Лесная Скрипка

Прошло семь долгих лет. Лаборатория изменилась, как и мы. Но она всё ещё была холодной, тёмной клеткой, запертой для нас навечно. Время здесь не ощущалось как за её пределами. Минуты тянулись вечностью, а дни исчезали, сливаясь друг с другом в бесконечный круг боли и страданий. Мы повзрослели. Наши тела стали крепче, измождённее, покрытые шрамами от бесчисленных опытов. Каждый из нас испытывал всё более жестокие пытки — учёные, казалось, потеряли всякий интерес к осторожности. Нас проверяли на прочность, доводя до предела. Но, несмотря на это, мы были живы. Мои крылья, которые когда-то были чужеродной, болезненной добавкой к моему телу, теперь стали частью меня. За эти годы я научилась контролировать их. Они окрепли, взращенные через боль, пытки и электрошоки. Я училась летать втайне от всех. Летать ночью, когда все спали, паря в своей камере, даже если это было всего несколько секунд. Это было моим маленьким секретом. Моей надеждой. Единственной. Даже Вириция не знала о моём умении. Она не видела, как я изо дня в день укрепляла свои мышцы, тренировала крылья, осторожно двигая ими, чтобы не привлекать внимания. Мне пришлось научиться скрывать это даже от тех, кто был мне ближе всех. — Вставай, 013! — холодный голос Мадам Эрбо раздался за дверью камеры. Меня вырвали из сна. Даже спустя столько лет её голос по-прежнему вызывал во мне волны отвращения и страха. Я приподнялась с пола, чувствуя, как боль пронизывает моё тело. Ошейник на моей шее теперь был частью меня, как и крылья. Электрошоки стали постоянными спутниками, наказывая за любую малейшую непокорность. — Уже утро? — хрипло спросила Вириция, просыпаясь рядом. Она выглядела старше, её живой глаз стал глубже, его разноцветный зрачок, меняющийся в зависимости от настроения, теперь чаще светились мраком и грустью. Потеря глаза, произошедшая семь лет назад, оставила на ней неизгладимый след, не только физический, но и душевный. — Вставай, нам снова предстоит пережить очередной дерьмовый день, — ответила я с натянутой усмешкой, помогая ей подняться. Камера была такой же, как и всегда — холодный бетон, запах сырости и одновременно стерильности, противный белый свет от ламп в коридоре, что слепили глаза и раздражали своим журчанием. Но для нас это стало нормой. *** Сегодняшний день начался как все остальные. Завтрак — водянистая каша, сопровождаемая недовольными взглядами учёных. Их лица стали ещё жестче с годами. Для них мы были просто ресурсом для опытов, расходным материалом. Они стали меньше говорить, реже высмеивать нас — казалось, они считали нас настолько незначительными, что даже унижать стало бессмысленно. В камере напротив, Касси и Кеннеди тоже встали. Мы с ними поддерживали друг друга, сколько могли, но даже наши дружеские связи ослабли под грузом лет и страданий. Касси изменилась: её кожа с пятнами, когда-то мягкая и нежная, теперь покрылась шрамами от ожогов и ран, её лицо выражало постоянную усталость. Кеннеди был тихим, сдержанным, но его глаза всё ещё горели чем-то, что я не могла точно определить. Возможно, это была надежда. Мадам Эрбо прошлась по коридору, любуясь измученными мордами своих созданий. Её высокие каблуки гулко стучали по бетону. — Сегодня будет важный день, — она улыбнулась, но её улыбка была ледяной. — Для всех вас! — громко сказала она, чтобы все эксперименты в камерах этого коридора её услышали. Её слова заставили меня насторожиться. Они всегда играли с нами, как с игрушками, но что-то в её тоне заставило меня почувствовать нечто зловещее. — В чём дело? — спросила я у Вириции, пытаясь не выдать тревогу в своём голосе. Эрбо услышала мой вопрос и посмотрела на меня долгим взглядом, словно размышляла, стоит ли говорить