче, пойдём ягод на… на… нахаваем! Вот! Всё, это осталось. — «Нахаваем», — кивнул он, смирившись. — Понял. — И не пытайся меня переучить, всё равно забуду. Моя оперативка только под мемы заточена. — Под… что? — Вот именно, — торжествующе сказала я и потянула его за рукав, оставляя Кринжолу допивать солнечные лучи. Наша решимость «нахавать» ягод привела нас в тутовую рощу, которая оказалась на удивление живой. Ягоды висели тёмные, сочные, и мы с жадностью набросились на них. Кринжола, проявляя неожиданную активность, сползла с моего рукава и начала ловить языком мух, круживших вокруг сладких плодов. Зрелище было то ещё: божество в отставке и оживший артефакт, объевшиеся тутовником, и жаба, практикующая высший пилотаж в ловле насекомых. — Знаешь, — сказала я, облизывая пальцы. — А жизнь-то налаживается. Еда есть, крыша над головой в виде неба, есть ма… кхм… есть ты. И есть Кринжола. Всё, полный комплект для счастья. — Комплект для счастья, — повторил Се Лянь, и в его глазах плескалась тёплая грусть. — Да, пожалуй, так и есть. — Вот видишь! А ты всё про ошибки да про наказания. Иногда надо просто жить: искать лут, есть ягоды и давать имена жабам. Это и есть главный квест. Мы пролежали в роще до самого вечера. Потом, довольные и липкие от ягодного сока, побрели искать место для ночлега. Кринжола, наевшись мух, заснула у меня в рукаве, изредка вздрагивая во сне. Вечер мы провели у небольшого костра на заброшенном поле. Се Лянь чинил какую-то найденную плетёную сумку, а я гладила Кринжолу по спине и смотрела на звёзды. — Эй, Лянь. — А? — А ведь неплохо у нас выходит, да? Он отложил сумку и посмотрел на меня. В свете огня его лицо казалось мягким и почти беззаботным. — Да, Жое, неплохо.