мне правду. — Сегодня мы проверим пределы вашей выносливости, — ответила она холодно. — Посмотрим, насколько вы приспособлены к тому, что с вами сделали. Меня охватил холодный ужас. Я знала, что они увеличили интенсивность экспериментов за последние месяцы, но пределы? Что они планировали сделать на этот раз? Я обменялась взглядами с Вирицией. Её лицо побледнело, и её здоровый глаз приобрёл болезненный жёлтый оттенок — цвет страха. — Будь готова, — прошептала я ей, стараясь удержать в себе дрожь. — Что бы ни случилось. *** Эксперименты действительно стали хуже. Мадам Эрбо и другие учёные проводили на нас всё более жестокие опыты. Электрошоки, резкие порезы, странные вещества, которые они вводили в наши тела, вызывали невообразимую боль и галлюцинации. Я видела, как Вириция едва не падала в обморок, как кто-то бился в конвульсиях на холодном полу. Но хуже всего было осознание того, что конец этих пыток был далеко не близок. Вечером нас вернули в камеры. Я рухнула на пол, изнеможённая и вся в холодном поту. Крылья снова сжались за спиной, напоминая о себе тупой болью. Но сегодня, несмотря на усталость, я почувствовала что-то странное. Мои крылья дрожали. Я давно уже научилась их контролировать, но теперь они будто жили своей жизнью, трепетали, словно пытались мне что-то сказать. Я встала, проверяя, нет ли поблизости учёных, и оглянулась на Вирицию. Она спала, её дыхание было прерывистым и тяжёлым. Тихо, чтобы не разбудить её, я отошла от стеклянной стены, которая отделяла нас от коридора, и осторожно развела крылья. Мышцы натянулись, перья затрепетали, как никогда прежде. Я почувствовала, как подо мной будто исчезает пол, и я поднимаюсь над ним, едва касаясь носками ног поверхности. Моё сердце заколотилось быстрее. Я летала, в первый раз чувствуя себя не в своей камере, а в этом холодном, бетонном мире. Парить стало моим единственным убежищем. Но никто не должен был узнать. Даже Вириция. *** День за днём я продолжала тренироваться, скрывая своё новое умение от всех. Мы жили в страхе, что следующий эксперимент может стать для кого-то из нас последним, но в глубине души я знала, что мой побег уже не за горами. И когда я сделаю этот шаг — я унесу их всех с собой. *** Эксперименты на выносливость были не просто мучительными — они стали нашим самым страшным кошмаром. Учёные подвергали нас испытаниям, о которых невозможно было даже подумать, когда нам было по одиннадцать. Теперь же, в восемнадцать, наши тела всё чаще ломались под их натиском, а души тонули в безысходности. Нас заставляли терпеть всё. Мы проводили дни и ночи в ледяных камерах, где даже дыхание замерзало в воздухе, превращаясь в облака инея. Наши пальцы и ноги онемевали, а губы трескались до крови. Мы сидели на холодном полу, прижимаясь друг к другу, пытаясь согреться хоть капелькой тепла от собственных тел. Но холод — это было ещё полбеды. Однажды, они заперли нас в жаркой камере, где стены дышали жаром, словно находились в самой сердцевине пламени. Кожа горела, воздух был настолько плотным и тяжёлым, что казалось, будто его недостаточно, чтобы дышать. Особенно сильно страдали Касси и другие сущности с её цветом кожи. Их тёмные тела покрылись волдырями, а губы трескались, и кровь сочилась на горячий камень. Касси ослабела, но никогда не жаловалась. Однако в её глазах я видела отчаяние. — Я не выдержу, — прошептала она однажды, когда нас, изнемождённых и измученных, вернули обратно в камеры. — Мы все не выдержим, если это продолжится, — ответила я, стараясь скрыть страх в своём голосе. Моё тело всё ещё дрожало от лихорадки после очередного эксперимента. Каждое новое испытание подтачивало нас изнутри. Нас лишали воды на несколько дней, следя, как наши тела иссушались, как пересохшие пустыни. Они измеряли каждый наш шаг, каждую реакцию, фиксировали моменты, когда наши тела начинали сдавать, чтобы лучше понять пределы наших возможностей. Они пытались выяснить, как долго мы могли продержаться на грани жизни и смерти. Это были не просто эксперименты — это были издевательства. Но самым страшным оказалось другое открытие, сделанное учёными. Среди нас, из более чем двухсот экспериментов, только двенадцать оказались способными к продолжению рода. Это открыло новый виток мучений. Из дюжины "плодородных" были и Вириция, и Касси, и Кеннеди. Это открытие было восхитительным и ужасным одновременно. *** Когда я впервые узнала, что Вириция может быть способна к продолжению рода, я не могла поверить. Этот факт перевернул всё моё понимание того, что с нами делали все эти годы. Её возможность родить ребёнка в этих условиях была не только чудом, но и проклятием. Теперь трое тех, кто был мне дороже всех, оказались в центре внимания учёных. Вириция, Касси и Кеннеди… они стали объектами для более тщательных исследований, более жестоких пыток. Каждый их шаг теперь был под пристальным наблюдением. Мадам Эрбо больше не смеялась над нами — теперь она изучала нас с внимательностью хищника, готового к атаке. Однажды, когда я сидела в углу камеры и наблюдала за тем, как учёные снова осматривали Вирицию и брали у неё анализы, я почувствовала, как на меня накатывает волна тошноты и ужаса. Они видели в моей сестре не просто эксперимент, а что-то большее. Я видела, как их глаза блестели холодным огнём, когда они обсуждали её потенциал. — Это будет интересное будущее, — прошептала Мадам Эрбо своим коллегам, не подозревая, что я слушаю их. — Если всё пройдёт по плану, мы сможем создать целое поколение "успешных" опытов. Вириция сидела молча, её руки дрожали, но она не произносила ни слова. Она знала, что если покажет слабость, это только усугубит её страдания. Но я видела, как её здоровый глаз менял цвет с тревожного жёлтого на мрачный серый — она устала. Той ночью, когда нас вернули в камеры после очередного ужасающего дня, я не могла уснуть. Я лежала на полу, наблюдая за Вирицией, которая уже давно спала. Её дыхание было прерывистым, как у того, кто видел слишком много кошмаров, но не мог проснуться. Крылья на моей спине снова начали трепетать, как всегда, когда я чувствовала тревогу или ярость. Я встала, подошла к стеклу и посмотрела на Касси и Кеннеди. Они тоже спали, исчерпанные и уставшие. Их будущее теперь тоже находилось под угрозой. Я не могла допустить, чтобы с ними произошло что-то непоправимое. Но ещё сильнее меня тяготило другое чувство. Осознание того, что я сама оказалась бесплодной. Учёные провели на мне множество проверок, которые показали, что я никогда не смогу иметь ребенка. Если мир за пределами лаборатории существует, то там, это, возможно, было бы трагедией, но здесь… здесь это стало облегчением. Я не могла представить, чтобы ещё одна жизнь прошла через этот ад. Однако вместе с этим меня разрывало от страха за Вирицию. Она и Кеннеди были "здоровы". Они могли создать жизнь. А это значило, что их жизнь в этом аду теперь находилась под ещё большим контролем. Я видела, как они украдкой обменивались взглядами. Как нежность между ними, которую они хранили все эти годы, превращалась в нечто большее. Но теперь, эта любовь могла стать смертным приговором. Любовь, которую мы когда-то с Полиной не смогли сохранить, стала для Вириции и Кеннеди ещё более опасной. — Мы должны что-то сделать, — прошептала я себе. — Но что? Как я могу защитить их? Мои крылья снова дрогнули за спиной, и я почувствовала, как страх и беспомощность вновь захватывают меня. Я должна была найти способ. Я должна была их спасти.